Роберт Геррик, английский поэт 17 века. Часть 2

Любовь и свадебные обряды в поэзии Роберта Геррика


Роберт Геррик прожил 83 года, длившихся от конца правления королевы Елизаветы I, когда Шекспир писал и играл свои пьесы, до периода Реставрации, когда на книжных прилавках появился «Потерянный Рай» Мильтона. Поэтому можно с полным правом назвать поэта последним «елизаветинцем» из-за его беглого музыкального стиха, его пасторальных и любовных сюжетов, написанных в классической манере, его языка, свободного от интеллектуального тщеславия и привлекающего нас своей юношеской наивностью. Прямота его поэтической речи заключает в себе ясное и простое течение его мыслей, чуждых какому-либо мистическому обрамлению.
С другой стороны поэзия Геррика – это следующий этап развития английской литературы, переход к барочным формам, в которых появляется некоторая фрагментарность описаний, внимание к мелочам и изощрённость поэтических форм. Не следует рассматривать Геррика как анакреонтического певца, беззаботного автора пасторалей, или как фривольного автора любовной лирики позднего Ренессанса. Геррик серьёзен в своей поэзии, он более глубок, чем кажется нам сквозь его маску классических форм и буколических аллегорий.
Сплотившись вокруг Бена Джонсона, английского поэта и одного из трех крупнейших, наряду с Шекспиром и Марло, драматургов елизаветинской эпохи, молодые поэты: Томас Кэрью, Джон Саклинг, Ричард Лавлейс и другие – демонстрировали любовь к античности и лёгкий, тщательно отделанный стих, насыщая свою поэзию светским началом, игривостью и любовными мотивами. В этот поэтический кружок вошёл и молодой Роберт Геррик, чья лирика, однако, была лишь внешне похожа на беззаботные стихи его новых друзей – «поэтов-кавалеров». «Роберта Геррика, – отмечал крупнейший специалист по английской поэзии XVII в. А.Н.Горбунов, – быть может самого верного из «сыновей Бена», обычно тоже причисляют к кавалерам. Его поэтическая манера, действительно, близка этим поэтам, хотя в целом его творчество не вмещается в узкие рамки придворного искусства» .
Никто из поэтов той эпохи не писал так неизменно свежо, с таким разнообразием форм описаний природы, любовных переживаний, окружающей его сельской жизни, и таким мелодичным языком. Сомерсет Моэм, сам прекрасный стилист, в своей книге «Подводя итоги» отметил, что «в английской литературе трудно найти более одарённого поэта, чем Геррик» .

Книга Геррика «Геспериды» – одна из самых интересных и необычных стихотворных сборников в истории английской поэзии. Геррик словно набросал в шкатулку (как ювелир) камни различной огранки, формы, стоимости. И все они лежат там перемешанные. Начиная читать книгу, мы как бы достаём по одному каждый их этих 1400 камней, среди которых есть бриллианты чистейшей воды и прекрасно обработанные рубины, изумруды, топазы, больших и малых каратов, сверкающие всеми своими гранями, в которых отражается созданный поэтом удивительный и разнообразный мир. В его шкатулке также найдутся аквамарины и нефриты, опалы и ониксы, хризолиты и бериллы. Но среди этого богатства можно встретить простые кварциты, обычный хрусталь и даже бисер и стеклярус.
В течение веков критики не считали «Геспериды» единым целом, а просто хаотичным сборником различных по характеру и темам стихотворений. Английский поэт Томас Элиот называл Геррика «малым поэтом», отмечая при этом, что «если говорить о поэзии Геррика, то в его стихах не существует какого-либо непрерывно осознаваемого замысла» . Однако современные исследователи творчества Геррика приходят к выводу, что «Геспериды» следует рассматривать во всей их полноте, поскольку поэт сознательно придаёт им форму «традиционной книги эпиграмм», и считают, что поэзию Геррика «следует читать в тех границах, которые он сам очерчивает» . Энн Бейнс Койро подчёркивает уникальный характер созданной Герриком книги: «Роберт Геррик является единственным ренессансным поэтом, который собрал вместе все произведения, написанные за свою жизнь в одну безупречную, собственноручно представленную и саму себя представляющую книгу» .
Внимательно изучая «Геспериды», мы можем увидеть, что Геррик серьёзный и значительный поэт, и характеризовать его творчество как «малое» совершенно неверно. «Геспериды» – это небольшая «энциклопедия» той эпохи, последовательно написанная и составленная книга, а не просто набор банальных и легкомысленных стихотворений. Очень многие из них наполнены тонкими рассуждениями, остроумными взглядами на мир и эмоционально окрашены. Немного есть поэтов, которые нуждаются в комментариях меньше, чем Геррик. Поэт сам является лучшим своим комментатором, прекрасно выразив свои мысли в своих стихах.
Геррика можно с полным правом назвать наследником ренессансных традиций в английской поэзии. У него много как прямых обращений к стихам его старших собратьев по перу, так и просто литературных аллюзий или использование похожих тем, но уже в другой аранжировке. В стихотворении Геррика «К Филлис, люби меня и будь со мной» (Н-521)  мы видим повторение сюжета и образов «Страстно влюблённого пастушка к своей возлюбленной» Кристофера Марло. Его пасторальные описания чувств и природы, лёгкость и изящество стиха перешли в герриковские строфы, повторяющие непосредственность и обаяние оригинала. Читая «Спелые вишни» (Н-53) Геррика, мы можем услышать в них отзвуки стихотворения Томаса Кэмпиона «Лицо любимой – дивный Сад», а в основе знаменитого произведения Геррика «Коринна идёт на праздник Мая» (Н-178) заложены, вероятней всего, образы мадригала Томаса Бейтсона «Сестра, проснись, открой глаза!» .
Геррик считается самым классическим (античным) из всех английских лириков, и этим он обязан Бену Джонсону, которого называет в стихах своим покровителем, «отцом» и самым лучшим другом. Среди поэтов конца века Елизаветы и начала века Стюартов, Джонсон был лучшим знатоком античности, и многие его стихотворения, входящие в знаменитые сборники поэта: «Эпиграммы», «Лес» и посмертные «Подлески» – представляют собой вариации на темы древнегреческих и римских авторов. Бен Джонсон передал Геррику свою любовь к античности, к творениям самых великих и прекрасных римских лириков, Катулла и Горация. Любовные обращения Геррика к Юлии, Дианиме или Антее напоминают порой катулловы песни к Лесбии, иногда с достаточно прозрачными аллюзиями к страстным и ярким строфам «веронского стихотворца».
Большое влияние на Геррика своими песнями, прославляющими любовь, вино и радость жизни, оказал знаменитый греческий лирик Анакреонт. Геррик делал переводы или переложения анакреонтических од о Купидоне, очень популярных в ту эпоху, и, увенчанный венком из роз, читал, быть может, на дружеских пирушках другим «сыновьям Бена» свои гимны Вакху или писал в подражание певцу прекрасной «лесбиянки»:

