Аудит импортозамещения Кими

Весною, в время народного гулянья по случаю какого-то там праздника, появились в Москве, на Патриарших прудах, пять незнакомцев: один — в тёмных очках, в серой тренчевой накидке, что в народе зовётся "бушлат", и четверо спутников его — в джинсах дорогих, в футболках с надписями, в кроссовках белых.

— Знаешь ли ты, Азазелло, — спросил тот, что в тренче, поправляя очки на переносице, — что такое импортозамещение?

— Не знаю, господин Воланд, — честно отозвался рыжий, приземистый, с лицом бандита и ангельскими глазами.

— А ты, Коровьев?

Тот, что был в клетчатом пиджачке цвета кислоты, развёл руками:

— Позвольте, мессир, я вчера только разобрался, что такое "крипта" и "блокчейн". А тут — новое слово. Хотя... — тут Фагот (так звали Коровьева в прошлой жизни) задумчиво почесал в затылке, — звучит как диагноз. Импортозамещение... Наверное, это когда человек замещает импорт, то есть, становится вместо него?

— Глупости какие, — фыркнул тот, что походил на огромного чёрного кота, сидящего на скамейке. Он лениво грыз огромный бублик, купленный в соседней пекарне. — Это когда отечественное заменяет чужеземное. Помните, как в тридцатом году мы с вами, мессир, наблюдали за тем, как русские инженеры пытались создать "автостраду Майкоп—Туапсе"? Вот то же самое, только теперь они заменяют не немецкие дороги, а немецкие микросхемы.

— А-а, — протянул Воланд. — То есть, ремесло?

— Ремесло, — кивнул Бегемот. — Только с префиксом "национальное".

Так они и пошли по Москве, глядя на небоскрёбы стеклянные, на машины китайские, на кофейни, где бариста — уроженцы Средней Азии, — и всё это именовалось гордо: "импортозамещение".

Вскоре свита Воланда очутилась в огромном здании, где проходил форум "Технологическое суверенитетество-2026". В холле висели плакаты: "Наш ответ Западу", "Российский чип — гордость нации", "Санкции нас только закаляют".

— Вот это я понимаю, — обрадовался Коровьев, разглядывая стенд с надписью "Отечественная операционная система "РосПрогресс". — Мессир, позвольте мне первому...

— Пожалуйста, — кивнул Воланд.

Фагот подошёл к молодому человеку в джинсах и футболке с логотипом, стоявшему у ноутбука.

— Извините, уважаемый, — защебетал Коровьев, — а это правда, что ваша система написана с нуля, без единой строчки западного кода?

Молодой человек вздрогнул и важно выпятил грудь:

— Абсолютно! Это полностью российская разработка. Мы использовали только отечественные языки программирования.

— Какие же? — заинтересовался Фагот.

— Ну... — юноша смутился, — Python... но русифицированный! Мы заменили все команды английские на русские. Вместо "print" теперь "печать", вместо "if" — "если", а "while" — "пока"!

— Гениально! — воскликнул Коровьев, захлопывая в ладоши. — И это работает?

— Конечно! — гордо ответил разработчик. — Правда, компилятор мы пока используем американский, но это временно. Мы уже разрабатываем свой — на абаках.

Воланд, стоявший в сторонке, усмехнулся. Азазелло бесшумно подошёл к нему:

— Мессир, позвольте мне разобраться с этим шарлатанством?

— Погоди, — мягко сказал Воланд. — Посмотрим ещё.

Они перешли к другому стенду. Тут демонстрировали "отечественный процессор". За стойкой стоял человек в дорогом костюме, с золотыми часами на запястье.

— А вот это, — шепнул Бегемот, — похоже на начальство.

Воланд приблизился. Человек в костюме как раз говорил в микрофон:

— ...наш процессор "Берёзка-М" произведён по техпроцессу 28 нанометров и полностью конкурентоспособен с западными аналогами...

— Извините, — вдруг раздался голос Коровьева, — а почему 28 нанометров? Ведь в мире уже давно 3 нанометра...

Оратор смутился, но быстро собрался:

— Это... это специально! Для безопасности! Чем крупнее чип, тем сложнее его украсть шпионам. Он же не поместится в карман!

— Логика железная, — согласился Бегемот, доедая бублик.

Но тут случилось неожиданное. Кот, всё это время притворявшийся чучелком на стенде (он уселся рядом с муляжом робота), вдруг чихнул. От его чиха полетели искры, и завеса, скрывавшая внутреннее устройство "Берёзки-М", упала.

Все увидели: внутри корпуса с гордой надписью "Сделано в России" красовалась материнская плата Intel, на которой зубами были выгравированы слова "Берёзка-М".

