Глава первая
Софья
«Никита Никитичъ Демидовъ былъ женатъ на сестр; этихъ Ширяевыхъ, семейство которыхъ жило въ б;дности.
Софья Ширяева вышла за него не по доброй своей вол; и, живя съ мужемъ, не любила его, потому и семейная жизнь его была несчастная.
На 17 году супружества, Софья Демидова, сойдясь съ н;коимъ Хитровымъ, ушла отъ мужа, захвативъ брилліантовыхъ и золотыхъ вещей на 600 000 рублей.
Чрезъ 10 л;тъ посл; перваго поб;га, Демидова вновь бросила мужа, и ушла къ какому-то Полянскому, захвативши, какъ и въ первый поб;гъ, много золотыхъ и брилліантовыхъ вещей.
Мужъ и жена жаловались другъ на друга самой Императриц; Екатерин; II, которая повел;ла разобрать ссору ихъ сов;стнымъ судомъ».
Софья Алексеевна смотрела на этот текст и думала не о завтрашнем уроке истории у десятиклассников, а о своём, о том, что уже, вроде, и отпустило её, но, как оказалось, всё ещё сидело где-то глубоко в душе. С чего бы? Ведь, уже почти три года прошло, как они расстались с Никитой. Она всю жизнь и в мыслях, и наяву бежала от него, а в итоге оказалось, что он давно убежал. И когда это поняла, казалось, впервые ощутила себя полностью свободной, счастливой. Казалось, вот сейчас может, да нет - должно произойти то, о чём мечталось!
Только вышло, что обман всё это. Жизнь прожита, когда тебе уже перевалило за сорок. Никто тебя не ждёт, не ищет, никому ты не нужна. Молодость не вернуть, не вернуть и Захара...
На глаза Софьи навернулись слёзы. Не по Захару. Просто всякий раз, вспоминая его, она вспоминала и не родившуюся девочку. Да, у них должна была родиться девочка, но об этом не знали ни Захар, ни, тем более, Никита. Она тогда ушла от мужа. Это было не впервой, поэтому ничего особо и скрывать не пришлось. Зачем потом опять вернулась, а не разорвала окончательно с Никитой? Сейчас не понимала, а тогда казалось, что есть много причин. Мать с отцом настаивали, свекровь со свёкром умоляли не бросать их Никитушку, который в одиночестве погибнет от своих запоев и загулов. А главное - Захар. Не свободный он оказался. Она не хотела разрушать его семью, где уже росла маленькая девочка. Однажды, уже после того как... в общем, уже после того как не стало её девочки, и они с Захаром расстались, Соня видела его с дочкой в парке. Их лица, какие бывают только от большой любви, тогда окончательно похоронили её былые дурацкие мечты на возможное счастье. Она именно тогда дала себе слово, что никогда и ни за что не свяжет себя с человеком, у которого есть дети.
Много лет спустя судьба вновь испытала её, когда Софья привела класс в художественную галерею, а там в это время с какой-то комиссией работал Захар. Важный такой, при прокурорских пагонах. Они встретились взглядом. И Соне показалось, что сейчас они бросятся навстречу друг другу, как делали это всякий раз тогда - давно, в самое лучшее время на свете... Но Захар продолжал что-то говорить собравшимся вокруг него людям, а Соня оставила детей на экскурсовода и выскочила из зала, прошептав: “Я жду вас на улице”. Она не хотела этой встречи, но, стоя в сквере напротив галереи, с трепетом сердца ожидала, что сейчас следом за ней из здания выбежит и Захар... Ага.
Софья Алексеевна ещё раз перечитала текст. “Ха, а я слабее демидовской Софьи оказалась, - с улыбкой подумала она. - Не нашла с кем второй раз сбежать. Впрочем, никакой Полянский не мог бы мне Захара заменить. Так с Никитой и... Всё, хватит, нет ни какого Никиты. И слава Богу! Да, слава Богу, хотя муж, который всю жизнь был для всех просто Никитой, тут вдруг раз - и стал Никитой Никитичем”.
Это года три назад случилось. Сначала он с Софьей расстался, пить перестал, и тут же отец пристроил его в мэрию, на хлебное место - в управление строительства. Пару месяцев он просидел там простым сотрудником, а потом стал замом начальником управления. Через год с небольшим глава города Николай Иванович Чичерин назначил его начальником управления и почти сразу же своим заместителем.
Но дальше ему, по всему выходит, не продвинуться, так как батюшка скончался. Софья искренне сожалела об этом. Принципиальный был мужик: пока Никита пил да гулял до сорока лет, отец никакой протекции ему не оказывал, хоть и жена просила - помоги сыночку определиться в жизни, и Софья уговаривала свёкра, мол, работа и Никите как-то поможет, и семью сохранит, - ни в какую! Хотя понять его тоже можно.
Никита вообще не собирался жениться. Кому это надо? Жизнь и так удалась, папа с мамой всё преподнесли не на блюдечке, а на воооот таком блюде. И тут на тебе - Сонька, Софья, Сонечка, такая красивая милая девочка, молодая училка - правильная, аж жуть! Как зацепила, чем зацепила, чёрт его знает. В общем, захотелось, а она ни в какую. Пришлось жениться, изображая из себя что-то типа - да, я богатый, но я не такой... Женились, и всё пошло, как прежде. Так бы и продолжалось, если бы однажды она не ушла. Хотя Софья говорит, что это он ушёл, давно, сразу после свадьбы.
Вот она всегда такая была. Почему была? Она и сейчас такая же.
Никита
Никита Никитич всю дорогу от Москвы до Тулы испытывал душевное беспокойство, словно, кто-то гнался за ними, и беспрестанно, сидя с Софьей в карете, сжимал её руку. Он всё ещё до конца не верил своему счастью обладания такого сокровища. Да, его Софьюшка, Софья Алексеевна – настоящий бриллиант, на который в Первопрестольной зарились многие мужчины из самых богатейших домов. Он опередил их потому, что они пасовали перед её не очень знатным родом, скорее – совсем не знатным: купчишки, и не самые успешные со своими пензенскими винокурнями. Более того, за ней не давали никакого приданного.
А бриллиант к своим шестнадцати годам уже заиграл многими прелестными гранями. И оставлять его в Москве после венчания было совершенно невозможно. Надо держать его подальше, в Туле, в родовой усадьбе. Можно бы и ещё дальше, на Урале, там надёжнее, но всё пока не своё – отцово да старших братьёв. Нет уж, лучше в Туле. Здесь отцовская усадьба в Оружейной слободе в полном его распоряжении. А теперь и её, любимой Софьюшки, которую он так называл более заглазно, в уме, а обращался к ней не иначе как «Софья Алексеевна». Он сразу отверг обращение московского общества – Софи. Ему показалось это низко, как к какой-то собачонке, которые стали входить в моду в знатных московских домах. Да пусть она только пальчиком пошевелит, только моргнёт прекрасным глазком, прошепчет тихо одно словцо – всё выполнит тут же её верноподданный муж!
Но его Софьюшка была всю дорогу молчалива, лишь изредка односложно отвечала – «да», «нет» и всё. Никита, конечно, догадывался почему, но думал, что время всё исправит.
А вот почему даже на отдыхе молчал гнавший лошадей Парфён – его верный помощник, защитник, да что там – друг с юности? Он был не многословен и на привалах, которые устраивал для Никиты Никитича и Софьи Алексеевны, что, конечно, раздражало: «Ладно, приедем домой, я с тобой разберусь, каналья… При Софьюшке не стану».
Парфён был лет на десять старше Никиты и достался ему от батюшки в качестве дядьки-воспитателя, который учил молодого барина премудростям жизни – верховой езде, кулачным боям, охоте. Даже первую девку к нему подложил, когда Никите едва исполнилось шестнадцать. Без людей они общались запросто – на «ты», но на людях Парфён себе этого не позволял, что только ещё сильнее привязывало молодого барина к этому простому, мудрому мужику.
Да, именно батюшка Никита Никитич, Парфён да ещё немец – инженер Август Карлович Гётце воспитали из Никиты ловкого, сметливого парня – не похожего на столичных баловней судьбы – князей и графов. Он ни на минуту не забывал, что является сыном цегентнера – государственного казначея горного дела и внуком кузнеца-оружейника, ставшего волею Петра Великого основателем уральских железоделательных заводов. Он – Никита, отец его – Никита и дед его – Никита! И все они Демидовы! И от этого рода Никита перенял все нужные качества – пробиваться к цели любым способом и быть первым. Как? Да как родной батюшка!
Много лет назад отец через связи в берг-коллегии истребовал себе разрешение построить железоделательный завод на Урале - на речке Ревде и при нём слободу для мастеровых, хотя по закону Петра Великого все недвижимые имения деда – Никиты Демидовича, а значит и право постройки завода на Ревде, должны были перейти к его старшему сыну — Акинфию. И право это Акинфий смог восстановить, но только через три года, когда взамен предложил брату Никите новое место для строительства такого же завода на речке Шайтанке, впадающей в Чусовую выше Ревды. В общем, мечтал отец о заводе на Урале и получил. «Ничего не выпускай из рук, если в них что-то попало», - наставлял Никита Никитич своих сыновей.
На строительство завода на Шайтанке он отрядил старшего из сыновей – Василия, хваткого детину, и тот быстро справил дело, через год запустил первую плавку чугуна. Работал лихо, не боялся выйти к недовольному народу, не лез за словом пред проверяющими из берг-коллегии. Как-то вместе с мужиками валил корабельные сосны в зимнюю пору, да, видать, перегрелся, простудился, заболел и помер в расцвете сил.
Отец почернел от горя, перестал даже ездить на Шайтанку – в чёртов лог. «Подсунул Акишка проклятое место! – Всякий раз говаривал. – Помру, тебе, Никита, всё достанется, дак, ты сам тама не торчи, управляющего найми, ежели что. Васю-то тама хоть и помнят, и завод Васильево-Шайтанским зовут, да только толку-то с этого мало. Проклятое место. Пожалел Акинфий добра брату родному, ой пожалел, всучил чёртово место».
Никита, как младшенький, жил с отцом. С ним и мотался часто по Руси, перенимал хватку его железную, изворотливость с начальством да крутой нрав с простецким народцем.
Но как вести себя с Софьей Алексеевной, которая сейчас сидит кротко подле него? Кротко, но столько в ней видится силы и воли, что Никита ровно растерял всё, чему его обучили до сего дня жизнь и родной батюшка. Не таким он ещё совсем недавно мчался на поиски своего счастья.
***
В начале лета 1752 года Никита впервые самостоятельно – без отца выехал из своей тульской семейной усадьбы в Москву. Он ехал за женой. Ехал в смятении чувств, так как, наконец, внял требованиям батюшки и твёрдо решил жениться, но не представлял, какая она – его будущая жена. И если бы он ехал в столицу, в Санкт-Петербург, то, должно быть, имел куда больше шансов на ласковый приём и понимание, чем в патриархальной Белокаменной. Петербург понимал толк в богатстве, которое постепенно становилось единственным мерилом человека. Знатность никуда не ушла, но она потускнела после Петра Великого, приблизившего к себе и ко двору разнородную публику. Один Алексашка Меншиков чего стоит: пирожками с зайчатиной торговал, а в графья вышел. Да что Меншиков, вот Никитин дед – сын кузнеца, владелец оружейной мастерской, а помер дворянином, владельцем заводов, которые выплавляли половину российского железа.
Но Никита об этом не думал. Как не думал он и о том, что за любовь и счастье, которые мечтал обрести в Москве, на кон придётся поставить и свою судьбу, и прочего люда. Впрочем, те и сами рвались сыграть с судьбой по-крупному. Но это всё будет опосля.
А пока, трясясь по российским просторам в отцовской карете с усиленными рессорами, думал он о том, что в последнее время говорили в их доме про Москву редкие гости и государственные чиновники, наезжавшие с высокими указами и прочими бумагами – жалобами завистников да прошениями разных уездных властей. Говорили многое и часто не понятное. Но Никита не боялся тех разговоров, он здесь не раз бывал с отцом.
Москва при Елизавете Петровне, которая любила Первопрестольную, не смотря на все усилия Северной столицы править Россией безраздельно, оставалась во многом градом стольным. Да хотя бы потому, что здесь короновались правители Руси. Здесь же, как и прежде, шла основная торговля продукцией демидовских заводов. А потому и дом здесь их стоял, построенный по заказу Никиты Никитича старшего. А к Петербургу отец пока присматривался, приценивался, чтобы дом был не для куража, а с выгодой. Не денежной, денег не жалко. А так, чтобы близ двора, чтобы нужные люди не забывали, чтобы, входя и выходя, не только благодарили, но и обязаны были.
Чего опасался Никита, так это никчёмных, на его взгляд, разговоров среди таких же сверстников в салонах да на балах, ибо публика там понахваталась разных заморских словес от студенчества из Московского университета. Студиозусам дозволялось многое, от того Москву даже стали называть не совсем понятным для Никиты словом «республика». Да он и не копался в этих терминах, другие интересы влекли. Молодой барин был обучен дома горным инженером Августом Карловичем Гётце, выписанным из Саксонии для нужд чугунных да железоделательных заводов отцом. И этого домашнего образования было ему достаточно, кошелёк тому подтверждение.
…Ну, вот и Москва. Никита велел Парфёну ехать к усадьбе Демидовых не центральными мощёными улицами, нечего там трястись на камнях, а стороной, чтобы не страдали каретные рессоры. Да и сам он привык уже покачиваться в карете на просёлочных дорогах, кои мало чем отличались от московских. Погода хорошая, не грязно, не особо пыльно.
Он смотрел по сторонам, где от одной богатой усадьбы до другой, разбросанным по самым разным столичным углам, ютились простые избы и деревянные купеческие постройки побогаче, простирались сады и огороды. Ближе к центру чаще встречались крытые базары, лавки и даже магазины на европейский лад, но больше всего церкви и кабаки. И вместе с тем Никита удивлялся, что этот огромный город неожиданно являл ему тульскую идиллию – вдруг луг с прудом и стадом коров, мерно бредущем под звуки пастушьего рожка. Хорошо. Не то что у Пушечного моста через речку Неглинку, где так и не разгребли кучи лежалого вонючего мусора.
Белокаменный дом Демидовых, окружённый садом и дальними огородами, которых с улицы было не видать, заметно выделялся среди прочих. И если не знать хозяина, то любой при виде этого могучего здания с колоннами мог сказать, что дом принадлежит не иначе, как какому графу или князю. Но именно московская знать – эти самые графы и князья не особо жаловали демидовское гнездо. Даже если кто-то из Демидовых приезжал, и дом оживал, это не производило такого ажиотажа в городе, как, скажем, возвращение с европейских вод какой-нибудь московской графини, к дому которой начинали непременно подъезжать экипажи, а вечерами из освещённых многочисленными свечами комнат неслись музыка и весёлый шум.
Все знали, что Демидовы денег на этакие штуки не отпустят.
Тем не менее, в приёме Демидовым никто не отказывал. Более того, они всегда получали приглашение в тот или иной знатный дом на любое мероприятие. Они были нужны. Не сегодня, так завтра. Ведь никто не знает, что тебе понадобится вскорости. Да многие готовы были бы уже хоть сегодня или даже вот вчера переступить через собственную гордыню ради демидовских денег во славу своего потрёпанного хозяйства, где самым ценным оставался, разве что, титул.
«Вот именно это и бери, - наставлял отец Никиту в дорогу. – Остальное – пустое. А ежели будут кобениться, в Европе невесту сыщешь, они там лучше в деньгах разбираются и не особо капризничают, хоть графини, хоть баронессы».
Никита не спорил. Ему было всё равно – русская княжна или заморская баронесса, а может и совсем не знатная приглянется, лишь бы понять, что по сердцу пришлась. И никак иначе. Поймёт ли батюшка? Это потом решится. А сейчас самому бы понять.
***
Дом Ширяевых стоял в Замоскворечье – низ каменный, верхний этаж деревянный. Каменное основание имело ещё и цоколь – то ли склад, то ли лавка, где шла торговля товаром с пензенских винокурен – хлебным вином из ржи, овса, ячменя и пшеницы крепостью от 20 до 60 градусов. Тут же стояли в разной посудине домашние запасы – квашеная капуста, солёные и маринованные грибы, мочёные яблоки, мясо-солонина и вяленая рыба, варенье и прочая снедь. На подворье имелись конюшня, сараи, баня и небольшой сад. Ничем особенным ширяевское хозяйство не отличалось от соседей.
Братья – Ефим и Сергей довольствовались тем, что досталось от отца, - дом в стиле того, что имел он в Пензинской провинции. Ну и былую славу гороховских купцов, тех, что прославили Гороховец и немало потрудились во имя Православной церкви.
Да, им мало что осталось от отца Алексея Ивановича. Тот ещё ухватил немного имперских почестей, которыми особо был обласкан дед Иван Ширяев, входивший в Гостиную сотню российских купцов, которые устанавливали связи с азиатскими и европейскими рынками, вели «отъезжий торг». Одно слово – советник Петра Великого!
Куда всё подевалось? Почему ширяевский род покатился к закату на небосклоне Российской империи? Вот же мы! Мы всё можем! Нам бы только зацепиться ещё раз за что-то стоящее!
Так думал Ефим, сидя утром на диванчике в небольшой гостиной, куда и велел Анфисе подать чаю, варёных яиц и пшённой каши с маслом. Он любил наблюдать, как несёт ему к столу разносолы эта молодая да ладная красавица. Но ничего другого себе не позволял, не хотел проблем с её мужем – молчаливым рукастым конюхом Прохором.
Анфиса была ненамного старше его сестры Софьи, которую на днях Сергей привёз из Пензы. И теперь две красавицы бродили по дому. Разные. Не по статусу, а по девичьей своей красоте. И от того ещё больше вносили в устоявшуюся холостяцкую жизнь братьев какого-то сумбура и ожидания перемен. Именно для перемен в своей жизни они привезли молодую красавицу Софью в Первопрестольную, где, несомненно, на неё положит глаз кто-то из местной знати. Не прогадать бы.
Анфиса подала Ефиму завтрак. В это же время из задних комнат явился Сергей. Ему Анфиса, не спрашивая, принесла то же, что и старшему брату.
Разбив яйцо о столешню и лениво счищая скорлупу, Ефим заговорил:
- Есть ли на сегодня куда приглашения?
- Из дома графини Марфы Ивановны Баранцовой приглашение имеется…
- Пустое. Опять студентов понабежит, одни разговоры ни о чём. Ходит ли туда кто посерьёзнее?
- Ну, как не ходить. Оне же из Европы недавно вернулись, всем интересно.
- Хорошо. Сходите что ли. Присмотритесь. А то не известно сколь ждать приёмов-то в лучших домах. Поразъехались все на лето по дачам. Да смотри, чтобы подолгу ни с кем не застревала. А то нашей неопытной дурёхе такого напоют эти московские соловьи!
И Ефим с силой разбил ещё одно яйцо.
- Да уж… Ей здесь всё подряд нравится, - поддакнул Сергей. – Вчера разрешил Прохору свозить их с Анфисой за город, на гулянье в усадьбу графа Шереметева в Кусково. Пусть, думаю, на качелях покатаются, музыку да песни послушают, на цыган посмотрят. Велел Прохору, чтоб до вечерних фейерверков не ждали, домой ворочались. Дак, представляешь, она, когда от Прохора-то далеко к пруду с Анфисой ушли, умудрилась с каким-то князем познакомиться и на лодке с ним каталась. Анфиса на берегу вся извелась…
- Ты что… Ты как… - Аж задохнулся Ефим. – Ты в своём ли уме позволять ей такое!? Сам малахольный и ей – такой же – потакаешь! Какой князь?! А ну, тащи её сюда! Анфиска, кличь Соньку! Хватит дрыхнуть! Да запомни: если ещё раз у тебя хозяйку из-под носа уведут, в деревню на работы отправлю! И без Прохора!
Ждать долго не пришлось. Софья, видать, уже давно проснулась и буквально через пару минут после Ефимова ора спустилась из своей светёлки на втором этаже в гостиную.
Ефим ещё не отошёл, а потому рявкнул при виде сестры:
- Как ты могла? Одна? Срам!
- С добрым утром, братец… - Спокойно отвечала ему Софья. – Князь был очень обходителен, я не могла отказать ему в разговоре. Это было бы не прилично с моей стороны.
- Срам! – Ещё раз рявкнул Ефим и через мгновение добавил уже чуть спокойнее, но также твёрдо: - Здесь так не принято. За кого тебя сочтут? Нас сочтут? Здесь легко можно нарваться на проходимца. Ославят, и не отмоешься. Так ни с чем и укатишь обратно в Пензу. Он хоть представился?
- Да. Князь Хитрово.
- Кто!? Этот тульский пряник!?
- Да, - также спокойно, но твёрдо ответила сестра. – Князь Захар Алексеевич Хитрово.
Ефим не верил своим ушам. В другое время он бы радовался такому знакомству, но не нынче. Хитрово хоть и знатный род, однако нынче беден, и каждый там стремится пристроиться на службе в Петербурге, при дворе. Софьина краса им только для игрушек. Наконец он произнёс:
- Мальчишка… За ним ничего нет. Кроме имени. Софья, не для того мы тебя сюда привезли, чтобы ты кидалась на первого встречного. Поживи, оглядись… не то запру или, ей-Богу, домой к матушке отправлю! Нынче к вечеру соберись, в дом к графине Баранцовой с Сергеем поедешь. Да смотрите там у меня!
***
Пелагея Васильевна Ширяева после смерти мужа не плохо управлялась с его винокурнями и торговлей хлебным вином. Могли бы и сыновья помогать, но им ещё отцом было велено жить и налаживать деловые связи в Москве. А если удачно выйдет, то и семейные, ведь оба не дураки и хороши собой.
В Пензе для услады старшие Ширяевы имели младшенькую из детей – Софьюшку. Может, и ей когда-то свезёт жениха богатого и знатного найти, чтобы дела ширяевские не засыхали. А пока Алексей Иванович желал, чтобы подрастала помощница для Пелагеи Васильевны, и отрядил для неё Груню – мастерицу на все руки. Надо подготовить дочь к семейной жизни, чтобы хозяйкою была на зависть - умела вязать кружева, шить, готовить приданное. Ну, а учёт деньгам вести маменька обучит, у Пелагеи Васильевны с этим строго, тут Алексею Ивановичу повезло.
Но окромя мастерства Груня обладала великолепными женскими формами, слыла красавицей и весёлой молодухой. В мужья ей достался по настоянию Алексея Ивановича винокур Степан из села в десяти верстах от Пензы, откуда она и сама была родом. Женитьба эта ничего не изменила в жизни Груни, она по-прежнему жила в доме Ширяевых, а Степан при винокурне. Более того, для Груни Алексей Иванович справил вольную, о чём она настоятельно просила, а Степан так и остался в крепостных. Да он и не особо рвался на вольные хлеба, где за всё плати налог, а с чего – поди ещё заработай.
Груня, жившая при доме Ширяевых с малолетства, была для Софьи, как старшая сестра. Открытая, лёгкая на подъём, она всегда нравилась Сонечке больше, чем мать – строгая, требовательная, а порой и жестокая.
Чуть повзрослев, Соня поняла, что беспечная жизнь Груни во многом сложилась удачно благодаря вниманию мужчин, с каждым из которых Груня находила общий язык. Она не знала, была ли у Груни связь с её отцом, но он никогда не злился на эту молодуху в отличие от других женщин, которые прислуживали в доме Ширяевых. И маменька была к Груне благосклонна, но исключительно, как к работящей мастерице, которая всё делала споро да гладко.
У дочери Пелагея Васильевна не видела особой тяги к чему-либо и старалась привить хоть какую-то бережливость к тому, что в руки попало. Красота красотой, но, ведь, она не вечна. Да и обряди Соньку в Грунины одежды – не знаешь, кого и выбрать. А стало быть, даже красота требует огранки, которую не всякому и доверишь. И это тоже мать ежедневно втемяшивала взрослеющей дочке.