Чахну, коль вдали оно –
Ароматное вино.

Пасторальные мотивы в поэзии Геррика, с одной стороны, несут в себе отзвуки идиллий Феокрита, а с другой – достаточно полно изображают быт и природу сельской Англии. Единственный из лириков эпохи Стюартов, Геррик не выказывал пиетета метафизической сложности поэзии Донна, его барочному, подчас вычурному стилю и «непричёсанной» технике. Ясность, точность и чёткую структуру своих стихотворений Геррик воспринял исключительно у Бена Джонсона, наполнив, однако, их юношеской непосредственностью, остроумием, тонким обаянием игры слов, намёков и необычностью метафор. Вдохновляясь в своей любовной лирике строфами Овидия и Катулла, Геррик даже одну из своих вымышленных возлюбленных назвал Коринна, по имени знаменитой подруги сладкозвучного Назона, певца «науки страсти нежной».
«В любовную лирику XVII века, – отмечал А.Н. Горбунов, – Геррик внес свое особое настроение. За редким исключением поэт пишет о счастливой любви. Она ничем не похожа на всепоглощающую страсть героя Донна» .


*                *                *

«Геспериды» – это калейдоскоп виртуозных поэтических форм, с помощью которых нам представлено большое разнообразие женщин, их телесных красот и нарядов. Некоторые исследователи подсчитали, что 158 стихотворений Геррика посвящены женщинам – и биографы поэта стараются каждой даме или девушке, упомянутой Герриком, найти соответствующий реальный прообраз . В этот список, если его начать составлять, попадут жёны и дочери семейств многочисленных родственников и друзей поэта. Всем этим дамам и девушкам, а также своим вымышленным возлюбленным Геррик посвящает лёгкие, изысканные и грациозные строки, в которых восхваляет их «запахи» и нежную кожу, их изящные руки и ножки, ароматную одежду, их прелесть и стыдливость, красоту и обаяние. Большинство его любовных стихотворений посвящено Юлии (или Джулии) и другим воображаемым возлюбленным. Но много стихотворений поэта обращено также к реальным знакомым ему дамам и девицам.
Однако, классическую «джонсоновскую» стройность письма Геррик разбавляет новыми поэтическими средствами, несколько иными художественными принципами, в которых мы можем увидеть и элементы нарождающегося барокко, и стилевые решения эстетики маньеризма. Если классику можно назвать стандартом, то маньеризм – это то, что этот стандарт сознательно нарушает. Обобщённость ренессансного мировосприятия сменяется у Геррика на описание отдельных частей целого, некоторую витиеватость слога, немного усложнённый синтаксис, причудливость метафор и сравнений.
Так в стихотворении «К Дианиме (III)» (Н-403) Геррик просит молодую женщину показывать ему своё тело по частям, постепенно поднимая скрывающий его батист. Саму Дианиму мы не видим, да Геррика и не интересует женщина в целом. С помощью метафор он описывает бёдра, ножки, талию и прочие прелести, тем самым эстетизируя именно раздробленность, а не целостность форм.

О, покажи свои мне бёдра, ножки,
И мягкие округлости (немножко),
И холмик, где с улыбкой сел Эрот;
Под ним источник жизни и щедрот;
О, покажи мне талию, затем
Подняв батист, яви мне весь Эдем.

Внутренней гармонией наполнено стихотворение «Шёлковая змейка» (Н-284), где Юлия, шёлковый поясок и сам Геррик участвуют в сценке, которая как бы последовательно замораживает для нас три необыкновенно прекрасные и полные живости мгновения. Бросок Юлией шёлкового пояса, полёт пояса в воздухе подобно серебристой змейке, испуг поэта, когда поясок Юлии коснулся его. Получается миниатюрный триптих, восхищающий читателя именно своей расчленённостью времени на отдельные моменты – «изящные доли секундного движения» . Маньеризм Геррика, насыщенный эротическим чувством, проявился и в других его стихотворениях: «Какой должна быть его возлюбленная» (Н-665), «Нижняя юбка Юлии» (Н-175), «Одежды Юлии» (Н-779) и, наконец, в самом знаменитом стихотворении «Пленительность беспорядка» (Н-83).
 В этих блестящих строках Геррик наделяет эротизмом отдельные части женского наряда, которые находятся в беспорядке и тем самым создают сексуально привлекательную картину, но воспринимаемую не целиком, а частями – в разные моменты времени. Происходит разбиение действительности на отдельные «кадры». Причём каждая часть наряда имеет свой собственный характер, своё назначение в общем хоре буйности и изменчивости. Все они играют не пассивную роль, но становятся живыми, почти сказочными персонажами. Батист готов «разжечь желание», «согрешившие» кружева открывают корсаж, сбившаяся манжета даёт возможность выскользнуть «смущённым» лентам, а «легкомысленный» шнурок привлекает своей «развязностью». Мы последовательно видим все кадры этой сцены, в которых нам открываются мастерски точные характеристики каждой сбившейся части женского платья. Эта умелая инструментовка, полная остроумия, тонких намёков и живости постоянно привлекает к себе читательское внимание.
Некоторое чувственное отношение к одежде своих мнимых возлюбленных мы видим и в стихотворении «Искусство выше Природы, к Юлии» (Н-560). Здесь мужская чувствительность очаровывается умением женщин использовать различные предметы, чтобы усилить свою естественную красоту. Воображение поэта привлечено шелками одежды и «лесом кудрей» красавицы. Геррик тщательно и подробно изображает различные причёски Юлии: поднятые высоко волосы в виде «башни», или заплетённые в косы и уложенные на голове в форме овала, круга, либо квадрата. Но особенно привлекают поэта распущенные, но завитые в локоны волосы (по моде первой половины XVII века) – «травинки-прялки», которые играясь, изящно трепещут на ветру. Именно эти ухищрения женского искусства привлекать мужчин нравятся Геррику больше малоинтересной для него естественности, и он заканчивает свои описания таким образом:

