Ариозо кукушки. Глава 5

Глава 5. Внук

Зинка. распродав весь свой скарб на месте, приехала из Узбекистана за шесть дней до свадьбы Наденьки. Хорошо хоть догадалась телеграмму послать. Правда, у нее и на разуме не было позаботиться о сохранении семейной тайны. Просто нужно было, чтоб кто-нибудь встретил и помог тащить кучу багажа. Перед приездом беспутной Зинки Галина Григорьевна с мужем и старшим сыном на семейном совете на даче искали выход из, неожиданно свалившейся на их головы, ситуации. И решили: Наденьку как можно дольше оставлять в неведении, Зинку, пока не устроится на работу и не снимет квартиру, временно поселить на даче. Хотя бы свадьба должна пройти спокойно. Родители решили не принимать Зинку в свой дом и, как можно дольше, оберегать Наденьку от неизбежной, в конечном счете, встречи.

А вот появление взрослого внука, о существовании которого даже не подозревали, стало для всех полной неожиданностью, но ему были искренне рады. Однако, как говорится, шила в мешке не утаишь. Возвращение Зинки, да еще с сыном, не могло долго оставаться незамеченным, тем более что Зинка, вопреки просьбам родителей не баламутить их жизнь и особенно жизнь Наденьки, демонстративно появлялась в самых людных местах микрорайона, охотно вступала в диалоги со старинными знакомыми, живописуя свое житье-бытье в Узбекистане. И вскоре нашлись доброхоты, которые «просветили», и Наденьку, и ее мужа Никиту, и его родню. Вот так бесцеремонно, без угрызений совести, не беспокоясь о чьем бы то ни было душевном волнении, ворвалась Зинка в судьбу своей сестры-дочери. Но Наденька категорически отказалась впускать в свою семью, в свою жизнь эту...

Алик недолго жил на даче с матерью, которая совершенно не умела заботиться о сыне. Она вообще ни о ком никогда не заботилась. И это открытие бабушка с дедушкой сделали в считанные дни после свадьбы Наденьки. Как-то, придя на дачу поработать с грядками, собрать подоспевшцй урожай, они первым делом принялись угощать внука горячим супом, котлетками, свежими пирожками. Мальчик с животной жадностью набросился на еду, как будто его долго морили голодом. Павел Петрович с болью закусил задрожавшую нижнюю губу, а у Галины Григорьевны вмиг покраснели и наполнились слезами глаза. С тяжелым вздохом она поднялась и пошла осматривать Зинкино хозяйство. На плите были только чайник и сковородка. Кастрюли даже не были распакованы. В стареньком холодильнике сиротливо лежали четыре яйца, крохотный кусочек черствеющего сыра, чуть больше четверти буханки серого хлеба и вскрытая, наполовину съеденная банка рыбных консервов в томате. Ни сливочного масла, ни мяса, ни супа.
— Чем же вы питаетесь, сынок? — со смятением в душе спросила бабушка у внука.
— Да там, в холодильнике... А еще огурцы рву, сливы...
— А суп? Ну, горячее?.. Мама еду готовит?
— Она в банках покупает.
— Собирайся. У нас будешь жить пока. Твоя мама пусть сама из банок ест.

Тут на калитке клацнула железная щеколда, и Зинка порхающей походкой беззаботной женщины стремительно преодолела садовую тропинку, в секунды пересекла веранду, мост и рывком открыла дверь в горницу.
— Как замечательно, что вы сами, наконец, поняли, что мир в семье — это самое главное. Я так рада, что вы сами пошли на примирение. У меня вся душа изболелась за эти дни, — тараторила Зинка, увидев суровую боль в глазах родителей и, вмиг оценив ситуацию, артистично пытаясь развернуть ее в свою пользу, благо, многолетний опыт общественно-профсоюзной деятельности позволял ей надеяться на успешное использование психологической атаки.
— Алик, пойди, сынок, погуляй в огороде, — с особой душевной лаской в голосе попросила его бабушка, а когда мальчик вышел, лицо ее вмиг посуровело, — ну вот что, стрекоза, тебя, видать, и ломом не перешибешь, не то, что палкой. Ты что сына голодом моришь? Ты почему парню не готовишь? Ты когда-нибудь собираешься матерью становиться?
— Я же работу ищу. Когда мне готовить? Вот обустрою жизнь...
— Понятно. Заботливой матери из тебя, видать, так и не получилось. Мальчик пока поживет у нас, собери его вещи. А ты обустраивай жизнь, да поспешай, кукушка.
— Ну, зачем вы так, мама? Я же стараюсь. У всех могут быть в жизни ошибки, никто не застрахован. Я еще и с дочерью помирюсь.
— Ты про дочь лучше при мне не затевай разговоров. Не твоим языком это слово произносить. Собирай-ка побыстрей вещи сына, мне еще ужин готовить.

