Одолень-трава ч. 4 Упокоить кикимору

Первое утро в трактире «Дубовый лист» выдалось хлопотным. Едва рассвело, Игнат Петрович уже стоял над душой:

— Василь, живо таскай воду на кухню! Да не ленись, полведра в раз, это тебе не царский дворец!

Я вздохнул, подхватил вёдра и отправился к колодцу во дворе. Утренняя роса ещё блестела на траве, воздух был свеж и прохладен. Но долго наслаждаться тишиной не пришлось — хозяин нетерпеливо постукивал ногой у крыльца.

После воды были дрова. Я взялся за топор, размахнулся — и вот уже поленья аккуратно складываются у печи. Руки приятно ныли от работы, а в груди разливалась какая-то тихая радость: наконец-то я сам, без бабки Агафьи, устраиваю свою жизнь.

Тут же, на краю двора, я приметил мелкие синие цветочки сон-травы. И по привычке нарвал впрок, порезал и положил сушиться на чурбаке у забора. Запас карман не тянет...

Потом меня отрядили помогать с лошадьми постояльцев. Зоя устраивала постояльцев в комнаты, а я уводил их лошадей в стойла. Трактир, в котором, к слову, было целых двадцать четыре комнаты для постояльцев, внушал мне уважение своим размером. Конюшня при трактире была под стать ему: просторная, с душистым сеном на полу. Я как раз устраивал гнедого жеребца, когда вдруг почувствовал холодок — не обычный утренний, а какой-то… недобрый. Словно могильной землёй повеяло, мёртвечиной. Я замер, прислушался к себе. Да, точно — где-то рядом нечисть. Уже было собрался проговорить заговор для проявления нечисти, как меня перебили.

— Чего застыл? — раздался за спиной хрипловатый голос.

Я обернулся. Передо мной стоял парень лет двадцати, крепкий, с веснушчатым лицом и рыжеватыми волосами. В руках он держал вилы с сеном.

— Да так, — я пожал плечами. — Воздух тут какой-то странный.

— А, это ты ещё не привык, — усмехнулся парень. — Меня Тарасом звать, я тут конюхом подрабатываю, здесь и ночую.

— Василь, новый подёнщик, — представился я. — А что за воздух такой?

— Да всякое болтают, — Тарас пожал плечами. — Трактир старый, историй за ним много. Ты привыкнешь.

Мы разговорились. Оказалось, Тарас живёт в Дорогобуже с детства, знает все городские закоулки и слухи. К полудню мы уже болтали как старые приятели, а к вечеру я понял, что приобрёл в этом чужом городе первого настоящего друга.

— Здесь ещё ничего! Спокойно. Вот возле северных ворот, что творится... — рассказывал Тарас. Голос его лился рекой, видно было, что он любил и умел рассказывать байки.

— Так что там творится? Не томи, — отвечал я ему.

— У мельника с мельничихой крысы дочку сожрали.

— Разве так бывает? Я о таком даже и не слышал.

— Бывает, бывает. Говорят, у них крысиная королева поселилась, размером с собаку... Там и двое поденщиков пропали...

— А за церковным кладбищем ночью облако тёмное летает, кто вдохнёт его — все, не жилец... — продолжал Тарас. — Истинная правда то.

— А за городом, у болота, почти каждую ночь огоньки мигают, говорят, духи болотные там...

— Хмм, — думал я. — Слишком много баек о нечисти, может, привирает?

Вечером, вернувшись в свою каморку на чердаке, я решил разобраться с той тенью, что видел прошлой ночью. Достал свежий пирожок с малиной и тихо позвал:

— Батюшка домовой, будь ласков, явись на зов.

Через мгновение в воздухе что-то дрогнуло, и на балке напротив меня уселся мой знакомый лохматый мужичок. Он почесал бороду и недовольно пробурчал:

— Чего звал? Я тут, между прочим, делом занят был — мышиные ходы проверял.

— Прости, батюшка, — поклонился я. — Да только дело важное. Видел ночью тень страшную на лестнице. Прочитал заговор — она и скрылась, но обязательно вернётся. Кто это? Бабка Агафья учила, что там, где домовые — нечисть не лазает. А тут вон оно как.

Домовой помрачнел, спрыгнул с балки и даже притопнул ногой:

— Мора проклятая ходит тут, ходит. Не могу с ней сладить. Это ж Глашка, девка, что тут при трактире лет двадцать назад работала. Её как-то ночью солдатики снасильничали да убили. Чтоб далеко не нести, тело закопали в углу в конюшне. Вот она и ходит тут, шатается, сны людям портит да навевает мысли о самоубийстве. Пока вроде никого не сжила со свету, но дело к тому идёт…

— Мора... Стало быть, кикимора? — уточнил я.