Тогда люблю, доверясь чувству,
Природу меньше, чем Искусство.

Геррик как внук торговца тканями всегда восхищается шелками и батистом, которыми покрыты тела его метресс. Но маньеристическое, фрагментарное описание одежды любимых женщин в своих стихотворениях поэт дополняет эротизмом её восприятия. Нижняя юбка Юлии (Н-175) как бы оживает в воображении поэта, который «одушевляет» эту часть одежды, непосредственно касающейся тела возлюбленной. Он видит постоянное порхание голубого шёлка и начинает ощущать, как эта юбка, подобная «куполу небес», греховно наслаждается своим бесконечным движением. Поэт тоже наслаждается «нарядной пышностью» юбки и тем как она обвивает бёдра Юлии, называет её «сумасбродной», и, в конце концов, впадает в экстаз, получая отчасти сексуальное удовольствие от кружащегося «облака» – «смущён, в восторгах я тонул», – так же как он пленялся ранее «эротическим» беспорядком женского платья.
Эти естественные для любого мужчины желания кажутся современным фрейдистски настроенным исследователям, «неким вуайеризмом, склонностью к мастурбационным фантазиям, инфантильностью и нарциссизмом»  поэта. Но, скорее всего, это лишь поэтический приём, рождённый богатством воображения Геррика, фантазийностью и грациозностью его чувств, великолепной поэтической техникой и оригинальным видением мира. Эротическая аранжировка и чувственное обрамление его стиха подобны изысканной, а подчас и вычурной ювелирной огранке алмаза чистейшей воды. Всё же можно поверить поэту, когда он сказал о себе в последней строке «Гесперид»: «В стихах он весел был, но в жизни – строг».
Большое место в поэзии Геррика уделено любви и любовным песням, посвящённым его выдуманным возлюбленным: «статной» Юлии, «остроумной» Коринне, «скромной» Люсии, «нежнотелой» Электре, «жестокосердной» Мирре, «милой» Сапфо, «прекрасной» Дианиме, «белокожей» Антее и другим его метрессам, чьи имена взяты из античности. Необыкновенно широк диапазон чувств, с которыми Геррик обращается к юным девушкам или утончённым дамам. Элементы эротического наслаждения полуобнажёнными прелестями довольно часто встречаются в творчестве Геррика, хотя исследователями воспринимаются эти эскапады поэта по-разному. Так Мойра Бейкер становится на позицию крайнего феминизма, и считает, что герриковское «фрагментирование» женского тела, как, например, в стихотворении «К Дианиме (III)», где поэт просит возлюбленную показывать ему постепенно каждую из своих прелестей, «увековечивает культурное угнетение женщин» .
Геррик сочинил множество миниатюр, посвящённых, в частности, Юлии, в которых он любуется грудью и сосками прелестницы, её грациозным телом и стройными ножками, изнывает от страсти, видя её купающейся в реке, любуется её голосом, её «волосами, покрытыми росой». И каждый раз Геррик находит новые образы, свежие метафоры, чтобы изобразить эти прелести.

Я б ножки Юлии лобзал украдкой,
Что, как яичко, так белы и гладки.

Не думаю, что такой приём, чисто маньеристский, можно расценивать как фетишизацию и эротизацию каждой части женского тела. В своем исследовании классической поэзии Геррика Гордон Браден уделяет много внимания искусному и подробному анализу эротики «Гесперид». Однако не все исследователи приняли в своих работах в качестве основы его психоаналитический вывод о герриковском «торможении желания», а многие критики отвергли его утверждение о том, что Геррик выражал в своих эротических стихах «препубертатную (предюношескую) сексуальность» .
Хотя при внимательном чтении «Гесперид» мы можем отметить, что у Геррика постоянно возникает желание увидеть своих мнимых возлюбленных не полностью обнажёнными, а именно частично одетыми. Антею – «в постели под прозрачной лёгкой тканью» (Н-104), или Юлию – скрывающую под батистом свой румянец стыда (Н-416), или Люсию, что, замочив платье в утренней траве, обнажила свои стройные ножки (Н-729).
Однако эротика Геррика не является необычной, и её не следует укладывать в «прокрустово ложе» сложных и порой надуманных психоаналитических конструкций некоторых критиков. Она вполне объяснима традиционной ренессансной эротической традицией. Описание купающейся Юлии (Н-939), к примеру, ничем не отличается от эротических картин стихотворения Энтони Манди «Купание красотки». С другой стороны, можно понять чувства сорокалетнего мужчины, хотя и священника, который бросил весёлую жизнь Лондона (вино, девушки, приятные беседы, чтение стихов с друзьями) и уехал в глушь Девона, где одни только «дикари». Геррик, можно сказать, похож на полного мечтаний языческого героя, для кого его любовницы также реальны, как реально было облако для Иксиона, в которое превратилась преследуемая им Гера. Фактически это был только дым, сгусток его воспоминаний о прежней жизни. Потому Геррик и называет всё это «грёзой», когда в своих видениях занимается любовью с нереальными женщинами. В одном из своих стихотворений «К Электре: Грёза» (Н-56) Геррик был как никогда близок к сути своих эротических фантазий:

Я видел нас в одной из грёз
На ложе из душистых роз:
С тобою, ласковый мой друг,
Делил я сладостный досуг;
Но вздох услышал твой – и в нём:
«За грех ночной так стыдно днём».
Та ночь свидетель; средь утех
С тобою мы не впали в грех.
Ах, сладко мне от грёз пустых, –
Хочу ещё ночей таких!