Наступила тишина. Человек в костюме побелел.

— Это... это провокация! — забормотал он. — Это вредительство! Это... агенты Госдепа!

— Не возбуждайтесь, — спокойно сказал Воланд, подходя ближе. — Мы не агенты Госдепа. Мы — аудиторы.

— Какие такие аудиторы? — вспылил чиновник. — У нас всё сертифицировано! У нас акты приёмки! У нас...

— У вас всё есть, кроме совести, — закончил за него Азазелло.

Воланд взмахнул рукой — и все присутствующие в зале замерли. Только чиновник остался живым, но таким, что мочи не было в нём.

— Слушай меня, — тихо сказал Воланд. — Ты говоришь о технологическом суверенитете, а сам торгуешь воздухом. Ты кричишь о независимости, а сам завис от чужой воли. Ты строишь стены, но забываешь крышу.

— Но... но мы же стараемся, — прошептал чиновник. — Мы же хотим...

— Хотеть — не вредно, — вмешался Коровьев. — Вредно — врать. Особенно самому себе. Вы тут все сидите, рисуете презентации, пишете "дорожные карты", а дело-то стоит. Почему?

— Потому что... — чиновник запнулся.

— Потому что вы замещаете не импорт, — сказал Воланд, — а мысль. Вы замещаете труд на дешёвый пиар, знание — на патриотические лозунги, профессионализм — на блат и родственные связи. Вы создаёте не технологии, а имитацию технологий.

— Но мы же в условиях санкций! — пискнул чиновник. — Мы изолированы! Мы должны...

— Никто вас не изолировал, — холодно прервал его Воланд. — Вы сами себя изолировали — от истины, от критики, от здравого смысла. Вы построили вокруг себя стену из отчётов о выполнении показателей, а за стеной — пустота.

Бегемот, тем временем, разобрал на части стенд с "российским софтом". Он вынул из компьютера жёсткий диск, понюхал его и фыркнул:

— А вот тут — китайская начинка. Под маркой "наше".

— И это повсюду? — спросил Воланд.

— Повсюду, мессир, — кивнул Азазелло. — Я уже проверил. Там, где должны быть инженеры — сидят менеджеры. Там, где нужны заводы — стоят презентации. Там, где требуется мысль — льётся бурда.

Воланд долго молчал, глядя на замерших людей в зале. Потом повернулся к чиновнику, который дрожал и плакал.

— Знаешь ли ты, — спросил он мягко, — что такое страх?

— Знаю... — прошептал тот.

— Нет, не знаешь. Ты знаешь только трусость. Страх — он благороден. Он заставляет человека работать лучше, думать о последствиях. А трусость — она гнусна. Она заставляет врать, подделывать, прятаться за чужими спинами. Вы тут все не боитесь — вы трусите. Боитесь сказать правду начальству, боитесь признать ошибки, боитесь работать по-настоящему.

Воланд подошёл к окну. За ним виднелась Москва — огромная, шумная, с её стеклянными башнями и старыми дворами.

— Я видел много стран, — сказал он. — Я видел, как Вавилон погиб от гордости, а Рим — от разврата. Но я ещё не видел, чтобы государство погибало от того, что его чиновники слишком много занимались самолюбованием.

Он повернулся к своей свите:

— Пойдёмте. Здесь делать нечего. Здесь нет импорта для замещения — здесь пустота. А пустоту заместить невозможно — её только можно заполнить.

— А как же они? — спросил Коровьев, кивнув на замерших. — Очнутся — снова начнут "импортозамещать".

— Пусть начинают, — пожал плечами Воланд. — Но помните: когда человек долго смотрит в зеркало, он в конце концов начинает видеть не своё отражение, а то, чем хочет казаться. И вот тогда-то... — тут он снял очки, и его глаза, полные мудрости вечности, блеснули, — ...вот тогда я и вернусь. Не для аудита. Для расчёта.

Они вышли из здания. На улице уже смеркалось. Прохожие спешили по делам, не замечая странной компании — высокого немолодого человека в тренче, болтливого худого спутника, рыжего бандита и огромного чёрного кота, который доедал последний кусочек бублика.

— Куда теперь, мессир? — спросил Азазелло.

— В Питер, — ответил Воланд. — Там, говорят, мосты строят...

— И как, настоящие? — поинтересовался Бегемот.

— Узнаем, — усмехнулся Воланд. — Узнаем.

И они скрылись в вечернем тумане, который начал сгущаться над Москвой — городом, который, как и прежде, оставался местом, где "русские души" интересовались всем на свете, кроме главного: самих себя.