А о чём та думала на пороге своего шестнадцатилетия, отправляясь с братом Сергеем в Москву? О любви. Она пыталась материализовать в своей юной головке эту самую любовь, и ей являлся молодой купец, как окружавшие её с младенчества мужчины. Все домашние говорили о графе или князе, но мысли Софьи в думах о них путались, ведь в обществе этих знатных людей ей ещё не приходилось бывать. Ну, разве что на двух-трёх рождественских детских балах в доме у пензенского губернатора. Но, разве, это можно считать, да и когда это было.
И вот теперь по настоянию старшего брата Сергей везёт её на первый бал в дом графини Баранцовой, где, наверное, будет много таких милых молодых людей, как вчерашний князь Хитрово. Софья ничуть не боялась, она в душе была давно готова к этой встрече с чем-то новым и ярким, пусть до конца не понятным, но желанным. Она осознавала, что хороша собой, а потому её не может не принять хоть московский, хоть петербургский свет. Вот прямо сейчас она докажет это в доме Баранцовых.
Сергей едва успел представить сестру графу и графине Баранцовым, как к ним с открытой улыбкой на лице подошёл молодой человек и, обращаясь к хозяину, произнёс:
- Михаил Фёдорович, будьте любезны представить меня своим гостям.
- С удовольствием, - ответил граф. – Знакомьтесь, господа, это князь Захар Алексеевич Хитрово. Ну, а перед вами, князь, представители известного пензенского купеческого рода Ширяевых – Сергей Алексеевич и его юная прелестница сестра Софья Алексеевна.
- Очень приятно, - ответствовал с поклоном молодой князь. – Сергей Алексеевич, не будете ли возражать, если я ангажирую Софью Алексеевну на танец?
Помня о реакции старшего брата на новость о вчерашней случайной встрече сестры с князем, Сергей в первое мгновение пришёл в некое замешательство, но тут же взял себя в руки и тихо произнёс:
- Извольте...
Лёгкий румянец покрыл щёки Софьи, от чего красота её только выиграла. И она легко и грациозно вложила свою маленькую ладонь в протянутую руку князя.
Объявили полонез. Захар и Соня присоединились к общему шествию дам и кавалеров, во главе которого встали граф и графиня Баранцовы.
Неспешно двигаясь по залу, князь вполголоса говорил девушке разные приятности:
- Софи, вы обворожительны. Кто обучил вас танцам? – И не дожидаясь ответа продолжал: - Не сомневаюсь, что это был искусный танцмейстер. Обещайте, что альманд тоже останется за мной. Вообще не давайте кому бы то ни было обещаний, я хочу танцевать с вами весь вечер. В конце концов я первый здесь, в Москве, встретил вас и имел счастье познакомиться. Надеюсь, что ваши вчерашние опасения относительно этого не доставили вам дурного настроения в семье. Я искренне счастлив нашей встрече.
Софья молчала. Она ещё не совсем освоилась в этом обществе. Но по всему было видно, что князь ей нравится. Она и вчера всем своим видом это выказывала, а от того была ещё более робкой. Это пройдёт, знала Софья, с ней всегда так бывает, когда новый мужчина встаёт на пути. А потом скованность проходит. Но это не всем и не всегда сулит хорошее. Софья не выбирает золотую середину в отношениях, она либо полностью открывается, доверяясь своему чувству, либо душевно закрывается, но то, что выходит наружу, надолго отваживает от неё неугодного человека.
Князь Хитрово вернул после танца Софью Сергею, но далеко не отходил, надеясь, что с объявлением нового танца сумеет вновь повести красавицу на центр зала. Но брат буквально потащил Соню к Баранцовым, возле которых стоял не знакомый ей молодой человек – высокий, статный, но лишённый того обаяния, который исходил от юного князя. Более того, при приближении к нему Софье показалось, что этот неведомый ей гость бросил на неё не взгляд, а силки, из которых птичке не вырваться. А Сергей тем временем нашёптывал: «Демидов… Сейчас познакомимся… Поняла?». Что должна была понять Софья, она так и не успела сообразить, потому что графиня при виде их пары быстро заговорила:
- Сергей Алексеевич, позвольте вас представить господину Демидову. Никита Никитич, знакомьтесь… Семейство купцов Ширяевых – Сергей Алексеевич и его юная сестра Софья Алексеевна.
- Очень рад знакомству, - как-то даже торжественно произнёс Сергей.
- И я… - ответствовал ему Демидов, но смотрел исключительно на Сонечку.
- Давно в Москве? И батюшка ваш – Никита Никитич здесь?
- Нет, я один нынче… - отвечал, продолжая косить взгляд на девушку, Никита. – Батюшка на Урале, заканчивает сделку в Каслях и новые места для заводов присматривает… А я… Я недавно здесь, буквально вчера…
- А у нас вот Софья Алексеевна два дня назад пожаловала в Москву.
Софья всё это время стояла, потупив взор, и чувствовала на себе взгляд-удавку молодого заводчика.
Объявили англез.
- Не откажите, Софья Алексеевна, - Демидов протянул к ней руку. И та, молча и так же глядя в пол, протянула ему свою холодную ладошку.
Танец, как нельзя кстати, подходил случаю, когда Софье следовало изображать уклонение от ухаживаний кавалера, преследующего её. С князем она бы веселилась от этой забавы, а здесь ей, действительно, хотелось бежать от этого невесть откуда свалившегося на её голову человека, с первых минут вызвавшего какой-то внутренний страх. Почему, отчего? Не понятно. А оттого ещё более не приятно становилось на душе.
Никита заметил это смятение чувств, но принял за девичью робость, которая только больше распаляла его душу, как и красота девушки.
Он решил не форсировать события в этом чужом шумном месте. Но и отступать было не в его характере. А потому после танца Демидов, оставляя юную даму на попечение брата, проговорил:
- Сергей Алексеевич, не откажите… Жду ваше семейство завтра к себе на обед. Часа в три по полудни удобно ли?
- Разумеется, Никита Никитич… Спасибо, Никита Никитич… И я, и Ефим Алексеевич, и Софья Алексеевна… Всенепременно…
Когда Демидов откланялся и направился к выходу, прощаясь с хозяевами в свете свечей у раззолоченных дверей зала, Сергей тихо проговорил:
- Ефим не поверит. Вот удача – сам Демидов младший на тебя клюнул! Он же с тебя глаз не сводил.
- Да мне-то что с того. Вы что, такого для меня что ли ищете?
- Именно! Глупая… На золоте есть будешь! И мы… Ну, хоть на серебре…
- Да не нужен он мне.
- А кто нужен? Князёк с пустым карманом?
- Да никто не нужен! – В сердцах бросила Софья. Но при упоминании князя оживилась, вышла из оцепенения после встречи с Демидовым, обвела взглядом зал. Князь стоял у ближней колонны и смотрел на неё. Их взгляды встретились.
- Поехали тоже домой. Сегодня здесь больше нечего делать, - услышала она, когда князь уже подходил к ней, так как объявили альманд, о котором он её умолял.
- Хорошо. Но ещё один танец. Я обещала…
Софья и Захар, который был всего на два года старше своей партнёрши, всецело отдались танцу и всеобщему веселью, стараясь в точности выполнять те па, что придумала первая пара, а так как первыми становились всё новые и новые пары, то танец казался нескончаемым и летел не только по залу, а и всей анфиладе ближних комнат.
Они оба хотели, чтобы это безумство продолжалось вечно. Но рано или поздно кто-то устанет – или оркестр, или хозяева, а потому князь не только смеялся и цепко держал её тонкую руку, но и думал уже о завтрашнем дне, шепча сквозь музыку так, чтобы слышала только она, а не другие уши: «Софи, я каждый день буду искать встречи с вами… Но коли не суждено просто свидеться, то жду вас на Семик в Марьиной роще, там народу полно будет, затеряемся, никто не помешает. Обещайте, милая Софи…».
***
К концу седьмой недели после Пасхи Марьина роща была покрыта густой зеленью. И если в четверг, аккурат в Семик, до погребения на ближайшем кладбище бездомных и неопознанных, замёрзших зимой на московских улицах, здесь бродило не так много народа, то после полудня на тропинках становилось тесно, особенно, как народ разгорячится от принятого хлебного вина да разгуляется по традиции на полную катушку, с песнями.
Князь Захар не спускал глаз с Божедомки, по которой катили кареты с господами известных домов и прочие повозки с разночинным народом. Ему была нужна та, что привезёт Софи. Он верил в это, ведь в прежние дни встретиться им так и не представился случай. Иван намеревался уже сам ехать в дом Ширяевых, но что он скажет: «Здравствуйте, я к Софье»? А какой у него есть повод ехать к братьям? Он уже и к батюшке подкатывал с вопросом, не надо ли вина какого для дома закупить? Не надо. Пришлось ждать Семик, до которого с момента расставания с Софи в доме графа Баранцова оставалось пару недель.
Легко сказать – пару недель, когда влюблён. Да, влюблён! И что с того? Перед батюшкой не стоит и заикаться об этом. Даже мысль в голове не может родиться, чтобы камергер её императорского двора Елизаветы Петровны, генерал-поручик Алексей Иванович Хитрово дал согласие на женитьбу сыну – ученику Пажеской придворной школы, на которого так много поставлено в будущем. Да он скорее в школу иконописи отдаст дерзкого Захара. Ту школу, что создавал его дед Богдан Хитрово при Оружейной палате. Отец часто Ивана этим пугает. Знает, что это такое – жить и учиться за еду и платье. А станешь ты мастером или нет ещё поди докажи. То ли дело обучаться в пажеском чине – вольница, а служба – поди подай, и батюшка доволен.
Вот и Ширяевы. Слава Богу, нет старшего брата Ефима, только Сергей и прежняя дворовая девка, кажется, Анфиса. Но и эта публика лишняя, надо что-то придумать, чтобы остаться хоть на несколько минут наедине с Софи.
Улучив момент, князь вышел из зарослей рощи на широкую тропу, по которой в сторону пруда шли Ширяевы.
- Здравствуйте! Рад встрече, Сергей Алексеевич… Дамы… - Захар отвесил поклон в их сторону.
- Здравствуйте, князь. И вы здесь?
- Да нынче, пожалуй, вся Москва здесь. Позвольте составить компанию?
Сергея не обрадовало это предложение, но и отказать невозможно:
- Присоединяйтесь, - буркнул Ширяев и, чтобы переключить взгляд князя с Софьи на себя, спросил: - Надолго ли в Москву? Наверное, и у вас, и у батюшки вашего в Санкт-Петербурге при дворе много неотложных дел.
- Да, скорее всего, надолго не задержимся. Но пока я здесь, хотел бы найти случай представить вас батюшке. Ведь вы из гороховских купцов будете, а они завсегда вино ко двору поставляли. Почему вам это сейчас не делать? Думаю, отец примет во внимание.
- Вы очень любезны, князь. То, что вы говорите, не может не радовать, но… там и без того поставщиков пруд пруди. Как же нам-то можно…
- Всё можно, Сергей Алексеевич… Я в стороне не останусь. Готов в любое время навестить вас и продолжить тему уже при Ефиме Алексеевиче.
- Может быть… Может быть… - проговорил Ширяев, уворачиваясь от шедших навстречу, сбоку и сзади людей. А их становилось всё больше и больше. Вот уже просто гурьба девок и парней катилась по парковой тропе. Видно, пожаловали из близлежащего Марьино, где проживала обслуга Останкинского дворца графа Шереметева. Навязав берёзовых венков, молодые люди несли их к пруду, чтобы запустить по водной глади.
Князь взял за руку Софью и потянул в сторону леса. Анфиса увидела, но сделала вид, что не заметила исчезновения парочки. Софья не сопротивлялась и, зардевшаяся, послушно и споро семенила за Захаром.
Как только немного стих людской гул, князь остановился и быстро заговорил:
- Софи, дорогая, у нас есть опять лишь несколько минут, а хочется сказать вам так много… Софи, я обещаю чаще быть рядом с вами.
- Это не возможно, князь, - Софья томно потупила взгляд.
- Но отчего? Я вас люблю! – Почти выкрикнул он.
- Вы мне тоже не безразличны, князь. Хотя я вас, пожалуй, ещё и не знаю совсем… - выдавила из себя смущённая Софья. – Но это ровным счётом не имеет сейчас никакого значения. Братья ждут сватов от Демидовых. Они уже и за маменькой в Пензу послали…
- Как можно?! Разве вы любите его?
- Мы были по приглашению в доме Никиты Никитича, и он сделал братьям предложение о помолвке.
- Софи, я тоже буду говорить с отцом. Я не оставлю вас!
- Нам надо возвращаться, князь. Иначе это плохо кончится не только для меня, но и для вас. Братья затаят злобу. Идёмте.
Они вновь выскочили на торную дорогу далеко позади Сергея и Анфисы, которые не знали, где искать Софью и князя, и крутили головами в разные стороны.
- Сергей Алексеевич, мы здесь! – окрикнул их князь Захар. А подойдя поближе проговорил: - Едва вырвал Софью Алексеевну из молодецкого кольца. Возвращаю её вам, и мне пора возвращаться.
- Всего доброго, - буркнул Ширяев, - кланяйтесь батюшке.
- К нему и тороплюсь. Честь имею!
Молодой князь твёрдо решил поговорить с отцом относительно Софи. Его, действительно, всецело поглотило чувство настоящей первой любви. Не той детской – к петербургской кузине Анне, которая была чуть старше, а от того заботилась о нём, особенно на зимних прогулках, когда они весело катались с горок на санках. Как мило это было!
Нет, сейчас голова Захара была всецело занята мыслями о Софи с утра до ночи. Это было какое-то наваждение. Ещё вчера его влекла служба, карьера, мечта о успехах при имперском дворе. А сегодня – всё к чёрту! Да, пусть всё летит в тартарары! Он счастлив, когда она рядом! Какое наслаждение взять её руку! А поцеловать? Боже, голова идёт кругом от одной только этой мысли!
Конечно, князь понимал, что ни о какой отставке со службы и свадьбе речи сейчас быть не может. Но он надеялся выпросить у батюшки хотя бы разрешение на продолжение отношений, на будущую помолвку… хоть на что-то, что позволит ему дать надежду и себе, и Софи. Это важно, это крайне важно, ведь на его пути к счастью уже встал Демидов, а это деньги, которые сделают Ширяевых очень сговорчивыми, настолько, что у Софи никто и согласия спрашивать не станет. Много денег.
- Отец, мне надо с вами поговорить, - с жаром выпалил Захар, как только ввалился в кабинет, где Алексей Иванович перебирал какие-то бумаги на рабочем столе.
- А, нашёлся… - Спокойно отвечал тот. – Не время, сын, для разговоров. На сборы тебе - до конца дня. Утром выезжаем в столицу, ко двору, государыня ждёт. По дороге и поговорим. Не стой столбом, иди собираться.
Захар вышел. Говорить с отцом о чём-то завтра, по пути в Санкт-Петербург – это не стоит и начинать. Это всё, конец. Семик сегодня похоронил все его надежды на счастье. В самую пору сплести венок и пустить его по воде. Уже днями Демидов и Ширяевы могут ударить по рукам, решив судьбу Софи. Да и его судьбу тоже.
***
А в доме Демидовых все последующие дни настроение было иное. Батюшке от Никиты было послано письмо на Урал с просьбой скорейшего приезда и благословения сыну и его избраннице. Братьев Ширяевых Никита поторопил такое же послание сделать Софьюшкиной матушке в Пензу. Сам он с Парфёном объезжал лавки и мастерские ювелиров, портных, сапожников, часовщиков и лично говорил с мастерами Немецкой слободы – выходцами из Германии, Голландии, Англии, Дании, Швеции. У его Софьи Алексеевны всё должно быть лучшее, как у фрейлин при царском дворе, как в Европе. И, конечно, чтобы ей завидовали соседки со Старой Басманной, где в последние годы скупали участки и ставили свои дома и дворцы многие из российской знати – князья Куракины, Голицыны и прочие.
А венчаться они непременно будут в отстроенном неподалёку годом ранее храме Никиты Мученика и Рождества Иоанна Предтечи. Место намоленное двумя веками, место бывшей деревянной церкви, которую Василии III поднял в память пребывания в Москве иконы Владимирской Богоматери.
Приезд батюшки Никиту не обрадовал.
- Дело с башкирами почти сладилось, готовы оне свои кыштымские земли продать. Хорошие земли. Два завода там ставить буду. Третий в Каслях почти куплен. Деньги нужны, Никитушка, деньги! На тебя была надёжа. А ты вон чё – ширяевскую девку присмотрел, за которой и нет ничего. И никакая ниточка ко дворцу от них не тянется, что могла бы быть лучше всякого приданого. Одумайся. Не одним днём живём.
- Батюшка, не ты ли меня учил – своего не упускать. Она – моя!
- Да ты ещё и не видел толком никого. В Москве без году неделя. В Санкт-Петербурге вообще не был. В Европу съезди!
- Нет. Да ведь ты, батюшка, её не знаешь. А увидишь и скажешь: да, Никита, надо брать.
- Да я и не глядя скажу, что ты дурак. Молодой дурак. Но молодость пройдёт. А вот если дурак в тебе засел надолго, то это беда, беда неминучая, ибо жена не та, что красива, а та, что за тобой хошь в огонь, хошь в воду. Такова ли ширяевская девка? Учу, учу тебя, а ты, словно, в пол-уха слушаешь. Да, своего не упускай! А что ты о ней знаешь? Многие ли зарились на твой бриллиант?
- Парфён вызнавал, молодой князь Хитрово увивался. Да и она недавно ещё в Москве. И это хорошо, голова не испорчена.
- Хитрово? Не из тульских ли? Если сын камергера двора её императорского величества, то точно он. Молод, зелен, да и не даст ему генерал с пензенской купчихой родниться. И что, она тебя сама предпочла, или ты Ширяевых дорогими посулами умаслил?
- Батюшка, как можно… Без тебя ни слова. Только благослови. Дай мне то, что я прошу, и я отдам тебе то, что ты от меня ждёшь. Лучше сына не найдёшь.
- Иди сюда, - тихо проговорил Никита Никитич, вставая из кресла после некоторого раздумья. – Видит Бог, не правильно всё это. Однако тебя люблю, Никитушка, и благословляю. Но… После венчания – вон из столицы, в Тулу, домой езжай, семью на здешних балах да пересудах не укрепишь. О наследниках побеспокойтесь. Да и понадобишься ты мне скоро. Урал ждёт. А то, что бедна она, может, и лучше… меньше будет ерепениться. Нет у нас, Никитушка, времени на все эти амуры. Дело расширяю и тебе многое оставлю. Вот там своего не упусти! А баба… Да что баба! Блажь твоя любовная слетит, конечно, других разглядишь да мять их будешь в постели похлеще, чем мужиков на работе… Ха-ха-ха…
Никита холодно отшатнулся от отца и тихо произнёс: «Спасибо». Отец сделал вид, что не заметил этой перемены в сыне от слов своих:
- Мне нынче и право не до твоих амуров. Ты хоть знаешь, что в Ромодановской волости под Калугой крестьяне взбунтовались? Земли, вишь ли, у них лучшие отнял. Так что поважнее у меня сейчас есть дела – и здесь, и в Петербурге в Сенате надо напомнить, что должно для усмирения делать. Ничего, усмирим. В 41-ом усмирили и сейчас усмирим. Всех сволочей плетями да на железо калёное, а потом – на Урал, пущай там попробуют рот раскрыть. Ты вот это всё на ус мотай!
***
Вон и Тула показалась. Вотчина Демидовых. Да, имелись те, кто это оспаривал. Заводчиков в Туле много, и многое они для города делали, как и прочие – купцы, слободские мастеровые, дворяне из рассыпанных вокруг Тулы усадеб, в том числе знатных родов, но все, вплоть до губернатора, знали, что бал здесь во многом правят деньги Демидовых. Не всех, а тех Демидовых, кто в делах российских мыслил широко и дерзко, а в душе всегда искал покоя и даже будущего упокоения в родных местах. И сколь ни смотрели волками друг на друга Акинфий Никитич и Никита Никитич, а в Туле не только держали рядом свои дома, но и сообща по решению старшего из братьев на месте двух ветхих деревянных церквушек на берегу Упы, где упокоился их батюшка, подняли семейную Николо-Зарецкую церковь. Денег собрали столь, что вышел настоящий двухэтажный дворец с колокольней, внутри которой располагалось 13 колоколов, самый большой – 275 пудов. Всё отлили на своём тульском колокольном дворе. А ещё причудливо второй ярус колокольни увязали с церковью металлическим переходом, проходившим над Никольским переулком, - по переходу можно было попасть в крытую железную галерею, огибавшую храм с наружной стороны по всему периметру.
В общем, вступив с Софьей на тульскую землю Никита осмелел и норов свой, отцом заложенный, стал выказывать ярче.
Прежде всего он отчитал Парфёна за его угрюмость и показное неуважение к Софье Алексеевне. А когда Парфён решил, как раньше, высказать своё мнение о Никитиной новоявленной жене, то и вовсе увидел в глазах молодого барина тот яростный блеск, который встречал до этого только у отца его – Никиты Никитича, когда тот повелевал приказчикам на своих заводах пороть непослушную челядь. И понял, что Софья – эта маленькая красивая безделица одним только своим присутствием в руках Никиты делает его разум отрешённым от мира сего: ничего видеть и слышать он не желает. «Будь, что будет», - решил Парфён своим мужицким умом, и уж более этой темы не касался. Если из младшего Никиты полез старший – на пути не стой. Слишком хорошо он знал эту демидовскую породу. Что-то слышал, многое сам видел, да и от хозяев в дальних долгих поездках узнавал.
…Никита Демидович Антуфьев, любимый оружейник государя Петра Алексеевича, первый из первых уральских заводчиков, ставку сделал на старшего сына Акинфия, другим перепало немного. Младшего сына своего - Никиту оженил и шестнадцатилетним выделил из своего хозяйства - живи, как хошь. Посчитал, что жребий его – пять тысяч рублей деньгами, платье, что на нём да на жене, двор в Туле, дом с посудою, лошади, коровы, а также в Зарайском уезде Рязанской губернии на берегу реки Оки Перевинские винокурни, ну и – пара крепостных людей для дома, муж с женой – Михайло с Наталией.
Другой бы с горя утонул в своих винных заводиках, но не таков оказался Никита - умен, изворотлив и предприимчив, и при этом беспощаден и жесток ко всем, кто встанет на его пути. Уже через шесть лет он выкупил у отца и брата Григория Дугненский металлургический завод под Калугой, который те никак не могли запустить в полную силу: вешние воды то и дело подмывали плотину, а порой и просто затапливали завод. Никита всё выправил.
Ещё через десять лет он также прибрал к рукам завод на речке Брынь в Мещовском уезде, а ещё через десять – в семи верстах от Калуги, на речке Вырке Никита Никитич построил железоделательный молотовый завод. Земли под заводы выкупал огромные, с десятками деревень, с сотнями мужицких рабочих рук. Производства запускал быстро, никого при этом не жалея, в том числе и себя.
Жаловались на него люди, не жаловали его чиновники, но он не обращал на это внимание, гнул свою линию, которая привела его к именному указу императрицы Анны Иоановны в августе 1733 года, где она повелевала президенту Коммерц-коллегии барону П.П. Шафирову открыть следствие в отношении Никиты Никитича. Обвинения выдвигались серьёзные, да что там – тяжкие: о неуплате налогов и таможенных пошлин, о взятке в 3000 рублей, данной Демидовым не кому-нибудь, а самому главному следователю, тайному советнику барону Шафирову, и наконец, об убийстве собственной дочери. Последнее для Демидова было особенно обидно. Ведь сё давно быльём поросло и доказано было, как несчастный случай. Ан нет, выискался какой-то пономарь Василий Петров – церковный сторож, не имеющий даже низшей степени священства, одно слово – пустозвон, пустомеля. В итоге Никита Никитич оправдался по всем статьям и выплатил в казну лишь штраф в 500 рублей за попытку незаконным способом отвести от себя подозрения, пусть и ложные, то есть за попытку дачи взятки барону.
