Покой...

Мир, который до этого несся куда-то со скоростью торпеды, вдруг икнул, выпустил облако бензинового пара и замер, закрывшись на дезинфекцию. Грянула самоизоляция.

— Стоп-машина, — подытожил капитан третьего ранга в отставке Сан Саныч, кинув якорь в своей двухкомнатной квартире, — «Сердце тьмы» прочту наконец. И с женой поговорю. По-человечески, а не как в кубрике перед авралом.

Люди расчехлили книжные полки, включили фильмы, которые копились годами, словно неприкосновенный запас макарон. 

А через три дня выяснилось, что книжки требуют усилий. Мозг, привыкший к коротким командам «Беги», «Плати», «Купи», отказывался жрать сложные смыслы. Джозеф Конрад в Сан Саныча не лез, как не лезла в горло сухая крупа. А через пятнадцать минут после начала домашнего киносеанса рука машинально тянулась к телефону.

Выяснилось, что «пообщаться с близкими» — это не про любовь. Это про то, как заново знакомиться с незнакомцами, которые почему-то живут на твоих метрах. Жена, оказывается, имеет свое мнение о мироздании, а дети — это не просто шум в коридоре, а сложные механизмы с непонятными настройками.

Люди начали выносить мусор по пять раз в день. Просто, чтобы постоять у помойки, как в музее современного искусства. Владельцам собак повезло чуть больше. Все поняли страшную вещь: покой — это не награда. Покой — это высшая мера наказания для тех, кто не научился быть наедине с собой.

Сан Саныч закрыл книгу на десятой странице, посмотрел в зеркало и показал ему язык. Зеркало ответило тем же.

Он, как и все, просто ждал. Ждал, когда снова разрешат суету. Лишь бы не слышать, как тягуче тикают часы, отсчитывая время, которое внезапно стало абсолютно бесплатным и доступным.

---

Артур Листьев-Оболенский (по паспорту — Николай Тучкин, но кто об этом знает?) сидел в своей дизайнерской студии в предверии творческого блицкрига.
Когда объявили локдаун он выложил в сторис пост: «Наконец-то. Тет-а-тет с Вечностью. Пишу Главную Книгу. Не поминайте лихом». Пятьдесят тысяч лайков прилетели мгновенно, как стая голодных голубей на батон.
— Ну, — сказал Артур пустому «макбуку», — Погнали.
Он открыл новый файл. Назвал его «SMERT.docx». Подумал. Переименовал в «ZIZN.docx».
 Громадный мегаполис за окном превратился в декорацию к фильму, у которого кончился бюджет на массовку. 
Прошел час, а на экране по-прежнему царила девственная белизна. Творец не знал, с чего начать.
Раньше всё было просто: кофейни, презентации, интервью, шум, гам, кто-то что-то сказал, ты это переварил и выдал «острое высказывание о современности». Он был как фильтр для сточных вод — если вода течет, он работал. А тут кран перекрыли и источник иссяк.
Выяснилось, что без внешнего шума у Артура внутри не было вообще ничего. Пустота, обклеенная обоями из цитат Кафки.
Он попробовал звонить близким:
— Мам, привет.
— Коля? Случилось что-то?
— Да нет...
— Картошки купи. Говорят, дорожать будет. 
Свободное время, о котором он грезил, оказалось не покоем, а тревогой.
Он начал ходить по квартире. Десять шагов туда, десять обратно. Котлован его собственного ничтожества рос с каждой минутой. Он включил сериал. Через пять минут выключил. Открыл «Улисса»: «Мистер Леопольд Блум ел с удовольствием внутренние органы зверей и птиц. Всего же более любил он бараньи почки на углях, которые оставляли во рту тонкий привкус слабой пахучей мочи…»
— Гадость какая, — поморщился Артур. — И это классика?
Джойс вставил этот пассаж не просто так. Для того времени (1922 г.) это был шок и «литературный реализм высшей пробы». До него героев книг редко заставляли есть что-то настолько приземленное и уж тем более — ощущать «привкус мочи».

К вечеру седьмого дня Листьев-Оболенский нашёл себе занятие, в бинокль наблюдать за происходящим в окнах напротив в отсутствии другого писательского вдохновения.
Там, сося сигарету за сигаретой, он понял страшное: он не писатель. Он — эхо. А когда в горах наступает тишина, эхо умирает первым.

Артур подошел к ноуту и напечатал: «Сегодня я понял, что свобода — это когда тебе не нужно имитировать жизнь. Но кому нужна жизнь без имитации?». Хотел опубликовать, но почему-то не стал и пошёл варить пельмени.
 
---

Внучка Настя смотрела на деда, который в пятый раз пересчитывал патроны в воображаемой обойме, и на модного писателя Артура, который в лоджии напротив напоминал забальзамированного египетского жреца. И понимала: ждать от них спасения — это всё равно что ждать лета посреди января.

Она собрала все одеяла, притащила стулья, дедовский старый плед и выстроила в центре комнаты шатер. Внутри она зажгла новогоднюю гирлянду.
 
Когда Сан Саныч  заглянул в комнату, он увидел только торчащие из-под пледа пятки.
— Вот это гнездо! — пробасил дед.
— Тсс, — донеслось из недр. — Я в Доме. Заходи, только если со сказкой. Или с печеньем.

Морской волк, кряхтя, опустился на колени. Он понял, что эта маленькая крепость из пододеяльников — одно из немногих места на планете, где время не давит на плечи. Мир, где нет пандемии и обязательных условностей. И только истина, которая, как известно глаголет устами ребёнка.

Артур, какое-то время наблюдал за этим в бинокль из своего пункта наблюдения, а потом
достал из шкафа старую палатку, которую ему подарили рекламодатели из фирмы «Рай в шалаше», и начал расчищать место для неё.

К вечеру в городе зажглись сотни маленьких окон, а за ними, внутри больших и не очень квартир, люди строили свои маленькие, тёплые домики.