— Она проклятая, — выдохнул домовой.

У меня похолодело внутри. Значит, не просто тень, а неупокоенная темная душа.

— И что теперь? — спросил я.

— А то, — домовой вздохнул. — Упокоить её надо, пока она силу не набрала да на большее не отважилась.

Я задумался. Бабка Агафья учила меня ритуалам упокоения, но проводить их самому, по-настоящему, ещё не приходилось. Однако выбора не было.

— Ладно, — твёрдо сказал я. — Сегодня ночью пойду в конюшню, откопаю кости и проведу ритуал. Помоги мне, батюшка.

— Помогу, — кивнул домовой. — В полночь приходи. Я покажу, где копать.

— И хватит звать меня батюшкой! Не поп я! — сказал он сварливо и снова топнул ногой. — Иван Фомич я!

Ровно в полночь я спустился в конюшню. Тарас уже спал, лошади тихо переступали в стойлах. Домовой ждал меня у дальней стены — там, где земля была чуть темнее.

— Вот тут, — указал он. — Копай осторожно, чтоб не потревожить раньше времени.

— Как бы Тараса ненароком не разбудить, ни к чему ему это видеть...

— Я его крепким сном усыпил, — ответил Иван Фомич.

Я зажег свечу, после чего взял лопату и начал копать. Земля поддавалась легко, будто сама уступала. Через несколько минут лезвие ударилось о что-то твёрдое. Я отложил лопату и стал разгребать землю руками. Вскоре показались кости — белесые, покрытые комьями глины.

— Ты чего творишь, смертный?! — раздался шипящий голос прямо над ухом.

Я резко обернулся в сторону голоса и замер. Из ямы, поднималась фигура: скрюченная, с длинными спутанными волосами, в истлевшем платье. Глаза кикиморы горели бледным огнём, пальцы с кривыми ногтями тянулись к горлу.

Кикимора рванулась вперёд с неожиданной для такого сгорбленного тела скоростью. Я едва успел отпрянуть — её когти лишь слегка оцарапали рукав рубахи. В воздухе запахло гнилью.

«Спокойно, — мысленно приказал я себе. — Бабка учила: страх — её пища».

Я быстро достал из кармана мешочек с солью и резко бросил горсть прямо в лицо духу:

— Соль земная, сила древняя, огради меня, останови нечисть!

Кикимора взвизгнула, отшатнулась, заскребла пальцами по лицу. Её очертания дрогнули, на мгновение став прозрачными, но тут же уплотнились снова.

— Думаешь, так просто отделаться?! — зашипела она и бросилась на меня во второй раз, ещё яростнее.

Я был готов. Схватил заранее приготовленный пучок полыни и ткнул им в фигуру, после чего произнёс заговор, чётко выговаривая каждое слово:

«Травы святые, силы чистые,

Огнём отгоните тьму,

Уймите злобу, уймите месть,

Верните дух на вечный крест.

Не тревожь живых, не пугай малых,

Ступай туда, где нет печали.

Слово моё крепко, дело моё верно,

Да будет так — навеки неизменно!»

Пламя свечи вспыхнуло ярко-зелёным светом, окутав кикимору мерцающим коконом. Она завизжала, забилась, пытаясь вырваться, но огонь не обжигал её — он сковывал, лишал силы. Её фигура начала таять, растворяться в воздухе, а вой превратился в жалобный стон:

— Отпусти… не мучай…

— Упокойся с миром, — твёрдо сказал я. — Твои муки окончены. Ступай туда, где нет боли.

Домовой, до этого молча наблюдавший с балки, спрыгнул вниз:

— Ну, ведун, — уважительно произнёс он. — Вижу, не зря тебя бабка учила. Крепко сработано.

Я посыпал кости смесью полыни и соли, затем сложил их в холстину и перенёс в дальний угол двора, где выкопал глубокую яму. Засыпая могилу землёй, прошептал:

«Спи спокойно, не тревожь живых,

Пусть земля тебе будет пухом,

А память — светлой.»

Когда я закончил и выпрямился, то почувствовал, как воздух вокруг стал легче, чище. Домовой кивнул:

— Добре, сделано. Спасибо, ведун.

— И тебе спасибо, Иван Фомич, за помощь и подсказку, — поклонился я.

На обратном пути в каморку я остановился у колодца, умылся холодной водой и посмотрел на звёзды. Они светили ярко, будто одобряя мой поступок.

Я шёл и думал: «Я ведун, и моя дорога — помогать тем, кто в беде, будь то живые или мёртвые». А ещё, как выдастся оказия, нужно пройтись по городу, посмотреть, есть ли что-то в байках Тараса...