Все эти обстоятельства ни коим образом не отразились на характере и делах Никиты Никитича. Он истово шёл по пути отца и старшего брата Акинфия. Перешагнув через них, уже зашёл и твёрдо встал на Урале. Отец жаловался на него и даже написал челобитную к императорскому двору, мол, младший сын чинит происки, направленные против него – того, кого государь Пётр Алексеевич лично жаловал. Но брюзжание старика Демидова не шли ни в какое сравнение с тем, как наполнял царскую казну молодой Демидов – Никита Никитич, которому вскорости уже новая императрица Елизавета Петровна пожаловала чин статского советника «За тщательное произведение и размножение железных и медных заводов».
Так что наученный горьким опытом отца, который всё отписал Акинфию и тем самым породил разлад в семье, Никита Никитич знал, что заводы в центре России он передаст, да практически уже передал в управление Евдокиму. А вот то, что создаётся им на Урале, достанется Никите. Вот сейчас людишек буйных в Ромодановской волости утихомирят, и поедут отец с сыном осваивать юг сурового, но такого богатого Урала. С тульским купцом Яковом Родионовичем Коробковым относительно цены за Каслинский чугуноплавильный и железоделательный завод по рукам уже ударили, на месте проверить надо бы. Да и с башкирами по Кыштыму сделку завершать пора. А строить и запускать заводы там уже Никита будет. Никита III.
Глава вторая
Софья
Софья недавно на уроках перешла к вопросам изучения мировой и российской промышленности в XIX веке, но с теми учениками, которые интересовались историей серьёзно, на дополнительных встречах, за которые ей не платили деньги, она не придерживалась программы, разбирая тот или иной факт и судьбы людей далёкой эпохи. Недавно они говорили о том, как Пётр I пытался со своими сподвижниками - Яковом Брюсом и епископом Рязанским и Муромским Гавриилом реформировать общество через внедрение западной светской культуры среди молодёжи, а потому инициировал издание книги “Юности честное зерцало, или показания к житейскому обхождению, собранное от разных авторов”. Ей казалось, что она донесла через этот русский литературно-педагогический памятник до своих недорослей, что дворянские дети в чём-то были даже круче их, сегодняшних: не смотря на то, что могли бы позволить себе всё, что хотели, они придерживались не только общественных, но и внутренних моральных устоев. Каких? Книга про зерцало - зеркало поведения молодых дворян, как юношей, так и девушек, подсказывала, провозглашая запреты на дурные компании, мотовство, пьянство, грубость и возводя в степень непреложных истин уважение мужчины к женщине, верность супругов, следование вере и однажды данному слову.
И вот сейчас Софья, дойдя до темы более позднего освоения новых земель, развития экономики и промышленности, остановилась на роли Демидовых. Без них - никак. Все ветви огромного демидовского древа имели слишком большое значение, по сути создали основу российской горной промышленности и металлургии на века вперёд, на которую (поразительно!) страна до сих пор опирается. А что они за люди были, как жили, помимо того, что выбито на скрижалях XX века, которые во многом оказались ложными? Кровопийцы, душители, которые грабили и народ, и государство... Но вот же свидетельство, что всё гораздо сложнее, и там была любовь, ненависть, семейные драмы похлеще нынешних.
А, кстати, что от нас останется через три века? Что? После советской власти в Россию вновь вернулся капитализм с уродливым лицом? Дак, у нас вообще вся история с уродливым лицом, а сияло оно и было прекрасно лишь в моменты массового героизма на пороге неминуемой гибели. Неужели никому и никогда не будет интересно, как я прожила свою жизнь? Мне же вот интересно, что у них там стряслось - у Никиты с Софьей в XVIII веке. И как всё переплелось... Там Софья, здесь Софья. Там Захар, здесь Захар. Там Никита, здесь Никита. Там разошлись, здесь разошлись... Мистика... Да при чём тут мистика? Хорошо, потом разберусь.
С ребятами-то как быть? С одной стороны важно сказать, что Демидовы были обыкновенными людьми, со всеми их страхами и проблемами, принимали муки ради принципов, страдали, плакали, смеялись... В общем, как мы, хоть и жили столетия назад! Но с другой стороны, дети могут сказать, что зерцало стало кривым: сколь Пётр Алексеевич ни бился, а людей не переделать - они продолжали убивать, грабить, изменять, всё, как сейчас. Да и сам-то первый император всероссийский тот ещё праведный проповедник... Так стоит ли чего-то менять? Отстаньте уже от человека! Он таким создан и таким помрёт!
Нет, это не возможно. Человек таким не создан. И вот эти её дети - такие разные, но точно не созданы для мерзости. Она уверена в этом, потому что это - её дети. Да, она так считает, да нет - уже не считает, уже давно решила, что раз своих нет и не может быть, то эти дети - все до одного - её.
Зачем она решилась на аборт? Не хотела, не готова была уйти от Никиты по молодости лет, надеялась, что всё наладится? Наверное. Хотя больше потому, что надеялась на то, что рано или поздно будет вместе с Захаром, ведь, он был в её жизни, и она его очень любила. А ещё и потому, что рассуждала: ну, не XVIII же век, плетей не дадут, в церкви не проклянут, медицина и всё такое, а она свободна в своём выборе, какие её годы... И - всё!
Позднее, прячась от любопытных глаз, она садилась на электричку и катила на далёкую маленькую станцию, потом по тропинке шла в деревню, в церковь, которая возвышалась на крутых каменных скалах, уходящих отвесно в реку. По будням в храме было тихо, покойно. И она по долгу стояла против иконы Божьей Матери. Видела батюшку - настоятеля храма, но подходить с вопросами не решалась, да и не могла она ещё даже для себя сформулировать те вопросы, на которые хотела бы получить ответы. Хотя батюшка полностью соответствовал смыслу этого слова - покровитель, и был какой-то домашний, тихий, спокойный, в общем, богообразный. Ей тогда вспомнилось из Омара Хайяма: “Кто понял жизнь, тот больше не спешит...”.
А сейчас она спешит? Что бы ей сейчас посоветовала Божья Матерь или хотя бы батюшка - говорить или не говорить детям о личной судьбе Никиты и Софьи? Надо. Личное всегда привлекает, поэтому заставит их погрузиться в то время. А может, это лично ей надо - ну, чтобы хоть так попытаться привлечь к своему предмету? Может... Да и ладно, любой исход не повредит.
Софья решила, что не будет давать никаких пояснений к тексту священника, покажет его ребятам в конце урока и предложит подумать дома о том, что там на самом деле произошло. Она знала, кто, действительно, задумается, а кто полезет за ответом в нейросети, а потому сама решила заранее понять, что может дать ребятам искусственный интеллект. Вместе с текстом неведомого ей Топоркова она задала несколько вопросов Алисе AI. Та, не задумываясь ни на секунду, выдала:
“Когда шестнадцатилетнюю Софью Ширяеву, дочь небогатого купца, выдали замуж за 24;летнего Никиту Никитича Демидова, она поняла: её жизнь больше ей не принадлежит. Брак был сделкой — семья Ширяевых получила покровительство, Демидов — Софью. Любви не было. Не было и близости по любви: Софья, затаив обиду, избегала супружеского ложа, а Никита, столкнувшись с её холодностью, отстранился, ушёл в дела. Наследников не появилось — и это тоже стало частью их негласной войны.
Семнадцать лет Софья терпела. Роскошные покои казались ей клеткой, а драгоценности — цепями. В душе зрел бунт. И вот однажды ночью она решилась: собрала самые ценные украшения — на сумму 600 000 рублей — и бежала с Хитрово.
Был ли это побег ради любви? Вряд ли. Хитрово стал для Софьи символом свободы — человеком, который увидел в ней не жену Демидова, а женщину, способную выбирать. Но главное — она забрала драгоценности не из жадности. Это была месть: «Ты купил меня — вот цена». И расчёт: без денег побег был бы невозможен.
Через десять лет история повторилась. На этот раз её спутником стал Полянский. Снова украденные драгоценности, снова дерзкий уход. Что это? Жажда приключений? Нет. Софья не авантюристка, ищущая лёгкой жизни. Она — бунтарка, для которой свобода дороже спокойствия. Связи с Хитрово и Полянским — не романтическая любовь, а попытка доказать себе и миру: она может жить по своим правилам.
А что же Никита Никитич? Можно ли назвать его деспотом? Да — он взял жену против её воли, видел в ней дополнение к своему статусу. Но и жертвой он тоже стал — жертвой собственных убеждений. Он жил по законам эпохи, где брак — сделка, а чувства — роскошь. Он не понимал, что, лишив Софью выбора, лишил себя и семьи, и счастья.
Супруги обратились к Екатерине II, и императрица повелела разобрать их ссору «сов;стнымъ судомъ». Но какой суд мог разрешить этот конфликт? Мог ли судья понять, что значит прожить годы в браке без любви, без права голоса?
На заседании Софья держалась прямо. Когда Никита обвинил её в бесчестии, она ответила спокойно:
— Я не крала — я вернула то, что было куплено вместе со мной. Ты хотел покорную жену — ты её не получил. Я хотела свободы — и я её взяла.
Никита молчал. Впервые он увидел в ней не строптивую жену, а человека — с болью, гордостью, волей. И вдруг осознал: всё это время он боролся не с Софьей, а с самим собой. С привычкой брать, а не просить; с уверенностью, что деньги и власть решают всё.
Софья ушла из зала суда с высоко поднятой головой. Она знала: её побег — не конец, а начало. Она больше не вещь, не украшение дома Демидовых. Она — женщина, отвоевавшая право на жизнь. А Никита остался один — с богатством, без любви, с горьким пониманием, что настоящая власть не в деньгах, а в способности услышать другого”.
Интересная версия, подумала Софья. А что скажут её дети?
“Господи, - всплеснула она руками, - а я-то что сама думаю? Прочитала, зацепилась, а ответа не знаю. На себя переключилась, на Никиту с Захаром... Ладно, буду думать вместе с ребятами”.
Никита
Не так Софья представляла себе медовый месяц с заводчиком Демидовым, про богатства которого ей накануне свадьбы прожужжали все уши братья и маменька. В Туле она не ела на серебре и злате. Вечерами в здешних даже самых богатых домах скука такая, что она стала просто отказываться от многочисленных приглашений посетить хоть купеческое, хоть дворянское гнездо. Лишь по выходным али каким праздничным дням любезно соглашалась пройтись с Никитой по тульским улицам, звонким от многочисленных оркестров.
Эта особенность Тулы Софье нравилась. Народное гуляние охватывало весь город, а не какой-то графский парк, как в Москве. Шли губернаторские общественные концерты, на каждой улице и в каждой приличной усадьбе играли свои – домашние оркестры и пели хоры из крепостных. И у всех на особицу. Для чего многие, имевшие деньги, выписывали музыкантов из Европы.
И всё это теперь Софья видела и слышала совершенно свободно и спокойно, как мужняя жена, а не те тульские девки, которые, соблюдая местные приличия, с любопытством искали в заборах старые дыры и даже вертели новые, чтобы смотреть на проходящих.
Тем не менее, уступая иногда настояниям Никиты и знакомясь с местными семьями, она удивлялась в Туле не только этому воскресному веселью, но и прочим особенностям, которые прежде не знала ни в родной Пензе, ни в Москве. Здесь было много слободского – свободного люду, особенно оружейников, которые через труды свои открывали мастерские, а то и заводы прямо в городе или на его окраине, как и дед Никиты когда-то.
Демидовы, конечно, выделялись. Особенно Акинфий, который выстроил в Оружейной слободе для себя трёхэтажный каменный дворец, под которым имелись огромные хранилища для любых нужд, вплоть до железа и меди. Роскошь комнат, залов и переходов впечатляла всех здесь бывавших, включая императрицу Елизавету Петровну, наследника престола Петра Федоровича с его невестой, будущей императрицей Екатериной II, когда те ещё в 1744 году, проезжая через Тулу, остановились у Акинфия.
Именно здесь – около дворца чаще всего любила прогуливаться Софья, и Никита, уловив её настроения, однажды произнёс: «Софья Алексеевна, ваш дворец будет много лучше! Дайте только срок». Софья ничего не ответила. Но ещё раз убедилась, что может не просить, а требовать всё, что захочет. И слов не надо.
Тем не менее, близился день приезда отца, а это для Никиты Никитича значило расставание с молодой женой, ведь ещё в Москве отцом было сказано, что у них неотложные дела на Урале. Это не могло не печалить. Тем более, Софья все разговоры о её совместной с ним поездке пресекла в самом начале: «Ах, оставьте… ведь это совершенно невозможно. А случись чего, так и помрёшь в чистом поле или каком лесу». Никита находил её доводы справедливыми. О чём и отцу поведал, когда тот приехал в Тулу и сообщил, что на усмирение его рабочих в Ромодановской волости Сенат войска отправил, можно и на Урал ехать, к башкирам: кажись, их старшина Юнай Азнаев со товарищи готовы подписать нужные бумаги за оговорённую сумму.
- Хорошо, - выслушав сына, ответил Никита Никитич, - только ты ей сюда матушку её выпиши, пущай приглядит.
- Батюшка, ещё одна просьба. Чтобы по городу зря в выходные не гуляла, хочу ей в доме небольшой оркестр завести. Пусть в саду нашем сидит и слушает. Она это любит.
- Дело-то не быстрое, нам сидеть здесь ныне не с руки.
- Да не мы же будем собирать оркестр, для этого есть специальные люди. Слышал, что Харитоновы оркестр более держать не могут, дак у них без дела музыкант-итальянец остаётся. Возьмём, вот и пусть занимается музыкой.
- Бери. И матери её сегодня же отпиши, чтобы немедля из Пензы прибыла.
***
Пелагея Васильевна прибыла не одна – с Груней, чему Софья была несказанно рада. Она сразу потащила Груню в сад, в дальний конец усадьбы, где на площадке ротонды шла репетиция небольшого оркестра, которым, выкрикивая непонятные слова и размахивая руками, руководил красавец-брюнет с длинными волосами, но гладко выбритый не в пример местным мужикам. Он заметил дам и остановил игру:
- Скузи, синьора София… Репетиция…
- Лоренцо, позвольте вам представить… Это Агриппина, Груня… Она приехала с моей маменькой сегодня. И будет здесь моей подругой, как и прежде.
- Чао, белла сеньорина! Лоренцо Гатти, к вашим услугам.
- Лоренцо, не смущайте Груню этими итальянскими словами. Лучше сыграйте нам что-нибудь.
- О, мы только-только начинаем готовить концерт, Софи… Пардонате… София.
- Лоренцо, здесь нет Никиты Никитича. Зовите меня Софи, мне нравится.
- Граце, сеньора… Но мы сейчас всё же что-нибудь исполним для вас.
Дамы чуть отошли и присели на скамью, которую держал кованый чугун в виде ветвей и небольших листьев деревьев, скорее всего, лип, которые росли вдоль садовых аллей.
Лоренцо взял в руки инструмент, кой видавшая виды Груня лицезрела впервые, а потому шёпотом поинтересовалась у Софьи: «Что это?», а та также тихо отвечала: «Гитара. Молчи и слушай. Потом, всё потом…».
Кроме Лоренцо в оркестре были ещё три музыканта, которые играли на гуслях, скрипке и домре. Видно, что наши мужички, выученные барином, или самоучки. Но все они играли так ладно, что Груня к концу мелодии невольно упустила из своих красивых глаз слезинку, промокнув её платочком.
- Ты чего? – Усмехнулась Софья. – Пошли, нам главное не потревожить в эти дни Никиту и Никиту Никитича, пусть уедут с добром… А там и наслушаемся Лоренцо! Лоренцо, браво! – громко, но спокойно произнесла она, хлопая в ладоши, и пошла к дому.
***
Двумя днями позже Демидовы – отец и сын уже были в пути. Лошадей гнал всё тот же верный Парфён.
- Слава Богу, нынче дача Шайтанскаго завода отмежёвана, - вёл деловые беседы с сыном Никита Никитич. – Склок меньше будет. А то, ведь, все лезут за чужим. Из Ревды Акишка, из Билимбая Строгановы… На леса зарятся, словно, других бед мало. Людишек не хватат… Ладно раскольники прибиваются, что за Увал тянутся. Так батюшка шайтанский козни строит, в Екатеринбургскую епархию доносы пишет, мол, в заводе людей много, а по праздникам к нему на службу десятка полтора ходит. А епархия в Берг-коллегию всё это спущает. Опять претеньзия… Да ты слушаешь ли меня?
- Слушаю, слушаю… - нехотя откликался Никита.
- Не о том думаешь. Не скрою, красивая тебе девка досталась, да мало ли их – красивых. Вот на место прибудем, дак там тоже красивых много. Бери да отмой в бане, отдохни. Приказчик тебе за копейку из Екатеринбурга таких красавиц выпишет, что…
- Батюшка! – Вспылил Никита.
- Ладно, ладно… Не ерепенься. Какая бы она красавица ни была, тут ведь главное, что она удачно замуж вышла, а как ты женился - ещё не ясно. Поживём – увидим. От баб многие беды исходят. Ты себя не теряй, род наш не давай позорить, и дело, дело делай! Только делом не то что пензенскую девку к себе привяжешь, но и самой государыне мил будешь. Батюшка-то мой разве в Туле один такой рукастый был? Да там тысячи ружейников-то трудилось. Но попал на глаза Петру Алексеевичу и не сробел. Случаем, стало быть, воспользовался. Вот что главное! А тебе от меня много что достанется. Хоть десяток таких краль купи! Если, конечно, решишь, что выродиться на тебе род Демидовский должен…
- Что вы такое говорите, батюшка?
- Говорю, что не забудь род наш со своей молодухой продолжить!
Никита молчал. Вступать в споры с отцом – бессмысленное дело. Более того, он и сам задавал себе вопросы, на которые не находил ответа: «В конце концов, что не так говорит отец? Как он всё чует... Сам смогу ли так? А ну как нет? И сколько его – этого ума надо, чтобы отцово сохранить да своё приумножить? А много ли надо того ума, чтобы Софьюшку понять – что ей надо? То ли ей надо, что и мне? Нет, наверное. Всё же женщина… Но всё равно не должна она долече в мыслях быть от меня, от дум моих и забот, али как? Прав батюшка, что и о детишках надобно позаботиться, это нас точно сблизит. Но теперь уж когда воротимся... А когда воротимся - не ведомо».
Дорога тоже не навевала сладких мыслей. До Соликамска ещё ничего, сносно карета катит, да и не так страшны леса с листвяными дубравами - светлыми, воздушными, где зелень на солнце сверкает, словно изумрудная. Чем дальше, тем темнее становились заросли из высоченных сосен, пихт да елей. Да, сколь ни едь - всё Россия, но уж не та, не тульская, не московская - зелени не меньше, а даже больше, но солнце редко где пробьёт её. А коли и пробьёт, то не изумруд явит глазу, а малахит с прожилками, какой причудливым камнем лежит в батюшкиной комнате тульского дома.
Никита Никитич всякий раз торопил Парфёна - и в дороге, и на постоялых дворах, хотя и так карета летела по российским просторам шибко, лошадей на почтовых станциях меняли без задержки, и всё благодаря специальному разрешению на быструю езду, которое Демидов вытребовал в Петербурге.
Но как ни торопись, а дорога своё время возьмёт. Никита Никитич это понимал: хоть бы дней в тридцать уложиться, а то в прошлый раз полтора месяца добирался до Екатеринбурга, чтобы только утрясти с купцом Коробковым цену за Каслинский завод и в Уральской Канцелярии Главного правления заводов российской Берг-коллегии договориться с обер-маркшейдером Иваном Васильевичем Спасским о совместной поездке в Касли, где надобно было решить кое-какие вопросы по межеванию лесов. Каждый новый шаг в этих делах стоил Демидову не только времени, но и немалых денег. И Спасский здесь не большая проблема, а вот с Первым членом правления Уральской горной администрации, а фактически её главой - Никифором Герасимовичем Клеопиным дала делались туго и крайне дорого. Этот протеже самого Вилима Ивановича де Генина был не уступчив в просьбах Никиты Никитича, который полагал, что тот действует так из вредности и жадности, ибо более имеет от Акинфия и его семейства. А думать так было от чего: в ту пору Никифор Герасимович приобрёл земли на красивейшем озере Синара и речке с тем же названием в Каслинском районе и начал строиться. “Ну, да ничего, не век тебе в начальниках ходить, Никифор Герасимович... А соседствовать будем долго. Вот что в голове держать должно...”.
Многие мысли перебирал Демидов, трясясь в карете по Сибирскому тракту без малого три недели, пока в один из дней на горизонте не показался Кунгур.
- Парфён, давай первым делом к Захарке, пельменями закусим. Пусть Никита отведает уральской еды. Да и Ухну там подождём, - велел Никита Никитич на подъезде к городу.
- Кто такой Ухна? Ты ничего про него не говорил, - заметил Никита,
- Не Ухна, а Ухну... О, это большой человек! - Улыбаясь ответил отец. - Скоро познакомишься.
Захарка оказался удмуртом, который жил в крепкой деревянной избе на краю города. По избе ещё бродили две удмуртки - жена и дочь, обе широкоскулые, и, вроде как, не особо красивые, но не лишённые симпатии, и глаза - весёлые, даже озорные. Это Никита у младшей подметил. Женщины передвигались молча и делали то, что Захарка скажет. А он всё причитал:
- Пельняне, пельняне несите! Несите пельняне!
И женщины его несли за стол, вкруг которого на лавках расселись гости, причудливую для Никиты еду - то похожую на белые розочки, то на свиные ушки.
- Я на Урале всяких пельменей едал, но у Захарки лучшие. Ты ешь, ешь, - старший Демидов локтем ткнул вбок сына, который всё никак не отваживался зачерпнуть деревянной ложкой эти скользкие дымящиеся комочки. - Захарка, а вторые-то тут с чем?
- Дак, с грибами, батюшка, с грибами пельняне, как уж ты любишь, а хошь - с молодой капустой принесём.
- А неси! Сын вот отведает! И про сладкие не забудь, да чтоб с кислицей!
- Как же, как же... Всенепременно, Никита Никитич...
- Батюшка, дак что за еда - пельмени или пельняне? Или Захарка переиначил на свой мордовский момент?
- Да нет, сынок, это мы переиначили, а уральский люд это завсегда пельнянями звал. Они их тут в таком количестве лепят, что всю зиму есть можно! Да ты начинай ложкой-то шевелить!
Еда, действительно, Никите быстро понравилась. И он ел долго и с аппетитом, даже когда отец отвалился спиной к стенке и попивал чай из блюдца. В Москве Никита за ним этого не замечал. А здесь его отец становился каким-то другим - более свободным что ли... а может, в нём опять просыпались купеческие замашки?
Отец, словно, уловил этот вопросительный взгляд и проговорил:
- Здесь всё другое, Никита. Здесь народ себя иначе ведёт. Здесь даже бывшие крестьяне становятся смелее... и злее. Слюни распустишь, они тебя вмиг сожрут, как зверьё лесное, и уйдут за Увал, ищи-свищи потом. Приедем на завод - веди себя, как подобает, спуску никому не давай. Вот они все где должны быть! - И Никита Никитич потряс кулаком перед Никитиным носом. Потом помолчал и добавил: - Хотя палку перегнуть тоже бойся. Учись, одним словом, пока я жив. Ну, как тебе пельмени со свежей травкой да с кислицей? Ай, хороши!
- Хороши, батюшка, хороши, - ответствовал Никита, поглядывая в окошко, где были видны распахнутые ворота, за которым в это дневное время редко затихала жизнь. По тракту двигались то подводы с различными товарами, а то пассажирские и почтовые повозки.
Взглянув туда в очередной раз, Никита заметил странного человека. Коренастый, лохматый, в простой рубахе, поверх которой имелась накидка с капюшоном, но без рукавов и с незашитыми боками. На ногах у него были какие-то несуразные невысокие кожаные сапоги, собранные в складку на носках и пятках. Бросился в глаза и кожаный пояс, украшенный костяными накладками, на котором висели нож в таких же кожаных ножнах и звериные клыки. Скорее всего, медведя, подумал Никита: уж больно страшные.
- Наверное, твой большой человек пришёл, - сказал он отцу и ткнул пальцем в окно. - Только что-то не больно большой.