И всё же эротика Геррика возвышенна, ибо преобразована разнообразными метафорами в стройный и легко читающийся стих с тончайше завуалированным содержанием. Даже в стихотворении «К соскам Юлии» (Н-440), где поэт невозмутимо сравнивает их с ягодами, фруктами и драгоценными камнями, мы не находим никакой непристойности. Сутью этого стихотворения Геррика не являются соски Юлии, не является эротическое любование телом, отнюдь нет. Главное в его стихах – это баловство, изящная шалость, роскошь его фантазий и богатство метафор.
Рональд Берман в статье «Светская поэзия Геррика» проницательно указывает, что читатель XX столетия часто неправильно воспринимает чувственные стихотворения Геррика как простой эротизм, а не как сложную символическую структуру. «Во всех «Гесперидах», – пишет он, – существует сильная интеллектуальная оппозиция или напряженность между чувственной жизнью и христианским представлением о той жизни... [Геррика] ...всегда интересовала эта игра ценностей между любовью земной и любовью небесной» .
Даже в своём знаменитом стихотворении «Лоза» (Н-41) Геррик отнюдь не вульгарен, когда в подробностях изображает, как его мужское достоинство превращается в лозу и устремляется к его милой Люсии, обвивая её бедра, талию, и проникая, наконец, в интимное место любимой. Во-первых, это снова был сон, фантазия, грёза, во-вторых, сравнение с лозой своего достоинства – это обращение к античным вакханалиям, когда напоённая вином свита Диониса-Вакха, сатиры и менады, занималась любовными играми на лоне природы. Лоза, обвивающая Люсию, сделала её похожей на Вакха, обычно увитого листьями и виноградными гроздьями, и здесь мотив вина, проходящий через всё творчество Геррика, имеет не менее важный аспект, чем просто эротическая миниатюра.
Подчас герриковские возлюбленные кажутся нам не совсем живыми, хотя это не куклы и не марионетки, которых поэт дёргает за верёвочки. Интересен здесь подход Ахсы Гиббори, считающей, что многочисленные возлюбленные поэта подобны зрелым, сочным фруктам без единого пятнышка, или напоминают произведения искусства: прелестные статуэтки, картины, или ювелирные изделия. Потому интерес Геррика к своим метрессам, скорее всего, эстетический, чем эротический .
Красота является для Геррика неким божественным даром, воплотившимся в человеческую плоть, и он постоянно ищет определения красоты, выражая их в оригинальных образах.

Что красота? Живая благодать,
Румянцем щёк сошедшая сиять.

Но женщины привлекают поэта особой красотой, такой, какую он предпочитает видеть в своём знаменитом стихотворении «Лилии в хрустальной вазе» (Н-193). Это не красота в своём естественном проявлении, но красота, преобразованная искусством. Основной принцип восприятия прекрасного, высказанный поэтом, состоит в том, что любой предмет более привлекателен не своём в чистом виде, не тогда, когда мы видим его ничем не прикрытым, то есть таким, каким он есть на самом деле, а наоборот. Для Геррика розы прекрасней тогда, когда он смотрит на них сквозь полупрозрачный батист, а лилии прелестней в окружении хрустальной вазы. Блеск янтаря привлекает нас, когда проходит сквозь слой воды, так же как в стеклянном бокале прельщают нас вишни и виноград. И в заключение Геррик говорит о женщинах:

Пусть вы как лебедь белоснежны,
       И пусть рождает страсть
       В мужчинах ваша власть.
Но лишь взлетят шелка небрежно,
       И белый их туман
Не даст увидеть суть яснее,
       Ваш скрытый талисман
       Мужчин зажжёт сильнее.

Именно эта полупрозрачность мира вещей, созданная поэтическим мастерством Геррика с его тончайшими и изящными описаниями, привлекает нас к его женским образам не своей откровенной эротикой, но скрытой под покровом искусства чувственностью. Подлинная красота находится всегда в окружении других оттенков, или когда она затуманена, или завуалирована.
Ювелирное прошлое Геррика наложило отпечаток на всё его творчество. Богатейшие россыпи драгоценностей мы находим в стихотворении «К Юлии» (Н-88). Здесь и золото, и алмазы, жемчуга и рубины, и не только те, что надеты на самой красавице. Её груди и её бёдра – это не менее драгоценные «сапфир, а чуть пониже – хризолит». И, наконец, самое сокровенное в женщине – «топаз, опал и халцедон», о которых никто не скажет, что познал их. На это сокровище Геррик иногда только намекает, хотя и есть у него одно стихотворение – «Мерзкие поцелуи» (Н-878), где поэт вкратце, но довольно явственно изобразил то, о чём витиевато и длинно писал Джон Донн в своём стихотворении «Путь Любви» («Love's Progress»). А как отмечает в своей статье Дэвид Ренакер, многие исследователи считают, что у Донна речь идёт о куннилингусе . То же самое мы видим и в стихотворении Геррика, где намёк на оральный секс достаточно прозрачен:

Поцелуй слюнявый мне
Отвратителен вдвойне.
Губы те люблю, что ловко
Будто скрыли под шнуровкой:
В них спокойно б я проник,
В этих же – сверло-язык.
Уходи, мой стержень бойкий, –
Воротник не здесь для плойки.