Так Алик переселился к бабушке с дедушкой. Но он далеко не сразу начал доверять новым родственникам. Как затравленный звереныш, еще некоторое время дичился и своих неожиданно обретенных бабушки и дедушки, которые от всей души стремились приласкать внука, отогреть его сердце, и веселого деловитого дяди, и даже сестры — красивой и доброй, как бабушка. А с соседями и сверстниками и вовсе отказывался вступать в контакт. Просто разворачивался и молча уходил. Он снова боялся насмешек, потому что, слушая, как вокруг него разговаривают люди, чувствовал, насколько неразвита его речь, да еще постоянно вперемежку использовал русские и узбекские слова. Не сразу он целиком перешел на русскую речь.

— Что ж ты с ребенком сотворила? Как ты его воспитывала? Где ты его держала, что он вырос таким дикарем? И почему он совсем не обучен грамоте? — с возмущением требовала ответа от беспутной дочери Галина Григорьевна

Зинка отмахивалась от расспросов. Тогда мать заказала переговоры с лабораторией на заводе в Коканде, и ей сообщили адрес Теслиме Галимзяновой в Акташе. Тут же на почте Галина Григорьевна написала и отправила письмо. Ответ пришел на шести тетрадных листах. Читая горькую правду про свою дочь и несчастливую судьбу внука, Галина Григорьевна наревелась до сердечного приступа. Три недели после этого она пролежала в больнице. Зинка в больнице не появлялась, мать не желала ее видеть. А Наденька каждый божий день прибегала туда и, по просьбе мамочки, как только удавалось, брала с собой Алика. Когда Наденька уходила, торопясь на работу, Алик еще оставался с бабушкой. Она подолгу гладила его руки, стараясь через эти нехитрые ласки смягчить его ожесточенную душу. Они тихонько разговаривали, и слезы все время наполняли глаза бабушки. Алика смущали и эти слезы, и эти ласки. Он избегал смотреть ей в глаза, но ему было так непривычно хорошо, что он подолгу задерживался в больнице.

Зинка устроилась на работу в мазутно-насосное хозяйство теплосилового цеха на завод санитарно-керамических изделий. В сентябре Алик пошел в школу. Учеба давалась с таким трудом, что очень быстро он потерял к ней всякий интерес. Одноклассники пытались вначале над ним подтрунивать, особенно над его непривычной речью, но очень скоро он отбил у всех охоту задевать его. А тяжелый, не по годам, взгляд мальчика приводил в смущение даже учителей. Друзей в школе не было, впрочем, дома тоже. Преподаватели, жалеючи, натягивали ему троечки по успеваемости. На все их попытки пробудить в нем хоть какой-нибудь интерес к школьной жизни он не реагировал вовсе. Дверь в его внутренний мир была закрыта наглухо. Он по-прежнему был одинок в этом мире. Зинка снова была занята налаживанием контактов и отношений на своей новой работе. Ей и в голову не приходило, что сыну необходимо помочь адаптироваться в совершенно новой для него и поэтому, может быть, враждебно воспринимаемой, обстановке.

Алик по старой привычке изредка покуривал маковую соломку, запасливо заготовленную летом. Никто так и не догадывался об этом его пристрастии. А вот для удовлетворения другой привычки нужны были деньги. Вместо кумыса он пил теперь пиво, дешевые вина, изредка водку. А деньги лежали буквально под ногами: бутылки, макулатура, металлолом. Промышлял он и цветными металлами.

Аттестат о неполном среднем образовании Алик получил без единой четверки. На выпускной вечер не пошел. Мать на родительских собраниях ни разу не была. Он ей не говорил, что в школе собирают деньги на выпускной, а она и не спрашивала. Да и в школе ни одноклассники, ни учителя не очень-то хотели видеть этого бирюка на празднике. Поэтому на официальной части торжества, получив аттестат одним из последних, он молча сунул его в карман и сразу же ушел из школы. На следующий день, рано утром, с первым речным трамваем он укатил за Волгу к дяде в деревню, на их фамильную «фазенду». Предупредил только бабушку с дедушкой.