- Он, - согласился Никита Никитич. - Захарка, клич его в избу. А ты Никита знай, что мал золотник, да дорог! Не зря его папка с мамкой Ухну, значит, большим человеком назвали. А может, и не они. Эти вогулы и сами могут себя называть, и людские клички прилипают к ним прочнее имени. Ухну хоть и невелик ростом, но в этих краях - большой человек. Я с ним и на тракте в глухом лесу чувствую себя спокойно, и с местными говорю, не боясь удара в спину. Он тебе здесь как Парфён будет.
Ухну чуть переступил порог и стал низко кланяться:
- Здравствуй, Никита Никитич, здравствуй, хозяина! Ухну ждал тебя.
- Садись, Ухну, отобедай с нами. Отдохнём маленько у Захарки да и далее поедем. Дел много. То, что есть - проверим, а потом в Мякотинскую волость на Увильды, там главное - новые заводы начнём закладывать, с башкирами в Кыштыме надо заканчивать разговоры говорить.
***
Уже третий месяц пошёл, как отец и сын Демидовы выехали со своего тульского двора. Наступала осень - любимая Софьина пора. Затихающая городская жизнь, падающие на дорожки парка листья, мягкое тепло солнца, синее-синее небо сквозь жёлто-багровые кроны деревьев или же целыми днями моросящий дождь - всё это умиротворяло вечно мятежную девичью душу. Она ещё ничего толком не поняла в этом мире, а вот, поди ж ты, жена. И на этом всё, надо ставить точку? Дети, вечерние посиделки с тульскими дамами до скончания дней... Ведь, Никита не даст ей выйти в свет - ни в Москве, ни тем более в Петербурге. Это он ясно дал понять, хоть и не говорил напрямик. Почему Никита, почему не князь Иван? Как не справедлива к ней судьба! А может, это вовсе и не судьба, а мать, которая сейчас бродит по дому и следит за каждым её шагом, и братья, которым непременно надо получить от Демидова что-то такое, что вновь сделает Ширяевых при деньгах и на слуху в обществе? Скорее, так. Дак, я им дам это, Никита мне ни в чём не откажет. Любит? Ну что ж, люби, только освободи меня от этих надсмотрщиков и дай вздохнуть свободно хоть в те минуты, когда и тебя нет рядом.
Поделись Софья с кем-то этими своими мыслями, застыдили бы её донельзя. Но и держать всё в себе было тяжко. Хорошо, что есть развесёлая и лёгкая, но в то же время мудрая не по годам Груня. Где же она? Наверное, опять с Лоренцо. Его оркестр блистал летними воскресными днями для многочисленной публики, а по будням Лоренцо играл на гитаре не громко в саду для Софьи и Груни. Какая это прелесть - провожать затухающий день за горизонт под звуки струн, которые так ладно перебирали тонкие пальцы красавца итальянца.
Софья совсем уж было собралась выбраться из кресла, в котором она полюбила сидеть одиноко в тиши своей светёлки на втором этаже демидовского дома, как в комнату вбежала Груня.
- Там... Там князь к вам какой-то пожаловал. Молодой, красивый... С матушкой вашей в зале говорит, - выпалила она скороговоркой.
- Как звать? - вспыхнула Софья.
- Мудрёно как-то... Хитров что ли...
- Захар! - Вскрикнула Софья и кинулась из комнаты вниз по лестнице, но на последних ступеньках остепенилась и приняла спокойный вид, хотя зардевшееся лицо выдавало радостное беспокойство, переполнявшее её душу.
Маменька, конечно же, не позволила остаться им наедине и весь визит князя Хитрово вела с ним беседы о том, о сём, в общем, обо всём, что было совсем не интересно Соне. Тем не менее, она поняла, что Захар приехал в отцовское имение под Тулой и намерен задержаться здесь какое-то время пока батюшка вновь не вызовет его в Санкт-Петербург. Пелагея Васильевна поначалу была не особо рада этому неожиданному визиту, но прознав про положение князя Хитрово - отца Захара - стала более милостивой к гостю: не всякий день ей доводится говорить с наследником камергера двора её императорского величества. В общем, молодой князь в конце-концов так сумел расположить к себе даму, что она позволила Ивану быть здесь завтра вновь и даже разрешила дочери под присмотром Груни прокатиться с князем в карете по Тульским красотам.
Вечером Груня дольше обычного задержалась в комнате Софьи - говорили и говорили. В конце-концов, наговорившись, замолчали и так сидели ещё несколько минут, пока Груня не произнесла:
- Несчастная вы, Софья Алексеевна, но я вам завидую... Я ещё никого так не любила. Давайте спать. Завтра день покажет, как всё сложится...
...Бабье лето, как по заказу, подарило влюблённым чудесный день. Карета князя, поколесив немного по городу, выехала сначала в поле, а потом, чуть переваливаясь с боку на бок, степенно заколесила по наезженной дороге, вдоль которой стояли высокие дубы и махали вслед проезжающим жёлтыми лапами ветвей.
Князь веселил девушек рассказами о петербургской жизни. Они смеялись и задавали всё новые и новые вопросы, стараясь понять: что же это такое - Петербург? Софья, конечно, не сводила с Захара глаз и совершенно не обращала внимания на красоту за окном кареты. А Груня всё успевала разглядеть и поэтому сказала:
- Князь, вы решили нас похитить?
Тут уж и Соня опомнилась:
- Куда мы едем?
- Милые дамы, не беспокойтесь. Я приглашаю вас в гости в наше имение. Сейчас там практически никого нет, все в Петербурге. Отобедаем, погуляем по саду... У нас прелестный сад.
Конечно же, ему не терпелось остаться с Софьей наедине. И она, князь чувствовал, хотела того же. Груня? А что Груня... Она готова хоть сейчас оставить их. Но не в чистое же поле выйти из кареты.
Усадьба Хитрово, действительно, была прекрасна. Большой дом с колоннами, парк с прудом, беседки - просто райский уголок для душевной радости, которая и наполняла в эти часы Софи и Захара. Да, она опять Софи, как с первого раза назвал её молодой князь. Она не тульская Софья, а петербургская Софи! Да, петербургская! Она обязательно там будет жить! Да!
- Софи, в Петербурге я не находил себе места. Точнее, везде, где только бывал, держал в голове ваш образ и мечтал о встрече. Вот бы, думаю, сейчас шла мне на встречу Софи, - тихо говорил молодой князь, взяв её за руку в одной из беседок. - А теперь рад и печален одновременно, ведь ещё час-другой и мы расстанемся. Я не хочу. А вы Софи? Вы вспоминали обо мне?
- Я... Я ждала... Но это так мучительно. Ведь ничего не изменить.
- Нет, нет , нет... Не говорите так, милая Софи! Мы с вами всё изменим. Я чувствую, вы любите меня не меньше, чем я вас. И это главное. Да, я не могу прямо сейчас предложить вам многого. Но дайте мне чуть-чуть времени, и я сделаю вас счастливой. Только и в мыслях не оставляйте меня. Я буду чувствовать это, куда бы судьба не забросила меня вдали от вас. Не знаю, сколько мне суждено в этот раз провести с вами времени - день, два, неделю... Но я хочу ни на миг не отходить от вас. Я люблю вас, Софи, - и князь поцеловал ей руку, спрятанную в тонкой ажурной перчатке. Потом взглянул в глаза Софье и увидел в них тот страстный блеск, который придаёт обоим влюблённым смелости на первый нескончаемый поцелуй.
Возвращались в Тулу почти молча, если не считать пустых слов Груни о картинках за окном кареты. То, о чём решили Захар и Софья, требовало тишины, сосредоточенности и внутренней смелости, а болтовня и веселье могли всё порушить. Груня заподозрила что-то, но не понимала происходящего до конца. Сначала ей показалось, что между князем и Соней что-то произошло не ладное. Потом она смекнула, что, напротив, у молодых людей наступила полная ясность в отношениях, а, значит, и говорить не о чем. Но она не понимала нюансов и её раздирало любопытство относительно дальнейших шагов этой парочки. Надо будет всё выведать потом - вечером в Софьиной комнате.
Однако Соня была на удивление немногословна. Она лишь на все вопросы Груни промолвила странное: “Ах, Грунюшка, я счастлива в своём несчастье, и будь что будет”.
Раскрылось всё на следующий день, когда домашние после обеда и дневного отдыха заметили, что Софьи нет. Вышла прогуляться? Одна, без Груни? Пелагея Васильевна смекнула первая:
- Грушка, о чём вчера князь с Сонькой говорили!?
- Да ни о чём, матушка, всю обратную дорогу молчали, - оправдывалась Груня, но в голове её уже всплыли слова молодой хозяйки перед сном “Будь что будет”. - Только думаю, что они порешили меж собой что-то... Софья Алексеевна хоть и печальная сделалась, но улыбалась при этом как-то не хорошо... Или напротив, очень хорошо. В общем, матушка Пелагея Васильевна, сдаётся мне, что с князем она...
- Что!? Молчи, дура! Даже если и так - молчи! Укажешь ли дорогу в имение Хитрово?
- Вроде, помню... Прохору показать могу, коли велите ему повозку заложить.
- Да, поезжайте, разузнайте... И ворочайте её, если там. Сейчас записку ей напишу.
Уже к позднему вечеру Прохор пригнал пустые дрожки - без Груни и передал Пелагее Васильевне ответное письмо, где непутёвая дочь писала, мол, маменька, простите и не гневайтесь - я ваш с братьями выбор приняла, вот и вы мой примите, если не на всегда, то хоть на несколько дней, кои Господь дарит нам с князем за наши несчастья... А кому любопытно, сказывайте: в Пензу по своим делам подалась.
Пелагея Васильевна поняла всю бессмысленность своих дальнейших шагов по возвращению Софьи. Ехать за ней самой - глупо и стыдно. Затевать скандал в доме Демидовых - ещё опаснее, коль донесётся что-либо до Никиты Никитича - хоть младшего, хоть старшего: все усилия семьи Ширяевых насмарку... И как бы зла ни была Пелагея Васильевна на Софью, пришлось ей принять условия дочери. А вернётся - там и поговорим! Вот девка негодная! Ладно хоть вернуться обещала, всего за несколько дней Господа благодарит, а то, ведь, с неё станет, шельма!
Словом, как ни буйствовала Пелагея Васильевна в душе, как ни готовилась принять дочь, подбирая к этому и слова, и условия дальнейшего житья-бытья для беглянки, только возвращение Софьи “из Пензы” прошло тихо, ибо нарушать сложившуюся тишину в доме Демидовых она не рискнула. Да и Софья была тиха. Груня тоже не трещала своим языком, словно, сама согрешила, а не хозяйка её. Князь больше не приезжал, так как отъехал по отцову приказу в Петербург. Так дочь сказала на расспросы матери.
В общем, тем бы всё и закончилось - тихо-мирно - в ожидании возвращения отца и сына Демидовых в Тулу, да только через некоторое недолгое время занемогла Соня - тошнит, голову кружит. И тут Пелагея Васильевна, действительно, всполошилась: никак понесла дочь!? И что делать, коль прямо завтра Никита вернётся!? Надо срочно ехать в Пензу, там решать, там - дом, там и стены, и люди помогут. Софья тоже понимала, что положение её безвыходное и в данном случае надо слушать мать. Груню Пелагея Васильевна решила с собой не брать. Во-первых, Груне было велено послать в Пензу сообщение, если вдруг Демидовы объявятся. Во-вторых, ей ничего о своих подозрениях ни мать, ни дочь предусмотрительно не сообщили. И вообще никому! Пелагея Васильевна, заранее понимая, с чем придётся иметь дело, велела Соньке держать язык за зубами, да так велела, что дочь два дня, пока шли сборы, ходила бледная и тихая от страха, а не только от приступов часто подступающей тошноты.
В Пензе, не мешкая, Пелагея Васильевна поехала в деревню близ семейной винокурни и привезла бабку-повитуху по имени Серафима. Софья ожидала увидеть старую сгорбленную каргу, у которой морда с бородавками, а приехала бабушка - божий одуванчик, опрятная, улыбчивая. Так что Софья даже немного успокоилась.
Серафима по деловому осмотрела Софью и вынесла свой вердикт: если будешь рожать, помогу, если нет, то помереть можешь, а стало быть она - Серафима в этом участвовать отказывается, в Сибирь ехать не хочет. Это хорошо, что царь Пётр отменил за таки дела смертную казнь. И ладно бы какая-то деревенская баба не уцелела от этой процедуры, а тут - Демидова жена, за которую и без царёвых указов головы не сносить. В общем, Пелагея Васильевна немало чего посулила Серафиме, прежде чем та взялась-таки вывести ребёнка. Достали и ртути, и мышьяка, кроме того знахарка из своей деревни привезла спорынью и чистотел, живот Софье перетянули натуго тряпкой и приступили - день за днём. К тому моменту, когда Серафима объявила, что всё кончено, Демидова сноха еле волочила ноги и больше лежала, бледная и потная. Но матушка торопила Серафиму, мол, подыми срочно девку на ноги, ехать нам пора. Понимала, неровен час оба Никиты вернутся в Тулу.
***
Стояла поздняя осень, когда Демидовы двинулись из кыштымских земель в обратный путь в сопровождении Ухну. Они оставят его в Кунгуре, где договорятся вновь встретиться. Когда - он узнает у Захарки, ближе к весне тому пришлют весточку. А пока, сидя в карете, Никита Никитич довольно потирал руки и вёл подсчёты:
- Так, так, так... Думаю, за 150 рублей сторгуемся с башкирами, съедут они с этих мест. Плотину на Кыштымке будем ставить ближе к сазоновскому озеру, хорошо запрудим. Пруд там никому не помешает, селений-то нет практически кругом, одни охотничьи зимовья. Никита, видел крестьян-переселенцев? К делу приладим.
- Отец, а почему Кыштымом эти места зовут, что за слово такое?
- Дак, речка Кыштымка там.
- Да она-то почему так зовётся?
- По-башкирски, вроде, кыштым - дань. Все, кто дань платит, - кыштымы. Так, Ухну?
- Ухну - не башкир... Ухну давно от башкир знает кыш - тихо, тым - место, спокойная зимовка будет...
- Тоже хорошо, - продолжал старший Демидов. - Надо, чтобы там было тихо и спокойно, чтобы никто не мешал заводы заводить.
В Кунгуре у Захарки не задержались, лишь поменяли коней да подбили где надо карету, излишне расскрипевшуюся от бездорожья.
Холодные дожди, а иногда и с первым снегом, слякотные дороги не сулили Никите быстрого возвращения в Тулу, к Софьюшке, любимой Софье Алексеевне. Он поминал её каждый прожитый день.
Но сейчас, сидя с отцом в тряской карете, мысли о молодой жене были краткими и редкими, как лучи лишь изредка мелькавшего солнца в толще свинцовых облаков. Всё больше времени занимали воспоминания о удалявшемся Урале. Этот край перевернул понимание Никиты и о делах отца, и о людях, и о своей судьбе, которую ему уже предначертано было прожить. И от того он живо откликался на любые слова Никиты Никитича, который, по всему было видно, остался доволен поездкой настолько, что вёл разговоры всё о делах, да о делах.
- В Каслях всё не плохо. Спасский не подвёл - с землёй уладили. Кого надо и приструнили, и умаслили. Видел, как Клеопин-то развернулся с усадьбой на Синаре? Знать, быстро дела в гору идут! Точно, без помощи Акинфия не обошлось. Или с казной что-то мутит... С Кыштымом сейчас все бумажные дела завершать будем. Там завод, да не один ставить надо! Слышишь? Кыштымской водой только и сможем Касли поддержать, а то встанет завод-то в засуху. Августа Карловича для того туда и перевёз с Васильево-Шайтанского завода, пусть кумекает - что да как. Кыштым - твоя забота! Понял ли!?
- Понял, батюшка, понял, - отвечал Никита уже без нервов, которые сквозили в его речах на любые наставления отца всего несколько месяцев назад.
- Коробков-то, Яков Родионович, не плохой завод заложил, как-никак туляк - соображает, да только молотов маловато, надобно ещё с десяток ставить, чтоб от завода прок был. Гётце над этим тоже поработает. А ты проверишь, лично! Всё, что удумали по Уралу, на тебе будет! От любой бумажки с прошением до готового чугуна с железом! И за людишками следи. В Каслинской слободе одни староверы-раскольники. Да и ладно бы, но мало. А как молоты поднимем, то одних мужиков с пол-тыщи потребуется. Так реши и припиши государственных крестьян.
- Сделаю, батюшка, сделаю.
- Слышал ли, как с башкирами о новых землях говорил? Это верст за тридцать от Кыштыма, там, где сопки Шигирские да речка Шигир в Уфу впадает. Есть там хорошие руды. Недалеко опять же Шемаха впадает, там тоже железо имеется. Потом под Златоустом на Большом Киалиме. Так ты после Кыштыма туда иди и завод ставь, все три и ставь. Злыдни найдутся, но у меня в Берг-коллегии люди есть, не робей...
- Не много ли враз-то, батюшка? Осилим ли стройку столь великую?
- Испугался? Так не берись, братьям твоим отдам.
- Ничуть, батюшка. Моих сил хватит. Про средства говорю.
- Про это никогда не горюй, если за дело берёшься. Начинай, люди увидят труды твои - подмогнут, если что. Думаешь, у отца моего - деда твоего, стало быть, много денег было, когда за заводы взялся? В кармане - вошь на аркане. Ну, почти. Если бы как ты рассуждал, так и сидел бы в Туле, ружьишки чинил. А у меня? Одна винокурня! Ныне не меньше Акишкиного имею! Тебе ж три завода справных на блюде выкладываю. Не промотаешь - все дела одолеешь.
- Понял...
- И над усадьбой в Кыштыме сам думай, тебе там с Софьей жить. Али опять не повезёшь? Растрясёт твою красоту? - Демидов нахмурился.
- Да нет, будет дом - поедем вместе. У Клеопина в Синаре вон одна дочь живёт, хоть и мала. Но какая умница. Я видел.
- То-то... А девица Клеопинская хороша растёт! Породу видно. Что скажешь?
- Да, Екатерина Никифоровна будет славной девушкой. Никифор Герасимович не боится одну в Синаре оставлять? Ведь сам-то почти всё время в Екатеринбурге проводит.
- Видно, не боится. А может, не шибко дорожит... Кто ж его поймёт. Жену-то отправил с железным караваном в мае по воде восемь лет назад, вот и погибла. Что за нужда была в Петербург срочно катить?
- Как можно, батюшка! Знать, только служба виновата.
- Ну, пусть так. Только Урал - не Москва, не Тула... Сам-то понял ли?
Никита мотнул головой. Конечно, он понял, что был в другой стране, в которой не страшно разве что только работать, а жить... Жутковато. Но живут же люди. Или это погода такие мысли навевает?
- Никита, - после некоторого молчания вновь заговорил отец, - хочу, чтобы ты кое-что запомнил. Не знаю, когда ещё найдём время, как не в дороге... Как-то в Санкт-Петербурге довелось мне при дворе видеть игру артистов. Играли какую-то драму, написанную одним митрополитом. О рождении Христа, грехах и добродетели... С церковными песнями, колядками, с бубнами и гуслями. И вот у всего этого действа были как бы начало и конец обозначены, стало быть, отдельно. То есть до жизни и после жизни Христа. И называлось это у них прологом и эпилогом. И понял я тогда, что эти самые пролог и эпилог есть у каждого из нас. Пролог, видать, накануне рождения. А эпилог - уже после кончины. Так вот что важно, рождаемся мы от любви. Нас ещё никто не видел, а уже любят. И хочется, чтобы и опосля всего кака-то любовь к нам оставалась здесь. Нас нет, а любовь всё ещё есть. Но, думаю, это невозможно, если её, то есть любви, в жизни не было, пока ты ходил по земле.
Никита внимательно смотрел на отца. Он никогда не видел его таким отрешённым от происходящего вокруг, ушедшим внутрь себя и в то же время делящимся чем-то на его взгляд сокровенным с ним - своим сыном. А главное - Никита не понимал, что за разговор затеял его такой всегда занятый делами и не приступный отец. К добру ли? Куда вывезет свою мысль батюшка?
- Ты вот, скоро совсем один останешься, - продолжал Демидов старший. - Не знаю, получится ли у тебя кого любить, но то, что тебя любить не будут - это точно, хоть наизнанку вывернись. Родные братья сожрут, не подавятся. Нет, они хорошие, но только для меня. Для тебя у них ничего хорошего не найдётся, коль речь о хозяйстве меж вас встанет. Это я по себе хорошо знаю. Боле того, к ним примкнут все, кто при силе - и в Москве, и в Петербурге. У остальных встретишь боязнь да зависть. И где любовь сыскать? Мы с матушкой твоей Анастасией Герасимовной тоже до венчания не шибко знались. Семьи наши подходящие - купцы да оружейники тульские. Вот и всё, что понадобилось. И оказалось хорошо да ладно. С полуслова друг друга понимали. Всех деток в любви родили. Ты - последний с трудом ей дался, хворать стала. Но и любила тебя больше старших. Вот странность... А померла - осиротел я, хоть и вы рядом. Значит, была промеж нас с Анастасией Герасимовной любовь. Думаю, видел это батюшка её, коль меня своим душеприказчиком сделал. Ведь не родной я ему был. Каков же пролог будет? Помянет ли кто добрым словом? Не жду ни от кого здесь. Вот, разве что, встречусь там с Настей, да успокоюсь. Вот и думай, думай... Станет ли Софья тебе, как мне матушка твоя, принесёт ли тебе красота женина счастье, когда до моих лет дотянешь?
- Вы опять, батюшка... - насупился Никита, сообразив, что отец не столько о себе мыслит, а и о нём душа его болит.
- Да не ерепенься, я так, и о себе, и о тебе, словом, о нас думаю. Каку комедию с нами судьба играт...
Больше за всю дорогу старший Демидов к этому не возвращался, опять голова его была забита заводами, делами с берг-коллегией, постройкой домов в Петербурге и Кыштыме. В Екатеринбурге он отказался усадьбу поднимать, бросил только, мол, если Акинфию надо - пусть делает, а мы ниже по Уралу осядем.
***
...В Тулу въезжали в погожий день, и от того на душе у Никиты было радостно, ни облачка грусти, ни тени сомнения в том, что ждёт его молодая жена. А если холодность её ещё сидит где-то в юной душе, то он - Никита непременно растопит её: “Всё у нас будет хорошо, радость моя, Софьюшка”.
Вместе с прислугой встречать хозяев на крыльцо выскочила только Пелагея Васильевна:
- Вот радость-то, вот радость... - ворковала она. - Мы уж заждались.
Перекрестив Никиту и поцеловавшись с ним трижды, тёща не преминула вставить слова оправдания из-за отсутствия Софьи:
- Ты уж не серчай, батюшка, занемогла она немного. Долгонько же вас не было, вот я, дура старая, её в Пензу и повезла, на родину, стало быть, развеяться от мыслей разных в ожидании-то. Ну, и растрясло её, видать, в дороге, просквозило... Осень же. Но всё обошлось, слава Богу, всё обошлось. Сейчас уже много лучше ей. Да ты, Никита Никитич, сам щас всё и увидишь. Ждёт Соня-то, ждёт!
Никите, действительно, не пришлось идти в покои Софьи, та сама шла ему на встречу по гостиной - бледная, смиренная, хоть и без улыбки, но и без боязни и отчуждения, кои сквозили в её глазах ранее. Демидов принял это за добрый знак, который сулил понимание и душевную близость, без которой и прочая близость не в радость. Он понял это сразу, ещё после венчания. До этого, когда Парфён подкладывал ему незнакомых красоток, он об этом и не задумывался, ему это совсем не было нужно. А тут вдруг осознал, что его бесконечная любовь к Софье требовала не только женской красоты, а чего-то большего. Но этого ему не принесла ни первая ночь, ни вторая, ни последующие. “Ничего, - мыслил Демидов, - не одним днём живём, всё будет меж нами, я дам ей всё, что другие и в малой толике не смогут дать, и всё будет”. И вот сейчас ему показалось, что его Софьюшка стала ближе. Он ласково обнял её, трижды поцеловал и припал губами к руке, и так стоял, склонив голову долго-долго... Наконец поднял глаза к лику Софьи и спросил:
- Как ваше здоровье, милая моя Софья Алексеевна?