Здесь, в заключительных строках, куннилингус представлен, как процесс плойки, то есть создания складок на крахмальном воротнике путём проглаживания его горячим стержнем. Такие крахмальные воротники можно видеть на портретах кавалеров и дам XVI в.
Поэт обращается к своим возлюбленным по разным поводам, часто, (подобно Анакреонту) прикидываясь старым, седым и неспособным к чувственной любви. Он также обижается на своих «распутниц», предрекая им старение и неизбежные морщины. Геррик хочет, чтобы его Юлия, или Антея, или Перилла похоронили его, забальзамировав по языческому обряду, молились о нём, рассыпая цветы на его могиле. «Возвышенное и земное» идут рука об руку в его любовных песнях. То Геррик несколько грубовато смеётся над дамой, которая медлит отдаться ему, то поэт заявляет, что девиц он-де постоянно будет иметь, или соблазнит, или просто купит. И будет «их как петушок топтать», и вообще, гордо заявляет перед всем миром в стихотворении «Поэт любит девушек, но не брачные узы» (Н-422):

И кто ж так будет плох,
Что, не ценя свободы,
Имея двух иль трёх,
Жене отдаст все годы?

Холостяком поэт прожил всю жизнь, холостяком хочет оставаться и дальше. И хотя в его пасторском доме жили две женщины: вдова его старшего брата Уильяма Элизабет и служанка Пруденс Болдуин – Геррик вряд ли имел с ними сексуальные отношения. Недаром он пишет в стихотворении «Не супруга, но сестра» (Н-31):

Взамен жены сестру
Себе я подберу, –
И стану обнимать,
Невинно целовать.

Все стихотворения, обращённые к «дорогой Прю», дышат непосредственным чувством уважения к её верности, хозяйственности, её любви к своему патрону – священнику-поэту. И эта признательная любовь длилась вплоть до самой смерти Геррика (Пруденс Болдуин пережила поэта на 4 года).
Своих мнимых возлюбленных Геррик воспевает не только в лёгких и грациозных миниатюрах. Поэт сумел изобразить и возвышенные чувства. Удивительны своей искренностью строки, обращенные Герриком «К Антее, завладевшей им безраздельно» (Н-267). Всё стихотворение – это выражение благородной любви поэта, его бесконечной преданности своей даме сердца. В нём лирические переживания Геррика «становятся глубокими и одухотворёнными; огонь любви захватывает его сердце, и Геррик как поэт возвышается до уровня Катулла или Бёрнса» :

Ты – жизнь моя, любовь моя…
       И сердцем, и душой, –
Живым ли, мёртвым буду я, –
       Но навсегда – с тобой!

В этом стихотворении, похожем на молитву, обращение к Антее также страстно, как обращения к божеству. И как бы в подтверждении этих слов, в одном из своих коротких стихотворений Геррик прямо говорит, что лучше женщин нет никого «средь всех других созданий».
Не меньшим по силе и красоте гимном любви является другое стихотворение Геррика «Коринна идёт на праздник Мая», в котором лучше всего проявился поэтический гений поэта, как и в стихотворении «К Филлис, люби меня и будь со мной». В «Коринне….» мы находим то мечтательное чувство любви, которой преобладало в Геррике больше, чем бурная чувственность. В этих стихотворениях много душевного тепла, заключённого в совершенном художественном изображении идиллических картин природы, которые мы встречаем в английской поэзии лишь после «Пастушеского календаря» Спенсера . Народные обряды, связанные с празднованием майских праздников, различные коляды, моррис-танцы  на селе – всё это нашло своё отражение в творчестве поэта. Христианство поневоле приняло эти народные традиции, не разрешая их официально, но и не запрещая их. В «Коринне, идущей на праздник Мая»  Геррика звучит мотив активного пользования телесными радостями, традиционного «carpe diem» , наслаждения теми короткими моментами полной свободы, как духовной, так и телесной.
Приглашая Коринну на это праздник чувственности, Геррик укоряет её за медлительность, за то, что она ещё в постели, когда великий бог Аполлон принёс на крыльях первые лучи света, когда природа проснулась, и многие юноши и девушки уже успели заняться любовными играми на природе.

Рыдали и клялись все в этот день,
И сватались, пока нам было лень.
     И много раз в траве валялись,
     И бесконечно целовались:
     Сияли взгляды ясных глаз –
     Небес любви – увы, без нас.
Ключи в замках скрипели, выдавая
Ночные тайны в этот праздник Мая.

Для Геррика этот праздник любви отнюдь не грешен, он так и говорит: «Мы не грешим, усладу получая». Чувственная любовь не противопоставлена христианству, он даже просит Коринну помолиться, хотя и недолго, перед совершением любовного обряда. Расписывая своей возлюбленной все прелести это празднования, Геррик говорит в конце, что жизнь коротка, что когда молодость пройдёт, то ничто уже не порадует нас, и дни, предназначенные для любви, рассеются как «туман, как капельки дождя».

Пока мы не угасли, дорогая,
Давай быстрей пойдём  на праздник Мая.

Геррик даже утверждает, что воздержание от этого языческого обряда есть «грех» – понятие вообще то христианское. Именно по этой причине мы ясно видим здесь столкновение языческого и христианского представлений о мире и морали . Языческое празднование, которое является греховным, фактически не считается таковым, и все юноши и девушки, совершающие любовные забавы, в конце концов, обручаются и находят себе для венчания священника.
Обращаясь к своим возлюбленным, Геррик иногда бывает излишне эротичен, но, чаще всего, его стихи нежны и мечтательны. А те из них, где воспеваются реальные придворные дамы, полны изысканной и изящной любезности, даже большей, чем мы можем встретить у поэтов-кавалеров. Утончённое почтение оказывает Геррик и некоторым его знакомым девицам, как например, Дороти Парсонс, или своим дальним родственницам, подобно Элизабет Уилер, за которой под именем Амариллис он ухаживает в стиле классических пасторалей (Н-1068).

