Глава проститутка и художник. из романа интеллек д

«Под одеждой замарашки может скрываться тело прекрасной
принцессы…»

Девятка с тонированными стеклами пронеслась мимо, разбрасывая брызги и
ошмётки грязи на людей, стоявших на остановке в ожидании автобуса.  
– Ну, сучьё! – зло выругался мужик в спецовке, стирая грязь с лица. – Совсем
уже оборзели! 
– Что хотят, то и творят! – поддакнула бабка в поношенной кофте и галошах,
держащая в морщинистых руках две сетки-авоськи, откуда выглядывала
мятая картошка и золотистый лук.
– Да, уж... Дожили! – отозвалась худая женщина с больным лицом, держащая
за руку девочку в белой панамке. Девочка видимо устала ждать и старалась
как-то развлечь себя, пытаясь прыгать на одной ноге.
Краля – с распушенными обесцвеченными волосами, одетая в голубую
куртку и спортивные штаны в обтяжку, заправленные в поношенные осенние
сапоги – шла с высоко поднятой головой. Но на правом сапоге отрывался
каблук – поэтому шла осторожно, чтобы тот совсем не слетел.
Шествовала она по противоположной улице, стараясь ни на кого не смотреть,
так как в маленьком городке – куда не пойди! – постоянно мелькали
знакомые лица. А кроме осуждения в глазах тех, кто её знал, она никогда
ничего и не видела.
Если честно, да и не очень-то любила всех этих людей, что ничего хорошего
ей так никогда за всё жизнь и не сделали! Конечно, она старалась платить им
той же монетой – ну, а как ещё?!
Краля очень любила голубой цвет. Почему? Да чёрт его знает! Просто
нравилось всё голубое: и одежда, и первые весенние цветы, что пучками
продавали бабки на рынки небольшими пучками, перевязанными цветными
нитками. А ещё небо летом – огромное и бездонное в чарующей голубизне, с

редкими белыми облаками. И ещё звёзды, что длинными зимними ночами
голубыми точками мигают на чёрном полотне. 
А может ещё потому, что в детстве у неё было любимое платье голубого
цвета, подаренное маминым сожителем, моряком Петром. Когда мать жила с
ним, то выглядела просто потрясающе: молодая, красивая, с русой косой... А
ещё именно тогда у её ладони казались тёплыми и ласковыми. 
Но «дядя Петя» исчез, растворился в дымке времени! Как и многие другие,
имена и лица которых она едва ли могла вспомнить. Ей хорошо запомнился
только тот жирдяй, с вставными железными зубами и лысой головой
похожей на череп. Что вытащил Кралю из кровати, когда той было-то всего
тринадцать лет! Совершив то, что потом частенько практиковали многие
сожители матери – пока та, вдрызг пьяная, спала лицом к стене... 
– Не надо, ради бога! – попросила она тогда, в первый раз. И заплакала...
– Заткнись, сука! – наорал в ответ жирдяй.
И потом подобное «заткнись» продолжалось всё её детство...
Она свернула в переулок и остановилась у зашарпанной двери подъезда. Её
мысли текли так же спокойно, как лучи раннего весеннего солнца по стенам
панельного дома. У подъезда, слава богу, никто не сидел – значит, не будет
этого проклятого шёпота за спиной.
Сейчас Краля, несмотря на свои двадцать два года, нигде не работала – а
зачем? Чтобы раньше времени превратится в такую растрёпанную выдру, как
её мать? Что уже к сорока превратилась в сморщенную старуху с гнилыми
зубами? К телу которой словно намертво приросла спецовка, в которой она
большой лопатой бросала уголь в топку кочегарки, где работала. А потом
ходила дома вечно пьяная, марая простыни по ночам... Хотя казалось, что
штопанное, стёртое и грязно-серое уже трудно чем-либо замарать!  
Да и все эти бабы – с лопатами и мётлами, вечно усталые и со злыми лицами,
обременённые детьми и пьющими мужьями – являлись наглядным
примером окружающей безнадёги.

Краля так жить не хотела. Хотя и понимала, что и с нынешним «стилем
жизни» долго тоже не протянет: с пьяными компаниями и постоянными
банями... Но это хоть что-то!
Наверное, в жизни всякой женщины запрятана своя сладкая тайна! Такой для
Крали становились те редкие часы, когда она тайком от всех ходила на
другой конец города, в маленькую квартирку на пятом этаже панельной
хрущёвки. 
Вот и сейчас она радостно зашла вглубь подъезда (где пахло мочой и кислой
капустой) и стала медленно подниматься по бетонной лестнице наверх на
пятый этаж – вдоль стен, выкрашенных когда-то в зелёный цвет и густо
исписанных матерными словами.  
А вот и та самая дверь: обшарпанная, но заветная! Куда Краля стала
настойчиво стучаться, так как звонок в этой квартире никогда не работал.