- Хорошо. Уже лучше, - тихим ровным голосом отвечала жена.
- Очень рад. Теперь я здесь, подле вас, и если потребуется, выпишу лучших лекарей из Санкт-Петербурга.
- Не стоит пока беспокоится. Но я обязательно скажу вам, коли потребуется что...
В зал вошёл старший Демидов в сопровождении Пелагеи Васильевны, которая с первых минут появления хозяев не отрывалась от Никиты Никитича и повсюду следовала за ним, справедливо полагая, что тот непременно будет интересоваться у всех встречных-поперечных делами в доме, а те при ней не будут особо языки развязывать и болтать лишнего, а ежели что, то уж она найдёт, что ответить на слухи да наветы. Но всё, слава Господу, обошлось. И теперь, завидев мирно воркующих молодых, Пелагея Васильевна, совершенно успокоившись, проговорила:
- Никита Никитич, отобедать вам с дороги надо да отдохнуть. Софья, помоги Никитушке умыться, да и идите за стол.
И тульская жизнь, казалось, потекла своим чередом - размеренно и обычно, как течёт Упа до порога или до впадения в Тулицу, где дед Никиты - тоже Никита поднял плотину для своего первого железоделательного завода. Однако молодой Демидов ощутил, что начал тяготиться такой жизнью после поездки на Урал, где не только реки с перекатами и скалами-бойцами несут опасность на каждом километре, но и леса, и горы, и звери, и люди - как звери... Да и отец, не высидев в Туле и недели, направляясь по делам в Санкт-Петербург, торопил: “Понимаю, с молодой женой хорошо, но ты тут не засиживайся, догоняй меня в Петербурге. Да бери Софью-то с собой, чай, от столицы не откажется”.
Никита и в Туле сидеть не хотел, и в Питер особо не рвался, тем более с Софьей, понимал, что императорский двор Елизаветы Петровны и нравы большого города, скроенного на европейский манер, ничего хорошего молодой женщине не принесут. А коли всё это ей придётся по нраву, то жди беды. Перед глазами Никиты вновь всплыл образ князя Хитрово, который увивался за Софьей в Москве. В Петербурге таких - пруд пруди.
Однако когда снег крепко лёг на землю, молодые Демидовы выехали в столицу.
Каменный особняк на Английской набережной поразил Софью не своими размерами, а внутренним убранством, которого она не видела даже в московском доме Демидовых. Да, там прекрасная усадьба и дом великолепен - гораздо больше здешнего и того, что в Туле, где семейство Никиты, хочешь - не хочешь, а во всём уступало размаху Акинфия Никитича. Но здесь - в Петербурге, оказывается, у отца Никиты было всё, о чём даже в потаённых мечтах не могла бы пожелать юная дама, жаждущая признания света и богатства. Она впервые видела большие и малые картины в золочёных рамах, на которых изображены люди и природа, явно, не здешних мест. Меж ними на постаментах стояли скульптуры и вазы. Но более всего Софью привлекала мебель, которая, как сообщил ей старший Демидов, принадлежала когда-то баронам и герцогам Европы, а то и самим королям. Боже! Неужели это когда-то достанется её мужу, а стало быть, и ей? Нет, есть же старшие братья. Налетят, как коршуны, как налетели дети на добро Акинфия Никитича после его смерти и делят уже много лет. Нет, так не будет. А будет, как я скажу Никите, пусть он сейчас заботится о том, чтобы у меня в доме всё было, как здесь! Не откажет. Да вот хоть прямо сейчас и начнёт покупать ей всё, что она пожелает на аукционах, которые Никита Никитич устраивает в своём доме, укрепляя свой статус и связи среди петербургской знати.
***
Дни летели, а Демидовы всё никак не спешили представить Софью ко двору. Для них главное - дела и дела... А ей было сказано, чтобы готовилась предстать перед Елизаветой Петровной и высшим светом к Рождеству, когда начнутся пышные торжества, или далее - к Новому году с многочисленными балами, маскарадами, фейерверками и застольями.
И вот такой день настал. Вечером первого января нового года Демидовы прибыли на бал-маскарад в Зимний дворец. Софья уже несколько раз видела его со стороны, проезжая мимо в карете с Никитой или Груней, которая теперь была с ней постоянно, о чём заблаговременно позаботилась Пелагея Васильевна. Мать дочке не доверяла ни в чём, и Груня должна была дать ей знать о любых - даже самых маломальских прихотях дочери, способных нарушить доброе отношение Демидовых к ширяевскому семейству.
Ещё на ступенях величественного здания была слышна красивая музыка, которая напомнила Софье ту, что она слышала в Туле, когда в саду их дома играл красавец-итальянец Лоренцо. Где он сейчас? Может, здесь и играет - в оркестре государыни, ведь, сказал, что получив расчёт от Демидовых, поедет на зиму именно в Петербург?
Войдя под своды дворца, Софья огляделась при ярком свете многочисленных свечей и весело улыбнулась, разглядывая публику, как тогда, когда впервые увидела себя в зеркале после примерки новогоднего платья - костюма офицера лейб-гвардии Семёновского полка. По тем образцам, что ей были представлены предварительно, она ткнула своим пальчиком в костюм офицера коногвардейцев, так как он был более ярким и красочным, но Никита пояснил:
- Выберите, милая, вот этот. Семёновский полк - второй по статусу для императрицы, он многое сделал в своё время для неё. Так что при встрече с вами она поймёт, что вы - верноподданный друг её.
- А какой первый по статусу?
- Лейб-гвардии Преображенский полк.
- Может, тогда лучше его костюм выбрать?
- Нет. В костюме полковника этого полка будет сама Елизавета. Не стоит вставать с ней рядом. Тем более, что даже в костюме любого из низших чинов вы, Софья Алексеевна, будете всех краше...
Сам Никита пришёл в обычном праздничном наряде и маске-полуличине, украшенной кожей и вышивкой. Другим это не дозволялось: купцы должны переодеться в дворян, дворяне надеть женские платья, простолюдины могли предстать купцами. И только промышленники, уже вышедшие из купеческих рядов и получившие дворянский титул, считались в свете на особицу. Кто они? В купеческий ряд такие, как Демидовы, и сами не встанут. А какой князь или граф руку, конечно, протянет, но рядом с собой не поставит. Да и ладно, главное, что они чаще свои руки тянут, а не Никита с отцом.
Вот и сейчас в Белой Галерее с Демидовыми раскланивались все. И сами они в ответ кивали головами, хотя даже Никита Никитич не всегда понимал, кто скрывается за тем или иным костюмом и маской. Кого узнавал, негромко представлял Никите и Софье.
И все склонились в нижайшем поклоне, когда в зале появилась Елизавета Петровна со свитой. Пажи не держали в сей раз шлейф её наряда, так как императрица была традиционно в офицерском мундире, который ей очень шёл и был выполнен так, что подчёркивал её стать и красоту.
Пробираясь меж подданных и установленных в галерее цветников, фонтанов и пирамид с конфетами и фруктами, которые создавались под руководством любимого придворного архитектора Варфоломея Растрелли, Елизавета, находясь в прекрасном расположении духа, останавливалась возле тех, с кем хотела в этот праздничный вечер переброситься парой слов.
- Рада видеть вас, Никита Никитич, - проговорила Елизавета, подойдя к Демидовым, и весело добавила. - Вы сегодня тоже со свитой?
- Благодарю, ваше высочество! Позвольте представить. Сын мой Никита и супруга его Софья, - ответствовал Демидов, склонив голову.
- Хороши... Думаю, вам в помощь. Слыхала, что закладываете на Урале новые заводы. Похвально. Замирение нынче, и пушки, вроде, не у дела, но не надолго, ведь, это... Ну, да ладно, может, окромя железа да меди чем порадуете?
- Непременно, матушка Елизавета Петровна. Имею честь представить ко двору малахитовые изделия искусных мастеров по камню...
- Извольте передать Ивану Ивановичу Шувалову, - указала она на фаворита. - Он доведёт до меня. Но... О делах на сегодня хватит. Приказываю всем веселиться. И без застолья дворец чтоб не покидали.
- Благодарю, государыня! - отвесил низкий поклон Никита Никитич, когда Елизавета прошествовала далее.
Вместе с отцом кланялись и Никита с Софьей. И Софья делала это более и дольше мужчин, рискнув выпрямиться уже после того, как свита императрицы прошла мимо. Она боялась, что все заметят её интерес к одному из пажей, или тот излишне проявит интерес к ней. А паж её императорского величества, действительно, не сводил с Софьи глаз.
Вскоре все двинулись к столам. Тысячи свечей и зеркал открывали всё их великолепие с непременными серебряными вазами и фарфоровыми сервизами, где уже лежали многочисленные закуски - студень и ветчина, солонина, икра и рыба, голландские и французские сыры, различные паштеты, в том числе из Европы. Подражая Елизавете, в бокалы дамы просили налить токайское вино, а прочие выбирали на свой вкус - бургундские и шампанские вина, рейнвейн, ром, английское пиво и родное хлебное вино покрепче. Захмелеть не особо боялись, ведь впереди всех ждали горячие блюда - жареная говядина и дичь, лосиные губы и бычьи глаза в соусе, стерлядь и устрицы, консоме из нескольких видов мяса с пирожками и различные овощи, запечённые и на пару. А потом торты, пирожные, муссы и суфле, сахар и марципан в виде замков и скульптур, а главное - мороженое по рецептам из Китая.
Да, это все знали и к этому готовились. Но никто никогда не мог предугадать, что Елизавета Петровна приготовит в виде новогоднего сюрприза. В прошлый раз она удивила всех горой паштета на центральном столе, внутри которого оказалась жареная индейка, а в индейке - куропатка! Что же нынче? И вот в зал внесли большой пирог. Императрица оживилась.
- Кому первый кусок? Как думаешь, Иван Иванович? - обратилась она к Шувалову.
- Почему - кому-то? А я чем не угодил? - В тон весёлой императрице отвечал Шувалов.
- Кто для тебя первый, тому и первый кусок твоего замечательного пирога, матушка.
Та усмехнулась и проронила игриво: “Ступай...”.
И Шувалов пошёл к пирогу. Но как только он сделал в нём надрез, из пирога вылетела живая птица. Потом ещё одна и ещё, ещё...
В галерее поднялся шум-гам, смех, визги впечатлительных дам. Елизавета Петровна смеялась вместе со всеми, успевая смотреть по сторонам и наслаждаться тем эффектом, который она произвела на собравшихся своей выдумкой. Оставшись довольной, она махнула рукой в сторону стоявшего у стены пажеского сопровождения. Там поняли знак, и через несколько минут за стенами Зимнего дворца прогремели залпы первого фейерверка. Они будут сопровождать праздник до тех пор пока гости не разъедутся, а это значит - до полуночи. В этом Елизавета не просто была примерной дочерью Петра, а превзошла его, устраивая “потешные огни”, над которыми работали учёные её Академии наук. И однажды Петербург увидел в ночном небе горящие строки из оды, сочинённой Михайло Ломоносовым в честь императрицы:
«О Боже, свыше нам Ты дал Елисавету
На радость, на покой, на украшенье свету.
Ты силою ея скрути противных в рог,
Как на престол взойти судил, велел, помог».
Никита, будучи на таком празднестве впервые, не переставал удивляться и восхищаться. Он прекрасно понимал, что отец при желании может повторить всё это с неменьшим размахом, но где - в Туле, на Урале, для кого, для чего? Если и стоит кого-то чем-то удивлять, то только царских особ. Но доступ к ним не так прост. Даже имея заводы, дворцы, деньги, золото, уступишь при дворе тем, кто только что шёл в свите императрицы - всем этим фаворитам, камергерам, придворной челяди и даже пажам.
Пажам... Ему показалось или, действительно, в свите был юный князь Захар Хитрово? Пожалован в камер-пажи? Никита взглянул на Софью. Та была весь вечер какой-то кроткой, словно, её вдруг перестало интересовать всё то, что происходило вокруг.
- Вы не больны, дорогая? - Поинтересовался Никита.
- Нет, - односложно ответила жена.
Она думала. Она думала о Иване: будет ли он искать встречи с ней, говорить ли ему о том, что произошло после их побега в Туле, как быть, как быть...? Софья поискала Ивана глазами, но не смогла разглядеть. И всё же она не сомневалась, что Иван смотрит на неё.
- Мне надо, - проговорила она, поднимаясь из-за стола. - В комнату...
Это был единственный вариант, когда Никита не станет её сопровождать. Дамская комната с горшками - только для дам.
Софья шла по анфиладе не ведая пути, ведь она здесь была впервые, но в надежде, что вот сейчас Захар догонит её. Никита Никитич говорил, что пажи готовы показать путь и даже сопроводить любого гостя до нужного тому места. Где же её верный паж?
- Софи! - Услышала она знакомый голос. - Я здесь, милая Софи!
Захар приблизился и поклонился, соблюдая этикет, дабы не вызывать подозрений у многочисленных глаз.
- Следуй за мной.
Вскоре они свернули в боковой коридор и ещё через несколько шагов оказались в небольшом уютном зале, где почти не было слышно праздничного шума. Присели на невысокую мягкую скамью на резных ножках, стоявшую у стены под зеркалом. Софья присела, не боясь помять своё великолепное пышное платье. Рядом опустился Захар, взял её руку, прижал к губам:
- Милая, милая Софи, как я скучал без тебя! Но теперь, слава Богу, ты здесь, в Петербурге. Мы можем видеться гораздо чаще.
- Нет, это практически невозможно. Демидовы не спускают с меня глаз. Никита желает увезти меня на Урал.
- Нет, нет, нет... Ты не можешь... Ты не здорова, я вижу... Ты бледна и слаба, Софи. Что случилось?
- Мне было плохо. Мне было плохо без тебя, - не решалась сказать главного Софья. - Я много болела. И только сейчас мне стало чуть лучше, в надежде видеть тебя, мой любимый, мой бедный Захар... Хотя что можно изменить? Ничего. Поцелуй меня, мне пора...
Захар обнял и поцеловал её. Он целовал и продолжал думать, как быть дальше, как сделать так, чтобы оставался шанс видеть Софи, любить её и надеяться на лучшее, хоть она и права - изменить судьбу они не могут. Сейчас не могут, но потом... бог не оставит их мольбы о счастье, они будут вместе. Но сейчас, что предпринять сейчас, чтобы Демидов не увёз Софи за тридевять земель?
- Софи, прошу, скажись больной и истребуй, чтобы Демидовы отправили тебя лечиться в Европу. Там, действительно, хорошие врачи. Но главное, ты будешь независима от Никиты. И я найду возможность выехать туда, куда укажешь.
- Я попробую, милый... всё. Мне пора. Проводи меня до праздничного стола. Хоть лишнюю минуту с тобой побуду...
Софья понимала, что может этим вызвать приступ ревности у мужа. И даже была довольна этим. Не для того, чтобы лишний раз убедиться в его любви, а именно заставить нервничать, злиться, раздражаться, в общем - биться в бессильной злобе.
Подведя Софью Алексеевну к Демидовым, Захар приветствовал Никиту:
- С новым годом, Никита Никитич, с праздничком! Вот, возвращаю вам Софью Алексеевну. Не представите меня своему батюшке?
- Извольте. Отец, позвольте представить князя Захар Алексеевича Хитрово.
- В пажеском корпусе пребываете? - поинтересовался старший Демидов.
- Да, служу подле Елизаветы Петровны, - с достоинством произнёс Иван.
- Ну, и её прекрасных фрейлин, видимо... Хороши дамы, все, как на подбор, - произнёс Никита Никитич, глядя на Софью.
Захар понял, куда клонит Демидов и поклонился:
- Честь имею! Мне пора, дела.
Демидов вернулся к этому новогоднему сюрпризу от Софьи в виде князя Хитрово через несколько дней, когда та уже и думать перестала, что ревность мужа найдёт выход. Ещё утром, до завтрака он явился в её покои и после нескольких любезностей проговорил:
- А пути Господни, действительно, неисповедимы... Даже на пути в уборную встречаются старые знакомые...
- Вы про князя? - ответила Софья. - Пажеская служба такова, вы знаете. И мне, действительно, было приятно встретить хоть одно знакомое лицо в Петербурге. Вы же, я вижу, не расположены представить меня свету, мы нигде не бываем, у вас всё дела и дела с батюшкой... А я?
- Что вы такое говорите, милая моя Софья Алексеевна, я готов сию же минуту оставить все дела ради вас, и батюшка ни слова не скажет. Вы же не выказываете мне своих желаний. Да мы хоть сегодня же...
Софья поняла, что не о том повела разговор, и сейчас Никита всё выставит так, что ей будет уже не увернуться от его ежедневного присутствия рядом с ней, что совсем невыносимо. Она вмиг сделала смиренный вид и даже улыбнулась:
- Нет, нет... Благодарю вас, Никита Никитич. Я хотела бы, но не сейчас. Мне, к сожалению, всё ещё неможется. И знаете, и пензенские, и тульские лекари рекомендовали показаться в Европе. Как бы осложнений не было, которые могут лишить женщину счастья материнства. Там в этом хорошо разбираются. И, якобы, море и солнце непременно...
- Почему же вы молчали? Я подумаю... Подумаю...
Никита, действительно, вышел от Софьи в глубоких раздумьях. Он страстно хотел видеть её подле себя ежеминутно, ежечасно - всегда, здесь - в Петербурге, в Москве, в дороге, на Урале, в Туле - везде, держать её за руку, обнимать, целовать. Одна мысль об этом доставляла ему такую радость и блаженство, что голова кругом. А когда в той же голове возникали образы князя или любого из мужчин, что являлись на горизонте его прекрасной Софьи Алексеевны, Никиту охватывала ярость, и тогда он терял контроль над собой, что порой проявлялось самым причудливым образом. На Урале, на заводе в Каслях, перед его отцом вывели с десяток углежогов, которые не справлялись с нормами. Никита Никитич был с ними суров, но также пытался у каждого дознаться причин, ведь, не лень же мешает им, да и сговор был не возможен. И вдруг молчавший поначалу Никита заорал: “Да высеки их, батюшка! Прикажи бить батогами! Ноздри вырвать!”. А всего-то за секунду до того он думал о молодой жене и радовался, потом печалился, что уехал так не кстати, а затем вдруг вспомнил о первой встрече и каком-то князьке, который увивался за его Софьюшкой на балу в доме графа Баранцова. И всё...
С другой стороны, размышлял Никита, отказать Софье Алексеевне никак не возможно. Случись что с её здоровьем, он этого себе никогда не простит, да и она... она точно никогда не станет ему ближе, о чём он страстно мечтает и верит: стерпится - слюбится. Дайте только срок. Надо дать ей этот срок. Да и сам он будет лучше себя чувствовать, мотаясь по делам между Петербургом, Москвой, Тулой и Уралом. Батюшка торопит, а его никак нельзя подвести, иначе не видать того, что им обещано. В Европе, конечно, это не на Урале, где его Софьюшка была бы всецело огорожена от мужского внимания, но и не здесь - в Петербурге или Москве, с их ужасными нравами...
***
Карета с мягкими рессорами не тряско несла Софью в неведомое, но такое желанное, где её ждёт встреча с Захаром. Он обещал. В Петербурге в зимние месяцы после короткого разговора в новогоднюю ночь в Зимнем дворце им не довелось быть вместе. Сказавшись больной, Софья невольно усилила за собой контроль со стороны Никиты и всех, кому он приказал быть особо внимательными к жене. Холод и постоянные ветра тоже ей были противопоказаны, так что про прогулки и поездки в гости пришлось забыть. Она страдала, но стойко держалась, так как Демидовы обещали ей скорую поездку в Европу.
И вот она едет. Рядом брат Сергей и Груня, которой велено следить за барышней пуще прежнего, не столько для доносов, сколько для того, чтобы упреждать любые её прихоти.
Главное - впереди год, который не сведёт её с Никитой. Господи, какой он навязчивый. Редкие ночи близости она хотела сделать ещё более редкими, раз уж иное не возможно. Лучше бы их вообще не было. Она так себя прекрасно чувствовала, когда засыпала одна и, проваливаясь в дремотную негу, держала в голове образ Захара, надеясь на чудесный сон.
Год полной свободы. И в средствах Демидовы не ограничивают. Впереди Германия, Италия. Год. Как мало. Бог даст, может, продлится счастье...
...Софьюшка, наверное, уже выехала в Европу, думал Никита, добравшись до Екатеринбурга. В Кунгуре к нему присоединился Ухну, которому заранее через Захарку было передано послание от Никиты Никитича. Скоро они вместе отправятся в Касли, там их ждёт Август Карлович, потом обязательно заедут на Синару, юная Катенька Клеопина будет рада, ну, а дальше - Кыштым... На долго ли всё это? Да как дела пойдут. Всё равно Софьи Алексеевны нет в его жизни на ближайшее время, на целый год. Как тягостны дни без неё...
Глава третья
Софья
Они написали тексты очень близкие к искусственной Алисе. Нет, ну а что она от них хотела получить? Размышления и интриги в стиле Пикуля? Сейчас, вот только она соберётся с мыслями, и поговорит со своими детками.
- Софья Алексеевна, - вдруг обратилась к ней Алиса, не искусственная, реальная, умная, красивая. - А зачем нам эти Софья с Никитой. Люди не меняются... Разве что разводов стало больше...
Софье показалось, что последние слова были сказаны с ехидцей и вызвали улыбки у всех, кто сидел перед ней. Но она сделала вид, что пропустила этот тон мимо ушей.
- Согласна... Прошли века, и я тоже не вижу разницы между ними и нами. Люди не меняются хотя бы потому, что созданы по образу и подобию Божию.
- Да ладно... Мы же не в церкви... - Пробасил Макс Парфёнов. - Видел я Его образ... Здесь нет ни одного похожего на Него...
Класс засмеялся вслед за ним.
- Максим, мне кажется, ты достаточно взрослый человек, чтобы понять, что речь идёт не о внешнем сходстве, а о душе, которая бессмертна, а здесь - на земле отличает нас от животных...
- Софья Алексеевна, я, пожалуй, на половину изменю свою точку зрения. Макс помог... Он вообще яркий пример некоторых изменений как на физиологическом, так и на духовном уровне, - проговорила Алиса.
- Ты чего выступаешь!? - Зло бросил Парфёнов в её сторону.
- Тише, тише... Давайте успокоимся и поговорим без личностей, - Софья серьёзным взглядом обвела класс. - Что ты имеешь в виду, Алиса?
- Ну, нам здесь столько же лет, как Софье, и мы, я имею ввиду девочек, готовы хоть сейчас замуж...
- Ого! - возопили сразу несколько человек.
- Я не вызывала полицию нравов. Не нравится разговор - валите отсюда, это же не урок, - резко ответила им Алиса. - Да, я не одна так думаю, только остальные говорить об этом боятся. Спать не боятся, а говорить боятся... Так вот, если человек достойный попадётся, лучше уж замуж выйти, чем так... Только где их взять - достойных? Парни все какие-то инфантильные пошли. Разве я не права? В 16-17 лет дворянские отпрыски уже в армии служили, в 20 государственными делами занимались... А сегодня парни до пенсии живут ради себя любимых за счёт папы и мамы, да даже если и за свой счёт, только лишь бы ни за что и ни за кого не отвечать. У меня сестра рано вышла замуж, казалось, за вполне взрослого, состоявшегося человека. Ему 27 было. Родили двоих детей. После этого он ушёл из семьи. Почему? Говорит, что ещё не нашёл себя. Сейчас ему почти 40, а он так и остался малолетним идиотом, который не может принять на себя ответственность за двух маленьких пацанов, которых теперь будет воспитывать мать и, вполне возможно, вырастит таких же инфантов, как папашка... Да и останься такой в семье - толку ноль: работа - диван, работа - диван, между ними - пожрать. И как оправдание - зато не пьёт. Или как 300 лет назад - зато не бьёт. Оправданий напридумывали “Бьёт, значит, любит”, “Стерпится - слюбится”... Зря Закон Божий в школе не ввели. Я Библию читала, там нигде таких поговорок нет. Если и сказано о смирении, то в отношении всех - и мужчин, и женщин.