Ама. Напрасно льёте Вы елей
      В честь скромной поселянки.
Гер. Ты вдвое краше и милей,
      Чем знатные дворянки.

Но зато другие провинциальные дамы, его прихожанки, женщины без особых манер, безвкусно одетые, грубо нарумяненные и набелённые, с искусственными буклями, накладными грудями и т. п., быть может, подтолкнули поэта  к написанию таких стихотворений как «О некоторых женщинах» (Н-195) или «Женщины не ошибаются» (Н-291). Геррик создаёт, вернее даже лепит в них образ женщины, как мастер шьёт театральную куклу. Женщина у поэта – «заплат различных тьма», «жгут волос и лоскутки, хлама всякого клочки». Видя жизнь своих прихожанок, часто совершая над ними, будучи священником, обряд исповеди, Геррик знал всю их подноготную. Потому и писал он, что шёлк с батистом нужен женщинам, чтобы обмануть мужчин и привлечь их к себе всякими фальшивыми ухищрениями. Ложные улыбки, притворные взгляды, банальные мысли, полные обмана – таковы были реальные дамы, окружавшие Геррика.
Женщины его эпиграмм – это развратные, некрасивые, ленивые и тупые прихожанки, которые изменяют своим мужьям, пока они неумело торгуют на рынке (Н-753) или занимаются проституцией, отдавая мужу-ростовщику положенные проценты – оплату за постельные услуги (Н-631). Но женщины его фантазий, его выдуманные возлюбленные – все они, без исключения, являются созданием его мастерства и таланта; всегда прелестные и нежные, томные и изящные, облачённые в шелк и батист, пахнущие «всеми пряностями Востока». Как отмечал Роберт Халли: «Тела возлюбленных Геррика – всегда привлекательны, совершенны и соразмерны; тела простолюдинок – омерзительны и уродливы»  .

*                *                *

Несмотря на то, что Геррик оставался принципиальным холостяком, несмотря на некоторые его стихи, в которых он с вызовом надсмехался над женатыми мужчинами, само понятие брака и брачных отношений было важной темой его лирики. Хизер Дюброу рассматривала брак в эпоху социальных потрясений эпохи Стюартов, как «источник и символ упорядоченного и гармоничного общества» . Потому эпиталамы или просто свадебные стихотворения Геррика находятся в русле общего представления эпохи. Уже в «Кратком содержании его книги» (Н-1) поэт пишет о «женихах», «невестах», «свадебных пирогах», то есть о том, что является важной составляющей его «Гесперид». Очень часто у Геррика обязательность приятного времяпрепровождения, его тема carpe diem, подводит юношей и девушек к браку.
Патриархальный брак был основой семьи, а семья – это хозяйство, основа политического строя. Причём целомудрие девушки – девственность до брака, или сексуальная верность после свадьбы – лежит в основе социальной значимости женщин, ибо без целомудрия последних мужчины не могут гарантировать законность своим наследникам. Сам поэт столько лет сочетал браком своих прихожан, крестил их детей, фактически являясь столпом патриархальной морали во вверенном ему приходе, что во многих стихотворениях он просто обязывает девушек совершить свадебный обряд.
В стихотворении «К девицам, гуляющим за околицей» (Н-616) поэт изображает вечернюю встречу юношей и девушек, которые кроме игр и поцелуев, обсуждают, что приготовят невесты на свадьбу и какого священника себе выберут. Геррик пишет несколько эпиталам своим друзьям, Томасу Саутвеллу (Н-149) и сэру Клипсби Крю (Н-283), где желает молодым всяческих благ в браке, расписывает свадебные обряды и будущие наслаждения любви. Незамужняя девушка для Геррика – это в некотором роде угроза обществу. Холостяки ещё могут существовать на земле, но девственницы должны познать любовь и сыграть свадьбу. Поэт так и назидает девственницам, которые слишком долго выбирают себе любовную пару (Н-208):

Отбросьте скромность – и наряд
     Оденьте подвенечный;
Пройдёт весна и сей обряд
     Вам ждать, быть может, вечно.

В той же «Коринне, идущей на праздник Мая» обязательным является процесс сватания, выбора священника после ночных гуляний, поцелуев и объятий в траве. В «Свадебные виршах госпоже Элизабет Ли» (Н-618) Геррик удивлён, что девушка не торопится на свою свадьбу, которая должна быть важнейшим событием в её жизни.

Фи, девушка! не медли в свой черёд,
Когда направит в храм тебя Эрот.
С фатой и свадьбой ты не канитель:
Короткий пир, и быстренько в постель.

Геррик считает, что главная задача девушек – вступить в брак. Ведь замужество было первейшей добродетелью женщины в христианские времена вплоть до XX века. Причём чрезмерная скромность при совершении брачного обряда не нужна, ибо девушка, теряя девственность, приобретает взамен почтение как замужняя матрона и хозяйка дома. К тому же невесту ждёт удивительное наслаждение в постели, и, в конце концов, «робкий вид» девицы сменяется постепенно нарастающим «желанием». Критика «стыдливости» и «робости» невест проходит через все эпиталамы и посвящённые свадьбам стихотворения Геррика. Так в «Стыдливой невесте» (Н-850) он довольно резко и настойчиво повторяет:

Что ты медлишь среди дам,
Под венец идя во храм?
………………………….
Хоть стыдливости мы рады,
Стыд безмерный – враг услады.