Мать в эту пятницу, не заходя домой, прямо с работы укатила на «зеленую», на все выходные. Она уже несколько дней трещала об этом, даже не удосужилась поинтересоваться, когда сыну будут вручать аттестат. К жизни сына она опять относилась почти параллельно. Для нее сейчас было очень важным строить личные отношения на новом месте работы, ширить свое жизненное пространство. Милашка, свой парень, легкий, приятный в общении человек, она очень скоро сумела завоевать симпатии, особенно в мужской среде. Строительство плацдарма для победного шествия по головам было почти завершено. Оставалось сделать последние усилия. Только время еще не пришло. И это обстоятельство напрягало и злило Зинулю, но она с мудростью змеи затаилась до срока, успешно эксплуатируя тактику милашки.

В родовом гнездовье Алику было покойно и раздольно. Вековой крестовик, построенный еще прадедом из толстых, в полный обхват, бревен на высоком, каменном фундаменте, под железной крышей, хорошо сохранился во времени. А когда Алик впервые увидел витиеватые кружева наличников, широкими рамками обрамляющие не только окна, но и залобок чердака, у него аж дух перехватило от восторга. Конечно, в городе он уже встречал на домах нечто подобное, но это убранство было сказочным в своей замысловатости и даже вычурности. А голбец, по деревенским меркам, был просто шикарный. Ходить в этом подполье можно было, не наклоняя головы, даже под балками. И под ногами не глина, как у других, а кирпичная мощёнка. Правда, целого кирпича встречалось не много, в основном половняк, трехчетки, четвертинки, но все было тщательно подогнано, и старинные, особой плотности, кирпичи от времени слежались в монолитный пол, хоть живи. Там было все очень умно обустроено для хранения урожая. А еще стоял старинный пузатый диван с высокой спинкой, круглыми валиками и продавленными пружинами, обтянутыми коричневым потертым дерматином. А спинку почему-то перетянули зеленовато-болотным брезентом, наверное, дерматин от старости лопнул. Летом, в самый зной, Алику нравилось спуститься в голбец и поваляться на диванчике с полчасика, остывая от жары.

К дяде, еще молодому мужчине, которому не было и тридцати, он относился, скорее, как к старшему брату или другу. Они вместе рыбачили. У дяди имелись и моторная лодка, и сети. Но рыбу ловили не только для удовольствия или на еду себе и родственникам, а, в основном, на продажу — под выходные, к приезду матери. Она продавала рыбу в городе, по соседям и на работе. А еще Алик сначала со страхом, а когда подучился, с удовольствием занимался с пасекой. Да и других дел хватало с избытком. Огромное картофельное поле, с которого снимали урожая до пяти тонн, сад, огород, грибы и лесные ягоды, мед — все, в основном, на продажу. Продавали поначалу только мать и дядя, но очень скоро и Алик включился в торговый процесс семейного бизнеса. Небольшая часть денег, не замеченная бдительным оком матери, начала оседать у него на карманные расходы. И сколько бы она не выворачивала его карманы, деньги он все равно утаивал. Это даже стало для него своего рода забавой, типа — «ну-ка, отними!». И такое насмешливое отношение Алика к унизительным обыскам примирило его уязвленное поначалу самолюбие с той, которая хотя и была его матерью, но так и не постаралась добиться сердечной теплоты в отношениях с сыном. Жандармская строгость воспитания все больше ширила пропасть отчуждения между ними. А с дядей они были, скорее, как два товарища. И только приезжая на побывку в город, возле бабушки, дедушки, сестры, он добрел сердцем и отогревался на короткое время душой. А на «фазенде» вкалывал, купался в речке и втайне от дяди сушил в лесу маковую соломку впрок. Готовое курево прятал на чердаке. Кончится сезон, где брать деньги на дешевые сигареты? У матери ни на что не выклянчишь. Правда, покуривал эту соломку не только когда деньги кончались, но и так, для удовольствия. Других удовольствий почти не было. А здесь — затуманится мир, обиды, злость улетучатся вместе с дурманящим дымом, и душа обретет хоть на какое-то время безмятежный отдых. Иначе можно окончательно остервенеть. Так прокатилось два года.