- А как же “Да убоится жена мужа своего”? - Ехидно бросил ей Глеб Чушко под одобрительный гул приятелей.
- Алиса, позволь, я отвечу, - сказала Софья. - Скорее всего, Глеб, ты это где-то когда-то слышал, но не знаешь сути этих слов. Так вот, они из Нового Завета, точнее из послания апостола Павла ефесянам - жителям города Эфеса. Сейчас на его месте руины и толпы туристов, приезжающих в Турцию. Павел считал, что ефесянам, среди которых были сильны языческие культы, надо многое растолковать, в том числе и об отношениях между мужчиной и женщиной. А полностью его фраза такая: “Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа”. Кто-то переводит, как “убоится”, но в любом случае - это трактуется, как уважать и чтить. А главное - что апостол сравнивает супружеские отношения с отношениями Христа и Церкви. Христа, который ради чистоты Его Церкви на земле принёс себя в жертву. И Церкви, которая чтит Христа не из боязни перед Ним, а благоговея, обожая, любя. Если кто не понял, скажу так: муж должен заботиться о жене, как о себе самом, и даже жизнью своей пожертвовать ради неё, а жена почитать его не из рабского страха, а из любви, как к главному в их любовном союзе. В общем, это опять не про тело, а про душу, ну, или про наши сердца... Помните: союз двух сердец. Нигде же не сказано: союз двух тел... Однако, мне кажется, мы отошли от темы. И ты, Алиса, конечно, права в отношении многих нынешних мужчин, но всё же не стоит обобщать.
- А как не обобщать, если это сплошь и рядом. Вот вы же тоже своего инфантильного мужа оставили... Извините, но мы всё знаем, не маленькие уже.
- То есть, мы опять перешли на личности... - Софья всё же не предполагала, что тема выльется в такое русло, и теперь не знала, как свернуть на нужную ей дорожку. А главное - на какую дорожку? Ведь она же совсем не подготовилась к разговору, решив, что просто поговорит о письменных домашних работах ребят. А оказалось, что её дети выросли, и им не нужны общие рассуждения про жизнь каких-то людей, живших без малого 300 лет назад. Кто выручит? - Макс, ты согласен с Алисой?
- Нет. Уроды были, есть и будут. Хоть среди мужчин, хоть среди женщин. А что касается Никиты Демидова, я вообще не понимаю: он, действительно, так любил, что всё прощал, или собственник безбашенный, или света боялся... Хотя последнее, думаю, надо исключить.
“Спасибо тебе, Макс”, - мысленно произнесла Софья, а вслух сказала:
- Последнее тоже не стоит исключать. Безбашенной, как ты выражаешься, скорее, была Софья. В том смысле, что любила без оглядки, а потеряв любовь, вновь искала её с прежней силой. Если бы она оставила Никиту по своей воле, то свет увидел унижение Демидова. Совестный суд, назначенный Екатериной, был ему на руку. Их светский развод - воля императрицы, а не воля Софьи. Да и церковь к их вопросу вообще не прикасалась, венчание не отменяла, а значит, и семью сохранила, хоть и жили они до конца дней своих раздельно.
- Софья Алексеевна, а вы нам за домашние труды, которые сверх уроков сделаны, к итоговым оценкам что-то приплюсуете? Или мы этой фигнёй для удовольствия занимаемся? - Без всякой улыбки спросил Чушко.
- Тебе же сказано было, что здесь никого не держат, - опередила всех Алиса. - Не интересно - вали!
- Да, не интересно, но... надо. Знаешь, как говорят: надо, детка, надо - для твоего же будущего...
- Глеб, я надеюсь, ты на исторический не собираешься? - поинтересовалась Софья.
- Нет. Скорее, на юридический, там больше возможностей...
- У папаши? - Спросила Алиса.
- Тебя это не касается.
- Хорошо, давайте ещё раз вернёмся к этой теме и поговорим о ваших домашних трудах на следующей встрече. Я хочу перечитать ваши мысли по поводу Никиты и Софьи. Сегодня вы к этому дали мне повод. Может, и из вас кто-то хочет переписать? Нет? Ну, ладно. До встречи!
Никита
Это был самый долгий путь Никиты от Кыштыма до Тулы. Нет, ничего особенного на дороге не творилось - ямы, да ухабы, переправы, постоялые дворы - всё, как всегда. И путь не скоротать, не срезать, требуется пройти весь, от начала до конца. Никита был готов к этому, он привык идти упорно, твёрдо ступая на землю и поспешать неспеша.
Но теперь всё было иначе. Душа рвалась в родные места пуще прежнего. В Туле умирал отец. Успеть бы. Евдоким, Алексей и Иван, наверное, уже там. Увидеться с братьями тоже не грех, на кого ж опереться, если что... Батюшка дал им такую возможность, всё заранее поделив меж ними. Евдокиму Никитичу достались Людиновский и Дугненский заводы. Ивану Никитичу - Верхне-Сергинский и Нижне-Сергинский заводы. Алексей Никитич получил Брынский, Есенковский и Выровский молотовые заводы, а также парусно-полотняную мануфактуру в селе Брынь в Мещовском уезде.
И Никите есть, чем похвастаться перед отцом. В прошлом, 1757 году, заводы в Кыштыме заработали и нынче только наращивают производство чугуна и железа, из которых гонят и шинную, и четырёхугольную, и листовую, и круглую, и прочую продукцию. И качества такого, что берут с руками и в России, и в Европе. А после постройки плотины на Кыштымке по проекту Августа Карловича был организован переток воды в пруд Каслинского завода, не страшны теперь периоды маловодья. Более того, Никита добился, чтобы Указами Сената к Каслинскому заводу было приписано для выполнения вспомогательных работ 539 душ только мужского пола государственных крестьян. А сколько с ними баб и деток прибыло! Не считал никто. Есть народец, есть где развернуться!
И неужели не увидит Никита Никитич усадьбу кыштымскую? Ведь не только любимую Софьюшку хотел удивить Никита строением этим, но и его - отца своего, который так много дал, так многому выучил.
Эх... Ну, хоть Софьюшка порадуется. Да, она непременно, как Бог даст, поедет на Урал с ним. Никита так измаялся без неё, отпустив в прошлый раз в Европу. Уехала на год, а пропала почти на три, только редкие вести прилетали от Сергея, который объяснял задержку тем, что Софья продолжает недомогать и настроение её от одной только мысли о возвращении в Россию портится, и хандра на неё наваливается такая, что отказывается даже от еды. Батюшка часто злился по этому поводу и печалился, что нет у младшего до сих пор наследников: “Эх, засыхает веточка, а така и хрустнуть может...”.
Но и переиначить ничего не мог - сам на Урале по слабости здоровья уже не показывался, перепоручив все кыштымские дела Никите, а стало быть никак не мог отпустить того к жене в Европу. Хорошо хоть Никита топил все печали не в вине, а в делах, мотаясь между Петербургом, Москвой, Екатеринбургом и Кыштымом с Касли. Васильево-Шайтанский завод по совету отца не жаловал, от того, видимо, там без хозяйской руки да пригляда частенько и случались проблемы: то нарушалось снабжение рудой и углём, то воды в пруду недостаток, то в половодье плотину прорвёт - простой за простоем. А однажды у домны прогорел горн, так почти год стояли. Но нынче, вроде, никакой напасти не слышно, конторские шлют отчёты, что завод даёт по 49 пудов чугунины в день. Вот и ладно.
Да, Софья, Софьюшка, Софья Алексеевна... Как же хорошо знать, что ты вот она, здесь, и всегда есть возможность встречи.
Пусть и не особо изменилось её отношение к Никите за это время, но не изменилось и в душе осознание того, что жена она ему, его любимая женщина, и ничья более. И князёк молодой, вроде как, перестал вертеться перед глазами за эти годы, не слышно стало о нём ничего от верных людей и в Петербурге, и в Москве. Особливо после того, как двумя годами ранее помер батюшка его - камергер её императорского двора Елизаветы Петровны, генерал-поручик князь Алексей Иванович Хитрово. Вот Захар хвост-то и поджал, думал Никита, хотя там и матушка его Наталья Ивановна при силе всегда, как-никак родная сестра графов Александра и Петра Шуваловых. Один - начальник Канцелярии тайных розыскных дел, второй - генерал-адъютант, глава артиллерийского ведомства, по линии которого большие заказы к Демидовым идут. Тут уж держи ухо в остро с обоими дядями этого Хитрово.
Но сколько бы ни торопился сейчас Никита, не мог он проскочить мимо села Вознесенского на Синаре и не заглянуть хоть на короткое время к Екатерине Никифоровне, Катеньке Клеопиной, которая с каждым годом, подрастая, прямо расцветала на его глазах, превращаясь в чудесную барышню. Нынче вот шестнадцатый годок стукнул. Клеопин, наверное, уже задумывается о её замужестве. При этой мысли Никита погрустнел ещё больше, сам того не замечая. И было от чего. Эта юная девушка нравилась ему. И не столько потому, что красавица, сколько от света душевного, исходившего от неё даже в самый пасмурный день, когда судьба приносит тебе, казалось бы, одни несчастья.
***
Усадьба Никифора Герасимовича Клеопина представляла собой господский дом, церковь, мельницу, плотину на реке Синара и ряд хозяйственных построек. Дом, хоть и на каменном фундаменте, но деревянный о трёх покоях. Рядом баня. А в 30-40 саженях от неё - церковь, также, как хозяйский дом, деревянная и на каменном фундаменте. Освящена она была в дни Воскресения Христова, от чего и всё село получило название Воскресенское. Церковь сразу же возвели с колокольней. Не только для собственной безопасности, но, прежде всего, заботясь о своих чадах и домочадцах, Клеопин прорыл подземные ходы, ведущие от церкви к барской усадьбе, мельнице и дому священника.
Вся усадьба располагалась в окружении крестьянских домов, а село было огорожено невысокой стеной - где каменной, где деревянной - для защиты от набегов башкир. Для этого же всех мужиков с 14 лет Никифор Герасимович записывал в казаки, но вольную не давал. Те обязаны были нести службу по охране села, а Клеопин разрешал им время от времени пользовать коней с барской конюшни. В основном же клеопинские казаки занимались обычными крестьянскими делами - земледелием, рыболовством, сбором грибов и ягод, охотой, бортничеством и мелким ремеслом.
За шесть лет, что прошли с момента первого знакомства Никиты с этими местами, здесь ничего не изменилось. Как неизменно и сейчас гнал лошадей его верный Парфён по пыльной накатанной дороге, а напротив в карете сидел Ухну и молча попыхивал трубкой с табаком. Никита не только не возражал, но и сам порой принюхивался к дыму, улавливая в нём то примешавшийся запах зверобоя, то душицы, и чего-то ещё - неуловимого, но такого, что слегка дурманит голову, а может, и проясняет, ибо уходят прочь все плохие мысли и на их место приходят совсем другие - ясные, добрые, вот как сейчас - о Катерине.
Да, она ему нравилась. И промелькнувшая мысль о её возможном скором замужестве обеспокоила. Он даже подумал, что не будь женат на своей любимой Софьюшке, то, непременно, посватался бы к Никифору Герасимовичу. И тут же испугался этой мысли: что происходит, неужели время и расстояния сделали его таким, что может думать о другой? Да нет же, ничто не может навлечь тумана на его чувства к Софье Алексеевне. А это - так, просто мысли о хорошем, да что там - прекрасном человеке, которому Никита желает счастья. И опечалится, если вдруг Екатерина Никифоровна будет несчастна в браке. Вот же она, уже сбегает по ступеням своего дома.
- Здравствуйте, Никита Никитич! А я и не ждала. Только думала... Разве что случилось?
Девушка была, как всегда приветлива и непосредственна, и в то же время внимательна, раз разглядела сквозь улыбку Никиты печаль в его глазах.
- Здравствуйте, милая Катерина... Да, получил известие из Тулы, что батюшка крайне плох. Вот, выехал...
В другой бы раз он обратил внимание на каждое её слово и не упустил возможность переспросить: так о чём же она думала, но сегодня был не собран.
- Никак не мог проехать стороной, коли обещал, что всякий раз буду заезжать к вам, если ляжет дорога хоть в Екатеринбург, хоть подале.
- Пойдёмте в дом, Никита Никитич, отобедаем с дороги. Я уж нынче не буду вас уговаривать задержаться подольше. Только уж и вы обещайте мне, что на обратном пути, когда бы это ни было, заедете и всё мне о себе обскажете.
- Всенепременно...
Обедали без разносолов. Осенив себя крестным знамением, молодые люди ели уху, жареную куропатку с грибами и гречкой, оладьи, и запивали всё чаем на местных травах. От варёных раков и холодного киселя со сливками Никита отказался, как и от рюмки с хлебным вином или бокала с медовым липцом. Не хотелось раскисать в дороге - дальней и не простой.
Разговор в этот раз не особо клеился. Они только смотрели друг на друга. Но не враз, а друг за дружкой. Как только Никита поднимал глаза на Катерину, та тут же опускала свои. Он видел это и пытался понять: она только что взглянула на него или смотрела всё время пока он не отрывался от тарелки? Вот опять... Так, у неё же уха ещё не тронута, значит, всё время смотрит на него? Ладно, не надо смущать девушку. Но как приятно знать, что она смотрит на тебя. Хотелось бы тоже смотреть на неё. Но так мы оба не пообедаем. Да и не будет она смотреть, если ты будешь смотреть на неё...
Наконец, отодвинув от себя чашку с чаем, Никита произнёс:
- Мне пора, милая Катерина. Бог даст, буду у вас непременно. Очень надеюсь, что не один, а с супругой моей, Софьей Алексеевной. Примете?
- Можете не спрашивать, Никита Никитич. Вы знаете, я всегда рада видеть вас. Надеюсь, что Господь всё так управит, что и батюшка мой будет дома.
- А вы знаете, мы, скорее всего, поедем через Екатеринбург, так что я смогу представить супругу Никифору Герасимовичу.
Вышли к дому, где у кареты Демидова уже поджидали отобедавшие в людской части дома Парфён и Ухну. Всё, в путь. В Тулу.
***
- Ну, здравствуй, брат! - Красавец Фёдор Хитрово крепко обнял Захара.
Он был младший из братьев, но к своим 18 годам ходил уже в прапорщиках гвардейского конного кавалерийского полка, чему был обязан как своему участию в военных действиях в Европе, так и протекции отца.
- Здравствуй, здравствуй! - Радостно отвечал Захар, похлопывая брата по плечу. - Рад тебя видеть. Надолго ли в этот раз в Петербурге?
- Прибыл с донесением из штаба главнокомандующего нашими войсками и генерал-губернатора Кёнигсберга Виллима Виллимовича Фермора. Жду ответа и - в обратный путь.
- Что в войсках? Двор полон разных слухов. Говорят, Кёнигсберг взяли зимой без единого выстрела...
- Так и было! Никто не ожидал, что Фридрих не поверит в наше наступление в Восточной Пруссии и отведёт основные силы, чтобы потрепать австрийцев и французов. Потом и гарнизон сам ушёл. Нам просто вынесли ключи от города. И с радостью все подняли пальцы - присягнули на верность Елизавете Петровне. Включая тамошнюю профессуру. Умнейшие, я тебе скажу люди! Друзья затащили меня на лекции какого-то потрясающего Канта. Зовут, кажется, Иммануил. За математику ему не стал платить, а вот за фортификацию, пиротехнику, военную архитектуру - с удовольствием, здесь такого не услышишь! Эх, Захар! Я к маменьке на поклон, а ты давай приготовь вина что ли, да и продолжим разговор. Есть о чём поговорить. Тут такая архитектура намечается!
Захар был, действительно, рад приезду брата. Он надеялся, что тот сможет помочь ему хоть как-то повлиять на матушку Наталью Ивановну, которая и слышать не хотела о связи Захара с Софьей Демидовой. Её очень беспокоило то, что об этом если ещё и не стали шушукаться в приличных домах, то скоро будут. И что делать, коль всё донесётся до Шуваловых.
Однако объяснять брату ничего не пришлось. Тот сам, как только вновь появился в покоях Захара, заявил:
- Брат, да ты тут, оказывается, матушку своими любовными амурами расстраиваешь. Ни к чему всё это. Большие дела грядут. А ты с замужней дамой связался... Демидовы не те люди, чтобы спустить такое.
- Да и чёрт с ними! Я люблю Софью Алексеевну! Понимаешь?! И очень на тебя надеялся. Прими мой выбор и помоги убедить в этом и матушку, и остальных.
- Не вижу смысла... Да и не до того мне сейчас. А опосля посмотрим. Только не наживи себе врагов, ибо смутное время впереди.
- О чём ты?
- А ты не ведаешь разве, что Елизавета Петровна больна и уже не ведёт дела?
- Ну, как не ведаю? Ведаю. Двор нынче, что клубок змей, где сцепились сторонники и Петра, и Екатерины. Наследник уже не скрывается со своей пассией Лизкой Воронцовой и в открытую заявляет, что сошлёт Екатерину в монастырь. Слышал ранее и про канцлера Бестужева. Мол, умышлял переворот в пользу Екатерины... Сейчас сидит в своей деревне, лишённый чинов и орденов. А ведь, сколько для Елизаветы Петровны сделал. Да и сама она больше на Екатерину смотрит, чем на Петра.
- То-то... Так вот, Бестужев поторопился малость. Но дело его в войсках не заглохло. В Кёнигсберге на уроках у Канта познакомился я с офицером-драгуном Григорием Орловым. А у него брат Алексей служит при дворе в чине сержанта лейб-гвардии Преображенского полка. Понимаешь, о чём я? Не до любви сейчас, Захар. Скоро такие дела грядут, что без головы бы не остаться! Вот за это давай и выпьем! - Задорно произнёс Фёдор, открывая бутылку бургундского вина.
- Нет, хочу поднять бокал за тебя. И чтобы вы там - на войне все уцелели, дабы вернулись для дел задуманных!
- Да, отлично! А то слышал, что Григория Орлова трижды ранило в сражении под Цорндорфом, чудом выжил. Жаль, не довелось быть там... За наше здоровье! И за твоё, брат!
***
Всё время пока Софья была в Европе Захар искал повод, чтобы получить направление хоть с какой-либо оказией по посольским делам в любое государство, а там уж он доберётся до саксонского Магдебурга, который контролировала Пруссия. Именно сюда держали изначальный путь Софья и её спутники, так как Магдебург - родина инженера Августа Гётце, где он оставил семью - фрау Эльзу и сына Клауса. Август Карлович хотел, чтобы подрастающий отпрыск получил хорошее образование, и тот сейчас учился в кадетской академии, изучая среди прочего математику и фортификацию.
Этих подробностей Захар не знал, да и знать не хотел. Он понимал, что раз Софью повезли поправить здоровье, то искать её надо недалеко от Магдебурга, скорее всего, в Бад-Шандау, о котором знали в Петербурге и говорили о его целебных водах из термальных источников. В общем, лечить слабость, нервы и всё такое Софи повезут именно туда. К тому же в Бад-Шандау съезжается полно европейской знати и просто богатых людей, здесь кипит светская жизнь с театрами, казино и прочими развлечениями. Да и климат не чета петербургскому. Захар мысленно много раз представлял, как они с Софи мило живут там, хотя и картины ему рисовались отнюдь не саксонские, а те, что он видел висящими в золочёных рамах при дворе Елизаветы Петровны.
Однако время шло, а заграничных поручений добиться не удавалось, хотя он несколько раз подступал с этим предложением к отцу пока тот был жив. Нет, отец ни в какую не хотел отпускать его от себя и велел забыть про любые разъезды, дабы всегда быть на виду у государыни и при любой возможности двигаться вперёд по извилистой лестнице дворцовых интриг к тому высокому месту, которое определит ему отец, уповая на удачу и Господа Бога.
Кончина отца в конце весны 1756 года окончательно похоронила надежды Захара на скорую встречу с Софьей, тем более в Европе. Но именно тогда до него дошли петербургские разговоры о том, что в доме у генерал-аншефа и главы Канцелярии от строений Санкт-Петербурга Виллима Виллимовича Фермора на званом обеде присутствовали Демидовы - Никита Никитич старший, Никита Никитич младший и супруга его Софья Алексеевна. Мол, обсуждали дела о поставках очередных партий чугуна с Урала для нужд на строительство садов, парадных ансамблей и инженерных систем Петербурга.
Он долго искал встречи с ней и всё думал: от чего Софи так не милостива к нему, почему не дала знать о своём возвращении, неужели гнев её так силён на то, что он не выбрался в Европу. Он же не волен себе, есть же присяга пажеского служения государыне и государству. И отец, матушка, семья... Вот будет в чинах, а пуще того - выйдет в отставку и тогда...
Ему повезло в один из летних дней. Он увидел её в сопровождении Груни с Летнем саду на празднике, коих здесь в последние годы устраивалось часто. Знатную публику тянуло сюда, всем хотелось бродить там, где прежде ступала лишь нога императора. Но теперь сад открыл свои двери перед знатью по праздничным дням и воскресеньям, к коим недавно добавился четверг.
Тогда он поспешил им навстречу, откланялся и поинтересовался, почему дамы одни. Оказалось, Демидову старшему неможется, а Никита в отъезде. Захару очень хотелось тут же всё обсказать Софи, но он утерпел, а позже написал ей записку и отправил с нарочным в демидовский дом.
Да, Софи была не многословна, но он чувствовал, что она рада его видеть, хоть и без былого смущения, которое её так красило. Но, Господи, она всё равно очень хороша и так свежа после европейской поездки!
Вторая встреча состоялась там же - в Летнем саду в ближайший четверг - день менее народный, а потому для здешних тенистых аллей более тихий, когда расслышишь и шелест листвы, и журчание фонтанов. Потом это стало традицией в их свиданиях. Постепенно Захар вновь увлёк Софью светской жизнью - балами и ассамблеями, где можно было общаться и танцевать не стыдясь общественных пересудов. Хотя куда без них...
Но им этого было уже мало, в любую встречу хотелось уединения и близости. И от того Захар снял комнаты на втором этаже в доме в районе Адмиралтейства и заплатил за год вперёд более двух тысяч рублей, которые получил от счастливой Софи. Для неё это были сущие копейки по сравнению с тем, что она ежегодно получала от Никиты. Только на личные мелкие прихоти он жаловал любимой жене более шести тысяч рублей, а коли вести речь о наряде или каком стульчике к зеркалу, то по году набиралось и на 25 тысяч, при том что золото и бриллианты - отдельная статья. Князь не шёл со своим кошельком ни в какое сравнение. Не серьёзно же на самом деле упоминать про пажеское довольствие в 44 рубля годовых, а остальное - обоснуй семье, отказа не будет, но и без меры не дадут.
Их уютное тайное гнёздышко анфиладно имело несколько комнат в бельэтаже, где всегда была принесена прислугой вода со двора и ею же натоплены печи в холодные дни. Однако мало кто в этом доме мог сказать, что когда-либо видел здесь молодого князя Хитрово, а тем более некую молодую даму. Разве что привратник, который учтиво открывал высокую кованую дверь, стоило только стукнуть по ней маленьким молоточком-стучалом. Да и сам Захар вряд ли бы вспомнил, когда здесь был в последний раз за два года с момента их новой встречи. А вот Софья помнила все встречи: семь, кажется... и она перебирала эти дни в памяти, как самое дорогое. Жизнь и обстоятельства просто не могли им предоставить больше. Но она продолжала давать Захару деньги, чтобы тот вновь и вновь продлевал контракт на аренду этих комнат. Пусть будут, с ними как-то спокойнее: а вдруг завтра выпадет новый случай её счастью?
...Груня постучала в дверь покоев Софьи так, как давно условились, и зашла, не дождавшись ответа хозяйки.
- Софья Алексеевна, вам письмо от князя, - выпалила она с порога.
- Тише! Забыла, что полон дом народа, Никита ни на шаг не отходит! Давай.
Груня многое знала об отношениях Софьи и Захара, кроме одного - о квартире в доходном доме. Об этом жена Демидова не говорила никому, так надёжнее. В те не многие интимные дни она всякий раз находила повод выехать из дома одна, затем под предлогом прогулки отпускала кучера с каретой и велела ему быть на том же месте через несколько часов. Выставлять на показ ни чувства, ни свои глубокие отношения с князем Хитрово она не хотела до поры до времени, о котором они с Захаром уговорятся оба.