Геррик подробно изображает свадебные обряды, в которых сочетаются античность и средневековье. И каждый раз он, будучи христианином и священником, всё же призывает на помощь Гименея, Юнону, Граций, луну, подружек невесты, которые должны подвести её после венчания и свадебного пира к постели, раздеть, и подготовить к приходу жениха. Жених, вернее уже муж, всегда появляется последним, как символ мужской власти и воли, и который обязан вложить в молодую жену своё семя, дабы она произвела на свет потомство. При этом жених должен «с громом путь пройти любовный», по словам Геррика, не обращая внимания на скромность невесты, и даже на её  нежелание первого контакта. Мужчина в первую брачную ночь в любовных играх и объятиях должен взвихрить «простыню, как снег», ослабевая от любви. А после, «набравши сил», он вместе со своей робкой суженой будет вновь умирать «в экстазе» и заново «оживать». При этом Геррик считает, что в первую брачную ночь молодые должны испробовать все виды «любовной науки». В  «Свадебной песне, или эпиталаме сэру Клипсби Крю и его невесте» (Н-283) поэт пишет:

13. Постель готова,  лабиринт любви
      Глядит на вас, желанье изъяви
          Узнать все тайны, чтоб начать
          Всё это в жизни воплощать:
                Знать каждый шаг,
     Улыбок, поцелуев хитрый знак;
          Испытайте все волненья,
     Что вам подарит сласть воображенья,
                Потешит естество
          Природы дар и мастерство.

Подчинённость женщины мужчине, патриархальность брачных отношений, заключающуюся в верности жены мужу – всё это Геррик изобразил в своём необычном стихотворении «Юлия в церкви, или обряд очищения» (Н-898). По традиции женщина через месяц после рождения ребёнка должна придти в церковь со своей акушеркой, чтобы очиститься от родов, и снова иметь возможность жить сексуальной жизнью с мужем. Геррик подробно описывает все проходящие в церкви обрядовые действия. Этот был средневековый ритуал очищения («churching»), который в 1552 г. в Книге Молитв был переименован в «День благодарения женщин после родов». Но в первой половине XVII в. Уильям Лауд (Лод), архиепископ Кентерберийский, строго потребовал точнейшего соблюдения принятой при богослужении церемонии очищения и постепенно вводил новые, напоминающие католическую службу, существенно изменив английскую литургию. Обеспечение исполнения ритуала «churching» являлось одним из аспектов Лаудианской программы богослужебной реформы . Однако после казни Лауда в 1645 г., церемония «churching» была отменена. Но Геррик всё-таки пишет своё стихотворение, и мало того, он трансформирует обряд таким образом, что Юлия не только очищается после родов, но и как бы восстанавливает свою девственность, словно выходя второй раз замуж. Поэт восклицает по этому поводу:

Потом я Дефлорацию твою
Второй Эпиталамой воспою.

Тем самым Геррик подчёркивает, что верная жена всегда девственна для мужа. Этот факт в то время играл большую роль в социальной стабильности. «В сексуальной структуре «Гесперид», – отмечает Марджори Свонн, – дефлорации жены является высшим выразителем власти мужа, как акт, который символизирует и создает порядок в обществе» .

Удивительно и необычно отношение Геррика к любви. Петраркизм, укоренившийся во всех европейских литературах, в том числе и в английской, не коснулся творчества Геррика. Наоборот, многие стихотворения Геррика явно выглядят «антипетраркистскими». Возвышенное воспевание своей возлюбленной, её красоты, и не только физической, но и духовной, анализ своих любовных чувств, богатейшие метафоры, на все лады превозносящие даму сердца, постоянное преклонение перед любимой – все эти темы, а главное сильнейший накал любовных чувств, свойственный «елизаветинцам», Геррику было глубоко чужды. Для Геррика его возлюбленные – это не образец, достойный поклонения, каковой мы видим, например, в «Астрофиле и Стелле» Филипа Сидни, или в «Amoretti» – цикле любовных сонетов Эдмунда Спенсера.
Многие метрессы Геррика – это прелестные, милые, доступные женщины или девушки, которых он часто восхваляет, но которых может и назвать просто «девками». И если для Спенсера, например, главная добродетель его возлюбленной не только небесная красота, но, прежде всего то, что «истинно прекрасно» – её «честный ум и чистые мечты» , то Геррик выступает в поэзии обычным «ловеласом», которому приятно проводить время со своими любовницами без особого пиетета к ним. Однако «антипетраркизм» Геррика нельзя сравнивать и с «антипетраркизмом» Джона Донна. «Порвав с эстетикой «золотой манеры», Донн не просто сблизил интонацию своих стихов с разговорной речью, – отмечает А.Н. Горбунов о Донне, – но и часто придавал ей намеренную резкость, а порой даже грубоватость» .
Стиль Геррика никогда не был грубым (кроме эпиграмм) и резким. Наоборот, даже обращаясь с легкомысленной усмешкой к своим девицам, он изящен, мил, непринуждён и, как всегда, остроумен. Для Сидни, Спенсера, Дрейтона, Дэниэла и других поэтов «елизаветинцев» любовь – это чаще всего небесное творение, и платоническое отношение к любви не исчезает в их творчестве даже тогда, когда поэты жалуются на холодность любимой или клянут Купидона, пытаясь сбросить с себя околдовавшие их страстные чувства. Так Томас Уайетт в стихотворении «Отречение от любви» пишет просто и немного печально:

Прощай Эрот! Волнуй сердца младые,
Не требуй больше власти надо мной,
Общайся ныне с юностью шальной,
В неё пуская стрелы золотые.
                (Перевод А.Лукьянова)