...В этой хрущёвке творилось то, что никак не вписывалось во всё то, что
происходило в их пролетарском городе, с грязными улицами и битыми
фонарями. Здесь проживал странный лохматый художник, чаще всего одетый
в мятую спецовку тёмно-синего цвета и кирзовые сапоги, в которых ходил и
зимой, и летом. Зарабатывающий на жизнь тем, что расписывал лозунги на
транспарантах да рисовал плакаты партийных вождей для первомайских
демонстраций, или просто «на случай». А ещё выводил большие афиши на
льняном полотне для местного кинотеатра. Но всё это давало довольно
скудный заработок: хватало на хлеб, на чай, на молоко, да на жестяные банки
с бычками в томате... Ну и, конечно, на водку – куда одинокому мужику без
неё? Краску, холсты и кисти он брал в рабочей мастерской, что ютилась в
подсобке местного кинотеатра.
Но главный творческий процесс всегда протекал в его квартирке на пятом
этаже. Краля ходила к художнику не для того, чтобы спать с ним (хотя и это
периодически случалось между ними!) – а для того, чтобы за один рубль
гонорара сидеть в старом велюровом кресле абсолютно голой, позируя с

короной из фольги на голове. Художник называл Кралю гордым словом
«модель» – и под его кистью на холсте появлялась обнажённая красавица-
принцесса с короной на голове, гордо восседавшая на красивом троне в
каком-то далёком столетии.
Такая, вот, взрослая игра: она с чувством собственного достоинства
позировала ему, а он рисовал плавные изгибы её тела – при этом облачая в
разные короны и наделяя её лицо невероятной красотой.  
Иногда лицо Крали и её фигура даже появлялась на афишах кинотеатра – в
образе главной героини. Например, почти обнажённой, с загорелой кожей
цвета шоколада – рядом с Робинзоном с необитаемого острова. Но никто из
жителей города в обнажённых красавицах с афиши популярной итальянской
комедии не узнавал Кралю из предзаводского барака. Ведь художник наделял
её тонкой красотой и особой эротической привлекательностью.
В эту игру с увлечением играли двое: падшая проститутка из пригорода и
некогда успешный столичный художник (даже бывший когда-то членом
творческого союза!) – ныне стареющий, спившийся и потерянный, странным
ветром занесённый в их город. Замкнуто живущий в разбитой квартирке, три
десятилетия не знавшей ремонта. Рисующий незатейливые афиши – с
тщетной надеждой превратить каждую из них в некое «особое полотно».
Увы, жители городка не могли оценить прелести его творений, так как
больше думали где достать кусок колбасы и как запастись картошкой на
длинную зиму. Но чаще – где взять денег на поллитру водки или бутылку
дешёвого вина, от которого тошнило и хотелось икать…
Квартирка художника состояла из пятиметровой кухни, совмещённого
санузла и двух маленьких комнаток. В одной стоял платяной шкаф и
потёртый диван, где спал художник. А другая – полностью переоборудована
под мастерскую: там находился мольберт, потёртое велюровое кресло, а на
деревянной табуретке аккуратно раскладывались краски и кисти. Здесь он
рисовал все те странные предметы, коими завалил угол комнаты у окна:
включая старые чайники, сломанные скрипки, книжную полку с альбомами

странных художников, и прочее и прочее... Всё то, что на полотне у
художника превращалось в странные угловатые предметы, лишённые чётких
линий и цвета. Иногда, пока он готовил краски, Краля сидела на диване,
брала в руки альбомы (в основном, изданные в братских ГДР и Югославии, а
потому – не на русском) и с удивлением их рассматривала цветовые пятна,
вытянутые лица и тела, лишённые твёрдости.
Она пыталась расспросить его: что значат все эти безумные художества, но
он отвечал очень односложно, произнося абсолютно непонятные её разуму
слова о Пикассо и перспективе, от чего она быстро уставала. Но её
завораживал тембр его голоса. Он говорил не так, как местные – грубо
и всегда с угрозой – а плавно и литературно правильно, что завораживало.
Правда, никогда не рассказывал о себе. И даже не ответил на её вопрос:
почему много лет назад он появился в их городе?  
...Поговаривали, что раньше он лечился в психушке. Но общаясь с ним – она
не чувствовало в нём никаких отклонений. Скорей уж тогда все местные, что
её окружали, являлись готовыми пациентами для психбольницы! Прежде
всего, её мать-алкоголичка. Не говоря уже о всех этих полублатных пацанах
да угрюмых работягах, что молчаливо и покорно тянули суровую жизненную
лямку.
Бабки на скамейке у дома шептались, что раньше в этой квартире жила его
старшая сестра. Что, умирая от рака, за взятку ментам прописала его срочно к
себе. Хотя, что на самом деле являлось правдой – никто точно не знал. Да,
честно говоря, кто будет особо интересоваться – у всех и своих забот полный
рот! Недосуг думать ещё и о каком-то чудаке, малюющем всякие
афишки. Говорили только, что приехал художник аж из самой Москвы! А
почему и зачем – никто ничего не знал.
А он платил ей рубль, и рисовал её обнаженную... и это могло длится и час, и
два, и три! Потом они всегда разливали водку по гранёным стаканам и
закусывали бычками в томате. А потом – ну, как получится!

Краля бы и не прочь «отплатить» – просто так, не за деньги! А лишь в
благодарность, что тот дал ей почувствовать себя женщиной. Но сил у
художника обычно оставалось очень мало, он как бы «выгорал», пока
рисовал её. Да, видимо, и возраст брал своё (хотя никто точно не знал,
сколько лет художнику – сорок пять... или, может, все шестьдесят?!) –
любовник из него был неважнецкий!..
Но всё это казалось Крале и не так важно: нравилось сама возможность
просто посидеть в этой дурацкой короне на голове, представляя себя
настоящей принцессой!
Может часть сумасшествия провинциального живописца, как грипп,
перекинулось и на Кралю? Да, всё может быть... Но тайная игра жутко
нравилась: она считала её маленькой тайной, что надлежит скрывать от всех,
чтобы не вызвать пьяный или пошлый смех…