Но как не к стати его записка сейчас, в тот момент, когда смерть Никиты Никитича впервые за долгое время собрала под крышей дома почти всех Демидовых. И ведь Захар об этом знает.
Обычно, если Софья не могла приехать, она через ту же Груню ничего не отвечала: нет ответа - нет встречи. А если всё складывается удачно, то она на том же письме не шибко разборчиво, как уж умела, ставила “да”. Само письмо никогда не содержало чего-либо недопустимого. Князь Хитрово интересовался здоровьем и приглашал на какое-либо событие в одном из знатных домов во столько-то такого-то числа.
Но если князь на сей раз знал все обстоятельства и всё же прислал записку, значит, что-то случилось? Да и ей непременно надо видеть Захара, ведь Никита твёрдо заявил, что нынче она едет на Урал с ним, и срочно, так как там неотложные дела в Кыштыме, которому он ради них посвятил так много времени, отказывая себе в радости быть подле неё. И Софья, взяв перо, вывела на бумаге “да”, ещё не зная, как она нынче выберется из дома.
- Ты всё ещё встречаешься с Лоренцо? - поинтересовалась Софья.
- Си, - кокетливо ответила Груня. - Он прижился здесь и не желает уезжать в Италию. Чуть не оженился на какой-то дочке купца, хорошо, батюшка её воспротивился. А то бы я потеряла своего Лоренцо. А может, и нет... - И Груня тихонько хихикнула.
- Завтра вы должны мне оба помочь. Скажу Никите, что с утра выедем с тобой за покупками в Гостиный двор. Мне же много чего надо перед поездкой с ним на Урал? Вот и пропаду на весь день. Поняла что ли? Все покупки вы с Лоренцо сделаете. Ну, и отдохнёте с устатку в каком-нибудь герберге. На всё денег дам, но и ты, смотри, не жалей на всякую ерунду - бери да побольше, чтоб Никита видел, на что время трачено.
Следующим днём Софья в сопровождении Груни ещё до полудня выехала из дома и вскоре уже вбегала по широкой лестнице на знакомый бельэтаж, а едва переступив порог апартаментов, упала в объятья Захара. Это были лучшие минуты в её жизни, так как пройдёт ещё чуть-чуть времени и она уже начнёт сожалеть о скором расставании. Но всякий прошлый раз она могла получить от него хотя бы письмо и знать, что всё хорошо, что любит, ждёт. А что теперь? Когда Господь позволит им вновь увидеться? Об этом Софья решила не заводить разговор прямо с порога, всё плохое потом, а сейчас... Она горячо целовала Захара.
Солнце уже клонилось к закату, когда влюблённые, встречая миг расставания, смотрели нежно друг на друга, держась за руки.
- Я уезжаю... На днях, на Урал... Не хочу, но не могу не ехать.
Софья поникла головой, боясь увидеть в глазах Захара боль, которую она ему причиняет этим признанием.
- Что ж, может, так и должно было случиться, - тихо ответил князь.
- Почему? - Софья вновь бросила на него взгляд.
- Потому что я сам не знаю, что ждёт меня завтра. Да и всех нас.
- Кого всех? О чём ты говоришь?
- Не важно. Потом, не сейчас... Впрочем. Знаю только, что канцлер Воронцов настоял на моём переводе к молодому двору, поближе к Екатерине, для слежки. Михаил Илларионович большую власть нынче заимел. А брат мой - Фёдор обрадовался этому и свёл меня с неким Алексеем Орловым из Преображенского полка. Они напротив - всецело служат Екатерине, а не наследнику Петру, который живёт не скрываясь Лизкой - племянницей Воронцова. Сам чёрт ногу сломит. Да хорошо бы ногу, ведь здесь и головы можно лишиться... Поезжай, милая моя Софи, подальше от Петербурга... всё лучше будет. Не долго остаётся моему пажескому служению, надобно выдержать, как батюшке обещал. А далее - посмотрим. Всё сделаю, чтобы только вместе с тобой быть.
***
Екатеринбург Софье не поглянулся. Ей вообще ничего не глянулось на длинном пути к Уралу. Дороги становились всё хуже и хуже, леса - всё гуще и темнее, воздух - всё холоднее, но главное - люди: всё смурнее и смурнее.
Екатеринбург. Одно название. Посёлок, по которому бродят в основном солдаты, заводские рекруты, ссыльные да бородатые кержаки-староверы. Вся жизнь крутится вокруг горной канцелярии и двух контор - заводской и земской. Слава Богу, имеется полиция для наведения порядка, словно в Санкт-Петербурге и Москве, а более такого и нет нигде в России. Но иначе и нельзя, если лихие люди тянутся сюда со всей страны после того, как лет десять назад отыскал какой-то раскольник в окрестностях Екатеринбурга первое в России рудное золото.
Стали много строить, и всё по линии, на манер Петербурга. Поднимают собор святой Великомученицы Екатерины на месте сгоревшей мазанковой церкви. Но когда ещё это будет... “Не нам туда хаживать”, - так, кажется, сказал господин Клеопин, принимая их с Никитой в горной канцелярии.
Говорили не только о делах, иначе Софья умерла бы со скуки, но и о его дочке Катеньке.
- Она была здесь у меня, по весне привозил. Так сказать, на показ. Ведь барышня совсем.
- Да, - соглашался Демидов, - расцвела Екатерина Никифоровна, совсем взрослая стала.
- Ну, как-никак шестнадцать нынче... и на матушку её, Наталью Ивановну, царствие ей небесное, стала похожа.
Кажется, у Никифора Герасимовича в глазах блеснули слёзы, и он отвернулся к окну, но ту же продолжил разговор, не поворачиваясь к собеседникам, которые не пытались разрушить сей миг неверным словом:
- Так вот, да - на показ... И знаете, прекрасному человеку приглянулась - Михаилу Карловичу Брандту, командиру роты Тобольского гарнизонного полка. Мы с его батюшкой давно знакомы и немало добрых дел здесь сделали. Поэтому могу сказать, Михаил двигался по службе на моих глазах. Да я вас с ним как-нибудь обязательно познакомлю. Можно было бы и нынче, но он отъехал по службе в Тобольск.
- А что Екатерина Герасимовна? - Как-то уж больно тихо и, кажется, с грустью в голосе спросил Никита.
- А что она? Думаю, будет рада. Я и не спрашивал ещё. Да, конечно, рада!
От Софьи не скрылось это состояние мужа: было для неё в нём что-то не понятное, доселе не ведомое. А может, и раньше было, да она не замечала. Странно... Надо будет присмотреться к этой Катеньке Клеопиной. Никита говорил, что мимо её селения поедут.
Но в дороге оказалось, что не в этот раз. Никита велел гнать лошадей прямиком в Кыштым, где, как ему было доложено, погорели все производственные помещения, что полностью вывело только что пущенный завод из строя. На восстановление по заверениям инженера Гётце потребуется не менее двух лет. Но это надо, непременно, сделать. Уж больно удачное место: рядышком богатые месторождения железной руды с высоким содержанием металла. Поэтому и свою главную резиденцию на Урале Никита обосновал в Кыштыме. Обосновал, конечно, по наущению отца, но делал всё для услады глаз любимой Софьи Алексеевны.
К созданию усадьбы Никита подошёл основательно. Проект заказал не абы кому, а в московскую архитектурную школу князя Дмитрия Васильевича Ухтомского, где ещё на уровне учеников уже блистали Матвей Казаков и Василий Баженов. К техническим решениям приложил руку всё тот же Карл Гётце.
Словом, усадьба предстала перед Софьей абсолютно великолепная. Двухэтажный дом в стиле барокко, два флигеля с башнями, сад и парк, всё за высокой оградой из тонкого узорчатого каслинского чугуна, как и арочные ворота.
Никита очень сожалел, что пока не удалось соорудить главную диковинку - фонтан из четырёх чаш разного диаметра, по которым вода стекает тонкой струйкой. Черпай воды из такого фонтана сколь хочешь, но он не иссохнет, так уж работала уникальная инженерная система, соединённая с прудом. Всё на манер фонтанов Петергофа и римских акведуков. Но он обязательно доделает фонтан, порадует свою ненаглядную Софьюшку.
А вот про то, что под зданием господского дома и флигелями есть сеть подземных ходов, которые ведут прямо к заводским цехам, Софье пока лучше не знать. Как и то, что были в подземелье особые места, которые пригодятся и для тюремных нужд, и для негласной чеканки демидовских монет, и для утайки ценностей, о которых не положено ведать ни властям, ни прочему люду, включая Софью.
Однако, вся эта красота ничуть не вдохновила супругу, которая буквально через месяц пребывания в Кыштыме объявила Никите о своём желании выехать обратно в Петербург.
- Вы совсем не любите меня, коли вознамерились заточить здесь, в глуши. Впереди жуткое время, зима. У вас дела, а мне с кем прикажите вести жизнь. Даже Екатерине Клеопиной вы не удосужились меня представить, хотя обещали и мне, и её отцу в Екатеринбурге. Но думаю, что и это не особо скрасит теперешнюю мою жизнь. Сделайте милость, отправьте меня сейчас же домой.
- Софья Алексеевна, дак ведь, здесь наш дом.
- Вздор! Вы совсем не слышите меня. Я погибну здесь. Мне уже дурно от одной мысли, что зимовать придётся в Кыштыме. А потом опять на воды, в Европу?
- Хорошо, дайте мне несколько дней, и мы вместе посетим Екатерину Никифоровну. А там поглядим...
Дав распоряжения инженеру Гётце о работах по восстановлению завода, Никита выполнил данное Софье обещание: через неделю они уже были на пути к Синаре.
...Катенька Клеопина была так рада гостям, что говорила без умолку, радуя этим Софью, которая твёрдо намерялась разузнать давешнюю печаль Никиты по поводу возможного скорого замужества юной хозяйки. Та, действительно, была хороша собой, свежа, юна и, конечно, прельщала мужчин. Это для Софьи стало ясно ещё по разговорам в Екатеринбурге. А вот как эта Екатерина Герасимовна смотрит на её мужа? Вот что интересно.
Однако её ожидало разочарование. Екатерина больше общалась с ней и, казалось, ни чуть не увлечена визитом Демидова. Да, было видно, что она рада Никите, но не более того - ни тебе томных взглядов, ни случайных прикосновений, ни многозначных слов. Открытая добрая душа - и не более.
А между тем по другому и быть не могло. Софья просто не понимала, что юная девушка, выросшая без материнского тепла и участия, увидела в ней, как минимум, старшую сестру и подругу, с которой только и можно поговорить о своём - о девичьем, поделиться местными радостями и горестями и узнать о столичной жизни, которая ей до сих пор неведома. Конечно, милый Никита о многом рассказывал ей, но он же, как всякий мужчина, даже предположить себе не мог, что подрастающую пылкую и жаждущую познаний натуру противоположного пола интересуют такие мелочи, как заколки, булавки... Да, разве, только это.
Никита не мешал этому общению, но прислушивался. И удивлялся, как по-разному мыслят и рассуждают эти две прекрасные молодые дамы, хотя по возрасту не далеко ушли друг от друга, ведь Катеньке сейчас столько, сколько было Софьюшке, когда они поженились шесть лет назад.
- Какое у вас интересное платье, - говорила Екатерина, - и ткань замечательная, и вышивка на ней чудесная.
- Ах, что вы - это так, в дорогу. В Петербурге в таком и показываться не стоит. В моде французский крой, юбка к низу должна быть шире и на каркасе.
- На каркасе? На каком?
- На железном. Если не по средствам, то, как минимум, из ивовых ветвей. Никак иначе. И корсет обязательно. Это здесь, я вижу, все в сарафанах гуляют. В свет так невозможно выйти. Впрочем, о чём это я, ведь, здесь и выйти некуда. Думаю, здесь ни к чему мои петербургские белила и румяна, или лёд к щекам прикладывать для улучшения цвета лица...
- А что с вашим лицом не так? Мне кажется, вы очень красивы.
- Спасибо. Но понимаете, милая, без этого просто нельзя, это не прилично.
- Да от чего же? Мне кажется, что я не прилично мало знаю и умею. Мне от этого делается не по себе. Вокруг столько всего интересного, а проходит мимо меня... Я хочу быть в курсе последних литературных поступлений в Екатеринбург, а батюшка говорит, я его замучила уже своими просьбами, - весело отвечала Катерина. - И я завидую вам, Софья Алексеевна, что можете в Петербурге читать французскую литературу одновременно с Европой. А мне здесь перепадают крохи. Вот недавно одна великодушная дама - жена господина инженера Карпова, проезжая мимо, оставила роман, о рыцарях. Я готова была отдать ей взамен всё, что ни пожелает... Ведь, отец ни за что не соглашается присылать мне подобное. Говорит, что в иностранных мыслях мало хорошего. Но в Отечестве, к сожалению, такого никто не пишет. Или пишут? Вы что по этому поводу думаете?
- Милая Катя, я думаю, что вам надо непременно замуж, - столь же весело отвечала Софья. - Да, да - замуж. Уверена, что и мысли ваши изменятся. Думаю, совершенно прав батюшка ваш - Никифор Герасимович, сыскав достойную партию. Никита Никитич, как звать того офицера, напомните, пожалуйста?
Ещё за мгновение до этого Никита замер, понимая куда склонила разговор Софья, убоясь, что Катерина с радостью поддержит пикантную тему. И сейчас не понимал, как произнести ответ - то ли весело, в тон Софье, то ли небрежно, словно и дела ему нет до этого. Ничего не решив, он каким-то суконным языком чиновника проговорил:
- Командир роты Тобольского гарнизонного полка Михаил Карлович Брандт.
- Вот, вот... Как вам, Катенька?
- Ах, это... Мы виделись только раз. В Екатеринбурге. Но это ничего не значит. Да, папенька, возможно, видит его подле меня, но я не вижу. И не от того, что он дурён собой или отталкивает манерами. Нет, он, должно быть, прекрасный человек, но не вижу...
- Это не беда. К сожалению, не нам решать сей вопрос. Я права, Никита Никитич? - Софья никак не хотела отпускать Демидова от темы, надеясь услышать нечто новое для себя.
И Никита хотел было возразить. Он, напротив, считал, что в последнее время юные дамы стали слишком много решать в таких делах, особенно в Санкт-Петербурге и, как ни странно, в патриархальной Москве, поглядывая в сторону венценосного двора, где любовница наследника престола не скрываясь говорила, что со временем непременно сошлёт свою соперницу в монастырь. Та в свою очередь тоже не жила затворницей. И никто уже не искал для своей постели представителей семейства голубых кровей после яркого примера императора Петра.
- Вы всегда правы, душа моя Софья Алексеевна. Катерина Никифоровна, батюшка ваш всенепременно желает вам добра. Он никогда не выдаст вас замуж за человека недостойного. И тем белее вас не обидит решением своим. И просто уверен, что ваше слово тоже услышит.
Никита взглянул на Катю. Девушка смотрела на него пристально, и было видно, что ей не доставляет радости сей разговор - лицо её зарделось от волнения и выражение его выказывало желание покончить со всем этим разом. И несмотря на то, что ему очень не хотелось покидать этот дом, Демидов произнёс:
- К сожалению, милая Катерина Никифоровна, нам пора. Пойду распоряжусь, чтобы Парфён готовил карету. Дела в Екатеринбурге не ждут. Надеюсь, там поддержат мои усилия по восстановлению кыштымского завода. И мы скоро вновь увидимся.
Вторая причина, по которой он поспешил съехать, крылась в том, что был не закончен разговор с Софьей. Не здесь же его заводить. Никита надеялся, что Екатеринбург всё же остановит супругу от скорого отъезда в Петербург, и до лета она будет возле него, пока идёт самый сложный период восстановления сгоревшего завода.
Однако этому не суждено было сбыться. В Екатеринбурге Демидовы тоже не задержались. Софья настояла на своём, а Никита не мог ей перечить. Всё это не добавляло радости долгому путешествию супругов. Лишь раз, после ночной близости на постоялом дворе, Никита рискнул затеять разговор, которого они давно не касались, даже боялись.
- Отец, не к ночи помянутый, царствие ему небесное, более не донимает по поводу наследников. Но мне бы хотелось...
- Боже... Вы опять? Что мне ещё надо сделать? Вы же знаете, что говорят врачи: надо время... здоровье моё, возможно, выправится... Скажите прямо, Никита Никитич, я вам надоела, вы разлюбили...
- Нет, нет, милая Софья Алексеевна, я не об этом. Не об этом... Мне кажется, что с рождением ребёнка многое бы изменилось.
- Что может измениться? Я тоже думала об этом и не понимаю, что может измениться... Вы же меня никогда не оставите.
Она произнесла последнюю фразу так, что в конце читалось “к сожалению”, и Никита понял это и прекратил разговор, разглядывая в тёмном квадрате окна далёкую мерцающую звезду.
Глава четвёртая
Софья
Софья любила свою квартиру, где она создала свой уют, который помогал ей здесь переключиться на спокойный лад после бурного школьного дня. Своей эта квартира стала для неё после того, как она рассталась с Никитой, а свёкр сказал, чтобы непутёвый сын съехал из этого жилья и оставил его Софье. Она не ожидала этого. Хотя не раз видела от отца мужи и другие широкие жесты. В общем, после этого она здесь кое-что переставила, кое-что выбросила, кое-что докупила и теперь душа её просто ликовала всякий раз, когда она возвращалась домой. В нём ей не было одиноко, напротив - так здорово принадлежать самой себе, думая о чём-то своём, а не о ком-то, нежась по выходным в постели или попивая кофе, глядя бесцельно в широкое окно, за которым вдоль проспекта высились вряд такие же дома, как и тот, где жила она. Городского шума почти не было слышно, и в этом немом кино иногда пролетали стаи птиц, иногда небо расчерчивал шлейф от реактивного самолёта, а по праздникам вдалеке вспыхивали огни фейерверка.
Сейчас Софья сидела с чашкой чая за большим столом в гостиной и пыталась заставить себя написать на ноутбуке то, что она думает о Димидовых.
Так, Никита женился на ней по любви, а она уступила воле матери и братьев. Тем не менее 17 лет прожили вместе, а потом Софья встретила Хитрово и сбежала с ним из дома. Точнее - сбежала от Никиты. Куда? И вообще - это что, спонтанное решение - бежать хоть с кем, только пальцем помани? Надо порыться в поисковике насчёт этого Хитрово... Да, знатный княжеский род... Ого, сколько они во имя православной церкви поработали! В семье не без урода? Или тут что-то не так? Может, они с Софьей не случайно встретились, а давно были знакомы? Надо подумать...
А что произошло после побега? Семья уговорила? Чья семья? Только ли Софьина, или Хитрово со своими устоями предопределили дело? Нет, сбегая через 17 лет, Софья бы не вернулась, будь у неё верный мужчина. Захар, наверняка, предал её. Долго в себя приходила. А вот этот Полянский точно случайный выбор, любить, как прежде, она бы уже не смогла, а и жить под моральным гнётом Никиты мочи нет!
Ну, и потом, конечно, скандал на весь свет. И Екатерину вынудили ввязаться в эту семейную склоку письма Софьи, которая решила при помощи императрицы поставить точку в браке с Никитой. Надеялась ли она на благоприятный для себя исход? Конечно, нет, чай не девочка, опытная светская дама, как-никак за 40 перевалило.
А отчего же у них детей не было? Кто болел - Софья или Никита? Да нет, не Никита. Если бы Софья была здорова, то могла бы забеременеть хоть от Хитрово, хоть... Точно, от Захара, как я от своего Захара, а потом... потом могло быть, как у меня.
И Никиту это всё вряд ли устраивало. Нагулял, поди, на стороне. Это запросто - и тогда, и сейчас. Кстати, а мой нагулял? Сейчас уже не важно.
Так, так, так... Что у нас тут получается?
Софья взглянула на бук, где был открыт чистый вордовский файл. Она знала, что очень многое зависит от первой фразы, первой мысли, которая покатит тебя по белому бескрайнему полю, оставляя за собой то чёткие, то невнятные следы, которые помогут другим людям в конце-концов найти тебя, чтобы похлопать по дружески по плечу и сказать “молодец” или пройти надменно мимо, чертыхаясь от бесцельно потраченного времени.
Софья встала и пошла налить свежего чая, не потому что хотела пить, а скорее для того, чтобы всё ещё раз обдумать и сделать выбор. Вернувшись, она застучала по клавишам ноутбука:
“Никита Никитич всю дорогу от Москвы до Тулы испытывал душевное беспокойство, словно, кто-то гнался за ними, и беспрестанно, сидя с Софьей в карете, сжимал её руку. Он всё ещё до конца не верил своему счастью обладания такого сокровища...”.
Никита
“Милостивый государь Никита Никитич! Покорнейше просим Вас вместе с супругой Софьей Алексеевной оказать нам честь присутствием на венчании Михаила Карловича Брандта и Екатерины Никифоровны Клеопиной, которое состоится 25 декабря 1761 года в церкви Воскресения Христова. После церемонии просим разделить с нами радость в усадьбе Клеопиных в селе Воскресенское. С глубоким почтением, Н.Г. Клеопин”.
Письмо пришло несколько месяцев назад, но продолжало лежать на рабочем столе в кабинете Никиты на самом видном месте. Периодически он глядел на пригласительный билет, оформленный на дорогой бумаге с орнаментом из цветов и листьев. Не было сомнений, что текст написан рукой самой Екатерины Никифоровны - красивым каллиграфическим почерком.
Софья, конечно, была в курсе с первого дня появления билета, но не только не проявила желания ехать, а заявила, как отрезала: “Решайте без меня, пожалуйста”.
А в душе Никиты было полное смятение. И Софья с этим была связана лишь отчасти. Да, Никита готов был возить с собой жену повсюду - и в Москву, и в Тулу, и на Урал, но не в данном случае. С Катенькой он бы хотел встретиться не под пристальным взглядом Софьи Алексеевны. Хоть между ними ничего нет и быть не может, но всё же лучше бывать у Катерины Никифоровны и общаться с ней запросто без жены. Однако свадьба... К чему, зачем... Кто этот Брандт? Впрочем, какая разница. Не век же ей в девках сидеть. Надо бы, конечно, и Никифору Герасимовичу уважение оказать. Ничего, и деньгам будет рад. И всё же... Тоска закралась в сердце Демидова. Он хотел видеть Катерину и не хотел подле какого-то горного офицера.
Окончательно принял решение в конце октября после одного разговора с Софьей.
- Вы вчера припозднились из гостей, Софья Алексеевна, - проговорил Никита за совместным завтраком, которые по его настоянию проводились в одно и то же время, не взирая на какие-либо события. - Это стало нормой в последнее время. Не посвятите меня в свои интересы?
- Да, в доме княгини Дашковой время летит незаметно. Там так много интересных людей собирается в последнее время. И хочу вам сказать, что все говорят о скорых переменах, ведь не секрет, что императрица больна.
- Я в курсе. Ничего, есть наследник. Или вам что-то более известно?
- Доподлинно нет, но слухи... во всяком случае те, кто собирается в доме княгини, мне кажется, не желают видеть Петра Фёдоровича на престоле, мол, ему претит всё русское и православное, хоть и окрестили в честь Фёдоровской иконы Божьей матери, но так и остался Карлом Петером Ульрихом.
- Сии мысли крамольны, Софья Алексеевна. Вам бы остеречься надо и прекратить поездки в дом Дашковых. Ежели всё откроется, и разговоры те дойдут до Петра Фёдоровича. Ведь в фаворитках у него родная сестра княгини Дашковой - Елизавета, а дядя Михаил Илларионович Воронцов - канцлер Российской империи. Вам же это всё известно.
- Да, но...
- Никаких “но”, милая Софья Алексеевна. Вы входите в круг общения княгини, однако не дамы же определяют политику. Это будут решать совсем другие люди, которые из алчности или властолюбия и не заметят вас на своём пути. Отчего, кстати, не только вы пострадать можете.