Поэт отказывается от любовных переживаний, но не проклинает саму Любовь. Шекспир в своих сонетах называет любовь недугом, которая сводит влюблённого с ума, обвиняет её в хитрости, в том, что она ослепляет влюблённого (Сонет №147) . Бен Джонсон сравнивает Любовь со Смертью («Любовь и Смерть») , утверждая, что для людских сердец опасны стрелы их обеих. Поэты Возрождения то безмерно возносили Любовь (Эрота или Купидона), то страдальчески её (их) обвиняли.
Несколько иное отношение к любви у Геррика. Поэт боится любви, боится серьёзных чувств, он со страхом бежит от всякой серьёзной привязанности, постоянно играя роль любвеобильного, но легкомысленного кавалера. Он советует юношам гнать из сердца всех своих любимых и просто развлекаться, как это делает сам поэт (Н-289). Судьба Геррика – «веселье без забот», а тем, кто влюблён, предназначено «рыдать среди невзгод». Ещё более жестко он пишет о любовных чувствах в стихотворении «Не люби» (Н-253). Геррик судорожно оценивает то, что произойдёт с его чувствами, если он влюбится, и показывает нам силу своих страданий: «обмороки, пот, за ознобом жар, волненье». Насмехаясь над муками любви, над переживаниями влюблённых, Геррик считает, что главная вина лежит на женщинах.

Лжив, бездушен, вреден, зол
И ничтожен женский пол.
Меньше бы любить нам всем
Или не любить совсем.

Боязнь любви постоянно преследует Геррика. В цикле стихотворений с общим названием «О любви» он выражает своё непонимание любовных чувств, свои страхи и опасения быть охваченным сердечными страданиями. Любовь Геррик называет «игом», и для него лучше цепи на руках, чем ярмо на шее (Н-458). Геррик представляет, что играет с любовью, как сатир с огнём; и если сатир только обжёгся, коснувшись пламени, то Геррик поцелуем сжигает своё сердце (Н-563). В другом стихотворении поэт называет любовное зелье, которое обманом заставил его выпить Купидон, «адовом огнём» (Н-635). Тема «Любовь есть Ад», то в смягчённом, то в более резком изображении проходит через всё творчество поэта, даже когда он восхваляет своих мнимых возлюбленных.
Особенно мрачное впечатление оставляет стихотворение «О Любви (X)» (Н-863), в котором Любовь выступает в роли злой феи-искусительницы, приводящей поэта в рощу, где на деревьях висят влюблённые-самоубийцы. Любовь предлагает Геррику повеситься, искушая его великолепием славной смерти на шёлковой, с золотыми нитями, верёвке. В конце стихотворения Геррик пишет о том ужасе, что внушила ему Любовь, и о своей смерти, видение которой преследует его. Смерть от неразделённой страсти появляется также в его стихотворении «К рощам» (Н-449), в котором поэт называет святыми всех влюблённых, что повесились на деревьях, не вынеся любовных страданий. Геррик просит рощи принять и его в круг всех погибших здесь, вырезав его имя на коре деревьев – их «зелёных святцах», ибо он тоже испытывал «муки любви» и сгорал в её огне.

Там, среди миртовой листвы,
Меня, меня впишите вы, –
Чтоб я своё прославил званье
В анналах вашего преданья.

Тема смерти часто звучит в стихотворениях поэта. Но не мрачной нотой, а светлыми аккордами прощания со своими возлюбленными. Геррик просит их похоронить его и часто вспоминать о нём. К Юлии он обращается с просьбой после его смерти закрыть ему глаза и его книгу, или бальзамировать его необычным способом – целовать в уста «с горячностью огня» (Н-327). К Перилле – совершить миропомазание старого умершего поэта, оплакать его и посыпать его могилу первоцветом (Н 14). Антее Геррик предлагает похоронить его под церковным дубом, около которого она должна молиться о нём во время ежегодного крестного хода (Н 55).

Различные ритуалы пронизывают «Геспериды», что и не удивительно для поэта-священника. Однако все эти пасторальные ритуалы брака и похорон, отрываясь от их реальной почвы, превращаются в ритуалы поэтические; они становятся важными элементами бессмертного царства Геррика, литургией его искусства . Кипарис и тис, различные благовония, «лавр священный», ларец с его прахом, что стал реликвией для его возлюбленных, – эти предметы Геррик часто упоминает в своих стихотворениях, воплотивших в себе философскую дихотомию жизни и смерти.
Со всеми милыми девушками у Геррика постоянно связаны цветы, которым поэт посвящает не одно стихотворение. В своих миниатюрах Геррик напоминает прелестным девам, что их цветение также коротко, как и время жизни утончённых растений. Фиалки, нарциссы, лилии, розы, маргаритки, тюльпаны, первоцветы, анютины глазки: всем этим прелестным цветам Геррик посвящает свои мелодичные стихи-обращения. Мир цветов Геррика самый светлый, самый чистый. И если о женщинах он иногда говорит с иронией, посмеиваясь над их недостатками, то к цветам относится как добрый и любящий отец к своим детям. Фиалок он называет «фрейлинами весны» (Н-205) и с сожалением отмечает, что скоро все забудут о том, как они цвели, когда наступит пора их увядания. А «чистых, хрупких» дев он сравнивает с быстроувядающими на своих клумбах тюльпанами (Н-493). Красоту своей знакомой дамы, Элизабет Уилер, прозванной «Потерянной пастушкой», Геррик находит в ароматных и свежих цветах:

Гвоздика лепестки ланит
И губ её в себе хранит;
Фиалки выглянул цветок, –
В нём взор любимой синеок;
А в розе с персиком течёт
Младая кровь её, что мёд.

Любовная лирика Геррика – одна из самых мелодичных в английской поэзии. Его стихи неоднократно были положены на музыку. Оригинальные образы, неожиданные метафоры, самое нежное отношение к женщине, восхищение её красотой, и в то же самое время лёгкая ирония, а иногда и насмешка над их недостатками – всё это делает любовную поэзию Геррика живой и естественной, может даже близкой современному восприятию любви. Недаром замечательный английский поэт Чарльз Алджернон Суинбёрн в предисловии к 2-х томному изданию стихотворений Геррика, назвал последнего «…величайшим сочинителем песен…, когда-либо рождённым английской нацией» .