- Я не так глупа, Никита Никитич, как вам кажется. Разумеется, то, что я вам сейчас говорю, не только дамами обсуждается. В доме княгини Екатерины Романовны часто бывают гетман войска Запорожского граф Кирилл Григорьевич Разумовский, главный наставник и управляющий двором малолетнего Павла Петровича Никита Иванович Панин, действительный тайный советник Иван Иванович Бецкой, князь Фёдор Сергеевич Барятинский, генерал-прокурор Сената Александр Иванович Глебов, сенатор Григорий Николаевич Теплов...
- Хватит... я вижу, вы обросли значительными знакомствами. Не понимаю, как это всё воспринимает князь Дашков, ведь, Михаил Романович - потомок смоленских Рюриковичей. В любом случае, все они, случись чего, с лёгкостью отправят вас в монастырь. И это будет лучший исход. Или у вас там есть личный заступник? - Уже не скрывая раздражения, проговорил Никита.
Ему так и хотелось вставить колкость про князя Хитрово, но он промолчал, подумав, что, возможно, и не стоит лишний раз напоминать о давних воздыханиях Софьи.
- У меня одна надежда - Демидовы и лично вы Никита Никитич. И оставьте ваши подозрения, - тихо ответила супруга, но ясно давая понять, что тема исчерпана.
Ещё бы. В особняке Дашковых ей, действительно, было интересно, но гораздо интереснее покинуть его в сопровождении Захара, а затем уединиться с ним в известном доме. Жаль, что так случалось редко, хотя Софья появилась в этом обществе благодаря протекции князя перед Екатериной Романовной - любимой фрейлиной Екатерины Алексеевны при молодом дворе, где все так же готовились к скорым переменам.
И они пришли в день свадьбы Катеньки Клеопиной. 25 декабря, в светлый праздник Рождества Христова, по Петербургу разлетелась весть о кончине императрицы Елизаветы Петровны. На престол вступил Пётр III.
***
С каждым днём у Никиты всё сильнее разгоралось желание под предлогом доклада о развитии уральских заводов испросить встречу с молодым императором и предостеречь его от возможного заговора и тем самым положить конец всем своим подозрениям относительно Софьи, которая прямо рвалась из дома в общество Дашковой, где, несомненно, блистали все эти молодые графья и князья, при виде которых жена его расцветала на глазах. Так во всяком случае казалось Демидову. Но отчего так, что они супротив него? Интриганы и лжецы, поющие оды императору, и на этом получающие должности, деньги, деревни и целые волости в своё распоряжение. Сделали ли они хоть толику того, что сделал он, его отец и его дед для государства? А не удастся дойти до императора, так хоть до канцлера Воронцова. Тем более, как все уверяют, будто его племянница Елизавета вскорости заменит на престоле опальную Екатерину. Да, надо не тянуть с визитом к Михаилу Илларионовичу.
Никита начал готовить доклад, который наметил завершить за неделю или две, то есть ближе к концу января. В конце-концов там, действительно, Максим Перфильевич Мосолов - владелец Златоустовских заводов козни чинит, надобно урезонить.
Но Петербург постоянно требовал отвлечься на иные дела, визиты, приёмы. Невозможно было не уделить хоть какое-то время Софье Алексеевне. И в конце концов Демидов срочно выехал в свой московский дом. Москва жила иначе - тише, вальяжнее, без суеты. Да и императорский двор вскоре должен быть здесь в полном составе на коронации Петра Фёдоровича.
Помимо доклада о заводах Никита обдумывал, как лучше поступить с предостережением о заговорщиках - доложить устно или передать в виде записки. Первое могут исказить, передавая из уст в уста. Второе - опасно, документ могут пришить к любому делу. Решил всё же написать, а действовать по усмотрению.
Всё было готово, а высокий двор в Москву не спешил. Император Пётр Фёдорович посчитал коронацию делом не особо важным, его более прельщали возможности реорганизации российского общества и армии, где взялся всё - от строевой подготовки до мундира - переделывать на германский манер.
Демидов вернулся в Санкт-Петербург и встретился с президентом Берг-коллегии Иваном Андреевичем Шлаттером - выдающимся горным инженером, который добился того, чтобы вывести Берг-коллегию из-под влияния Коммерц-коллегии и вновь придать ей самостоятельный статус. Ему уже перевалило за 60, но, благодаря светлому уму и всеобщему признанию, Иван Андреевич не останавливался на развитии учреждения и готовил документы для приёма под свою крышу медального, монетного и пробирного дела, которые также всецело интересовали Никиту Никитича.
Разговор вышел не долгим. Как только Демидов заикнулся о докладе по развитию уральских заводов, Шлаттер перебил его:
- Погодите, Никита Никитич, какие вы все Демидовы быстрые. Как минимум стоит подождать предполагаемых реформ молодого императора. Пока ходят самые различные слухи. Вроде, торговле и промышленности послабления, но при этом как бы и крестьян дополнительно к мануфактурам купеческим не прикреплять. А как же развиваться? Исключительно в рамках дворянских земель? Как можно? Опять же раскольников, вроде, перестанут преследовать. Вам там на Урале плюс с этим делом выйдет. А то жалоб от церкви не счесть уже, что раскольников прикрываете. Вообще церковь ждут тяжёлые времена, ибо намерен Пётр изымать её земли в казну государства. Так говорят. А как будет, получится ли? Что скажете?
- А что сказать, Иван Андреевич, не ведаю, - уклонился от дискуссии Никита.
- Вот и я не ведаю, Никита Никитич. А вы говорите - доклад. Подождать надобно. А наперёд о другом подумать: что делать с жалобами лично на вас? Ведь государю челобитная пришла.
- Какая челобитная? Откуда? От кого? - всполошился Демидов.
- Из Касли и Кыштыма приписные крестьяне жалуются.
- Да я ж только туда 373 души мужеского полу из Калужской губернии перегнал. А местные всё никак не успокоятся, сволочи!
- Как известно, в Маслянском остроге вспыхнуло. И до ваших заводов докатилось. Вам, должно быть, ведомо, что масленские крестьяне отказались идти на ваши заводы, к ним присоединилась Барневская слобода. Челобитную с просьбой освободить их от заводской работы поначалу отправили в Оренбург и Шадринск, а сами вооружились ружьями, копьями и дубинами и заняли оборону.
- Екатеринбург же помощь обещал.
- Да. К минувшему декабрю туда стянули значительные силы — более тысячи солдат, драгун и казаков. С пушкой. Штурмом брать должны. Жду вестей. Да... Уж не знаю сейчас, как молодой император себя поведёт и какую комиссию назначит, только после этого станет ясно: кого карать, а кого миловать. Вам бы, Никита Никитич, до тех пор самому разобраться в этом деле надобно.
- Разберусь, обязательно разберусь...
В этой ситуации просить Шлаттера о помощи в аудиенции у канцлера было бессмысленно. Более того, возвращаясь домой, Никита думал, что о заговоре говорить кому-либо в окружении монарха совсем не стоит, пусть всё идёт своим чередом. В конце концов, чем больше у того будет проблем при дворе, тем меньше его будут интересовать проблемы каких-то приписных крестьян на Урале. Однако надобно поговорить с Софьей и узнать побольше дамских слухов. Иногда полезно.
Но, как ни странно, его милая Софьюшка стала избегать разговоров на тему царского двора, сказывая, что после смерти Елизаветы Петровны в доме княжны Дашковой мало кто стал бывать, мол, времена изменились. Никита не особо поверил, но отстал с расспросами, рассудив, что времена, действительно, изменились - стали смутные, если верить не столько Софье, сколько салонным тихим разговорам, интригующим взглядам и, казалось бы, случайным вопросам, ответы на которые вполне доведут до цугундера, выражаясь армейским немецким языком, который стал повсеместно вводить Пётр III. Дед его - Пётр I просто выписал бы 20-30 батогов или к стенке поставил, а этот, вишь, цугундер выдумал.
***
Никита был не мало удивлён, как быстро разлетаются по России петербургские слухи. Где бы он ни остановился по пути на Урал, везде судачили о тайнах императорского двора - да в лицах, да с новыми подробностями, которые, конечно, были далеки от реальности.
Впрочем, слухи или вести, что предстояло проверить, летели и с востока. Штурм главного оплота бунтовщиков - Маслянского острога состоялся. Относительно верную картину случившегося Демидов, действительно, смог получить только в Екатеринбурге. Потери среди солдат и офицеров составили почти шесть десятков человек. Крестьян доподлинно не известно сколь перебито, но точно несколько сотен, многих пленили, будут судить.
Военные всё ещё наводили порядок в уральских поселениях и заводах. И Никита боялся, что может нарваться на разбежавшихся по лесам бунтарей, которые в ситуации сей пойдут на всё, ибо понимают, что милости за свои деяния ждать не от куда. Однако, как всегда, уповал на опыт и смелось верных своих помощников - Парфёна и Ухну, которого они по обыкновению встретили в Кунгуре.
А сейчас, доверившись спутникам, он глядел в узкие окошки своего возка, мерно перекатывавшегося с горки на горку по снежному насту. Внутри было тепло от жаровни с углём, медвежьих шкур на сиденьях и овчинной обивки стенок небольшой зимней кареты. Он мог бы себе позволить и другую - побольше, отделанную соболями, бархатом и атласом, как в Петербурге, но посчитал, что так лучше, надёжнее. И даже если такой возок завалится, не справившись на скорости с сугробом, то три мужика смогут выправить положение.
Но мыслил он, конечно, не о том. В екатеринбургской конторе Берг-коллегии ему сообщили, что при штурме Маслянского острога среди погибших оказался офицер горнозаводских войск Михаил Карлович Брандт. Значит, Катерина Никифоровна овдовела, не успев насладиться замужеством. В 20 лет. Какая судьба её ждёт? К тому же в конце прошлого года в отставку был отправлен Никифор Герасимович, которого уже давно обвиняли в использовании казённых ресурсов при строительстве собственной усадьбы в Воскресенском, хотя Клеопин доказывал, что материалы шли на укрепление села и частично на возведение церкви во имя Вознесения Христова, что тоже было важно для приобщения к православию местных народов и противостояния раскольникам-староверам. В любом случае и он, и двое его сыновей - также, как отец, горные инженеры, не пожелали проживать в Вознесенском. Сам Никифор Герасимович сначала уехал в свою оренбургскую усадьбу, а потом перебрался доживать ещё дальше - в село Урей Темниковского уезда Азовской губернии. Усадьбу в Синаре оставили в надежде на то, что муж Катерины Никифоровны, обладая чином и связями, сохранит имение за семьёй. А что теперь? Спокойно ли в доме славной милой Кати? Всё, что надо для этого, Никита сделает непременно.
Демидов твёрдо решил, что остановится в её доме и там примет с докладами управляющих из Касли и Кыштыма, а также инженера Гётце, которому он доверял более всего. Усадьба в Кыштыме, в которую так много было вложено ради Софьи Алексеевны, не притягивала своей пустой роскошью.
Как ни странно, Катерина встретила его мягкой улыбкой и даже приобняла. Нет, радости в её глазах не читалось - взгляд очень сдержанный и какой-то повзрослевший, без чёртиков, без искорок, но тёплый, который каждому встречному не дарят. А ближе к вечеру, после ужина, когда Никита уже успел отдохнуть с дороги, она затеяла откровенный разговор, как дама равная ему, а не та девчонка, которую он впервые встретил здесь десять лет назад, да так и считал все эти годы маленькой прелестницей.
- Никита Никитич, скажу откровенно, я ждала вас, очень ждала. В прошлый раз, когда вы были здесь с Софьей Алексеевной, мне показалось, вы не одобряете моего замужества.
- Позвольте, Катерина Никифоровна... Как можно? Просто я видел, что тот разговор, который веселил Софью Алексеевну, был не приятен вам. А потому поспешил завершить его.
- Пусть так. Однако вы не были рады тому разговору, как и я. Я видела. И мне очень хотелось говорить об этом с вами наедине, откровенно. Но не получилось. А нынче я хотела видеть вас пуще прежнего, ведь, мне абсолютно не с кем поделиться своими горестными мыслями. Вам же я готова всё доверить...
Никита напрягся, он не был готов к таким откровениям. Взглянул на Катерину и встретился с её взглядом. Мягкий свет камина и свечей отражался в её красивых глазах с нежной поволокой. Это раздумье или намёк на кокетство? Господи, прости. Как мысли эти непристойные могут родиться в голове, видя чистого ангела!?
- Благодарю вас, Екатерина Никифоровна. Поверьте, я сделаю всё, чтобы вы ни в чём не нуждались.
- А я и не нуждаюсь, у меня всего достаточно. Впрочем, нет. Я нуждаюсь. Я хочу, чтобы вы жили рядом, хотя бы в Кыштыме.
- Да, конечно, я всегда буду рядом. И сейчас, и потом. Даже если вы когда-то встретите достойного человека, знайте, что я всегда рядом и готов сделать для вас всё, что угодно.
Он понимал, о чём пытается говорить с ним эта пылкая молодая дама, а потому отвечал быстро, не раздумывая, чтобы не дать ей открыть рот с очередным откровением. Ему приятны и радостны были её слова, но... Если бы не образ Софьюшки, который он ни на минуту не вынимал из сердца, то давно стоял бы возле Катерины на коленях и целовал ей руки с счастливой благодарностью. Да что там... Однако нет, нет и нет, это невозможно. Он любит Софью. А Катю? Да, она родной по духу ему человек. Но любит он Софью!
- Я поняла вас, Никита Никитич, - голос Катерины сделался тише. А после затянувшейся паузы добавила: - Вы нынче надолго?
- Думаю, недели на три. И если позволите, проведу их здесь, подле вас.
- Да, конечно... буду очень рада. Вообще располагайте всем, что здесь есть, - уже совершенно спокойным голосом произнесла она и встала с кушетки, чтобы выйти. - Пожалуй, пора отдохнуть...
- Катерина Никифоровна... Катя... - Засуетился Никита. - Боюсь, вы не совсем верно поняли меня. Благодарю вас за откровенность. Мне дороги все слова, которые вы сказали. Сказать по правде, в другой ситуации...
- Нет, это вы простите меня, если я чем-то смутила вас. Должно быть, это нервное... я всё ещё не успокоилась, и слова слетают с моих губ супротив воли моей... давайте уже будем отдыхать. Спокойной ночи...
Он всё же подошёл к ней, взял за руки и пылко поцеловал их - одну, вторую. Она не отдёрнула их и не торопилась уходить, но вся поза её говорила о том, что мыслями она уже не здесь.
Следующий день они вместе встретили в церкви на заутренней службе, где по велению Екатерины Никифоровны теперь ежедневно включались заупокойные поминовения. Но приходила она сюда более за другим - верой в пришествие Спасителя, в лучшее, которое, непременно, наступит, и сердце её ликовало вместе с начинавшимся рассветом, когда под сводами храма звучало: “Слава Тебе, Господи, показавшему нам свет!”.
Возвращались к усадьбе пешком. Никита держал Катерину под руку. Молчали. Но на душе у обоих было уже легко и безмятежно. Страсть и тревога отступили. Они не смотрели друг на друга, лишь иногда косились робко, не касаясь взглядами, как бы невзначай, однако на лицах их читалось: “Всё будет хорошо... Всё будет хорошо...”.
Ещё издали Никита заметил близ усадьбы коня и спешившегося возле него Ухну. По всему было видно, что тот ждёт хозяина. Поравнявшись с ним, Катерина с улыбкой сказала:
- Доброе утро, Ухну! Ты, видно, с дороги... Пойди завтракать в людскую.
- Добрый, добрый, хозяйка, - кланялся Ухну.
- Какая же я тебе хозяйка? У тебя вот - хозяин есть.
- Ухну знает хозяин и делает, как он сказал...
- Вот как, - вновь улыбнулась Катя и взглянула на Никиту.
- Извините, Екатерина Никифоровна, должен вас оставить прямо здесь и переговорить с Ухну, видно, что у него дело срочное раз в дом не идёт, - не дожидаясь ответа Демидов высвободил свою руку и двинулся к слуге.
Оставшись наедине, Никита, чувствуя не радостные вести, поднял на Ухну злобный взгляд:
- Ну...
- Однако Мосолов на Киалим людей прислал, наших прогнал, уголь забрал...
- Ну, Максим Перфильевич, берегись... - Не прошептал, а прошипел Демидов, а потом твёрдо проговорил: - Собери людей и вышиби их оттель!
- Кровь будет однако...
- Обязательно! Кто живой окажется, тащи в Кыштым, в подземелье. Они на мои земли зашли, у меня на них бумага из Берг-коллегии имеется! Всё ли понял?
Ухну мотнул головой и вскочил на коня. Никита повернулся к дому, увидел, что Катерина ждёт его на широком крыльце в несколько ступенек и отмяк сердцем.
...Прошёл месяц, два, три, а Никита всё не покидал Вознесенское. Нет, порой он выезжал в сопровождении Парфёна и Ухну то в Кыштым, то в Екатеринбург, но неизменно возвращался к Екатерине Никифоровне. Вместе они встретили весну, а затем и лето. Демидов вёл себя в её доме всё более по-хозяйски. Узнав, что дела в имении идут не важно, оплатил все долги и выдал вдовствующей хозяйке пять тысяч рублей на расходы по её усмотрению. Благодарности Катерины не было конца, ибо ни опальный отец, ни братья не могли особо помочь и писали, чтобы она съехала с имения к ним. Никита не только не советовал этого, а возражал. Он попросту боялся потерять Катерину Никифоровну. Понимал - ради чего ездит на Урал, но этого мало, если нет - ради кого.
Они более не возвращались к теме того первого сумбурного разговора. Но и без того Никите было интересно общаться с Катериной, поражаться её различным познаниям и совсем не глупым суждениям о простых деревенских людях, церковных службах, природе, литературе и прочем, о чём никогда не доводилось говорить с Софьей. Та с горящими глазами могла часами говорить про свет и его интриги во всех тонкостях, давая очень точные характеристики любым персонажам событий, но совершенно не замечала настроения тех, кто рядом, да хоть той же прислуги. Впрочем, её и Демидов интересовал крайне редко, в основном по поводу денег. Катя же вовсе не знала и не интересовалась - кто там нынче у престола в фаворитах, но ведала, почему у поварихи Авдотьи сегодня с утра глаза на мокром месте.
Однако вести, которые пришли из Петербурга в июле, невольно вывели Никиту из равномерного течения уральской жизни и заставили поспешить в столицу. Уезжал с одним Парфёном, оставив Ухну в Кыштыме в помощь местной конторе и инженеру Гётце, а также велев следить за спокойствием в Вознесенском и беречь здешнюю хозяйку, как зеницу ока.
***
В Москве Никита по примеру отца остановился на несколько дней, хоть и истосковался по своей Софьюшке. Уже не было к ней прошлого раболепия из-за страха потерять любимого человека и свою любовь, над которой не властен, которая делает тебя беспомощным, от которой страдаешь и умираешь, но в то же время взлетаешь и сладостно паришь в вышине, вблизи от божества. Но на смену этому пришло не менее сильное чувство привыкания, как в чему-то дорогому, ценному, что непременно у тебя должно быть, только у тебя и ни у кого другого, как какой-нибудь бриллиант, которого достойна царская корона, ибо по нему и будут судить, что корона царская.
Но сейчас Демидова интересовали совершенно прозаические вещи - последние данные о торговле его металлом. Хотя не только. Ещё будучи в пути он узнал, что Пётр низложен, и на трон возведена Екатерина. Значит, не зря он думал, что заговор не даст молодому государю возможность обращать внимание на какие-то письма приписных крестьян. Ну, а чего ждать от его непростой жёнушки, вокруг которой, говорят, рой фаворитов и новых голодных до денег и власти сподвижников?
Он с радостью принял письмо от Михаила Фёдоровича и Марфы Ивановны Баранцовых, которые по обыкновению устраивали праздник в своей усадьбе, вернувшись из своей летней подмосковной усадьбы в первопрестольную одними из первых. Они всегда приглашали Демидовых и были к ним расположены более по-дружески, нежели прочие, искавшие в этих связях лишь будущие выгоды.
Никита отметил, что граф постарел и сдал физически, а вот супруга его была всё так же пышнотела и резва.
- Никита Никитич, рад вас видеть, - простёр руки навстречу Демидову хозяин дома. - Рад, что приняли приглашение. Вы же не частый гость в нашем тихом захолустье.
- Ну, что вы, любезный Михаил Фёдорович, Москва остаётся Москвой, без неё никуда. Вот в скорости опять весь двор пожалует. В отличие от несчастного Петра, говорят, Екатерина не намерена тянуть с коронацией.
- Да, да... На 22 сентября уже назначено. Прыткие пришли. Посмотрим... А сегодня хочу, чтобы все и вы, дорогой Никита Никитич, веселились. Жаль, что нет с вами красавицы Софьи Алексеевны. Видно, вы не из Петербурга?
- С Урала. Дела, заботы... Однако позвольте вас просить. Приняв гостей, не уделите ли мне несколько минут вашего времени? Я, знаете ли, с этими делами, кажется, пропустил кое-что.
- С удовольствием! Всё это устраиваю больше по привычке да для услады моей Марфы Ивановны. Дочки, как замуж вышли, так и носа не кажут из Петербурга.
- Тогда пока откланяюсь. Дайте знать, как сможете принять.
Через некоторое время они уже сидели в кабинете Баранцова, где граф, как знаток всевозможных вин, предложил Демидову белый “Эрмитаж”, нахваливая:
- Это исключительно из винограда Марсан, а не какой-то купаж. Ему более 10 лет. А скоро “Эрмитаж” из красного винограда подвезут, так тому более 30 лет!
- Я наслышан, что вы большой ценитель заграничных вин. Мне же по большей части наши винокурни знакомы. Вот у Софьи Алексеевны братья держат несколько. Когда-то их семья даже ко двору царя Алексея Михайловича поставляла.
- Да, были времена... Всё чин по чину... А только после сынка его - Петра Алексеича уж кто только на троне не перебывал. Вот Катерина - немка муженьку голову свернула. Да и тот наших кровей лишь наполовину был. Эх...
- Вы, Михаил Фёдорович, знаете, что мне дворцовая политика чужда. Я заводы завожу да метал разный лью ради государства российского. Как батюшка мой или дед. Так вот как по вашему, чего ждать от окрещённой Екатерины Алексеевны?
Демидов не рискнул говорить о дворе в одном тоне с графом. Не из боязни, а по недоверию - не графу, а всем, ибо отец так учил и жизнь нынешняя.
- Не знаю, не знаю... Слышал, должна была стать регентшей при Павле Петровиче, а оно вон как вышло - сама на трон взобраться решила. Павел-то Петрович, говорят, при смерти лежит, и неведомо от чего. Может, и от пережитого. Всего семь лет, мальчик совсем. Однако ж его имя кричали, провозглашая на престол. И правильно. Он, знаете ли, уже повелел в Москве организовать больницу для бедных.
- Кто же всё переиначил? - поинтересовался Никита.
- Да кто... Обросла Катерина Алексеевна друзьями... Про княгиню Дашкову слышали?
- Так, краем, знаете ли...
- Ну, ещё услышите. Хотя сейчас там братья Орловы поперёд всех вылезли. Гришка - первый фаворит. А правит-то больше всем Алексей, он хоть и помладше Гришки чуток, но поумнее будет. Им да и прочим заговорщикам она сейчас деньги да души крестьянские раздаёт тыщами, кой-кому целые волости отписывает. А ведь, на некоторых и клейма негде ставить - пьют да в карты играют, целые состояния проматывают. Но, думаю, не долго все они будут веселиться, перессорятся, зависть друг к дружке сгложет... так всегда бывает.
- Да кто ж там вокруг неё из новых будет окромя Орловых? - допытывался Никита, полагая услышать фамилию Хитрово.
- Да прежде военные, конечно. Гвардейцы более всего Петра Фёдоровича за поклонение германцу невзлюбили. Тот же сколько побед спустил... Кёнегсберг Фридриху вернул. Я уж про порядки в армии и не говорю. Как можно, коль ты русский император! А ещё думал, что раз вольницу дворянству учинил, так ему с рук сойдёт покушение на земли церкви православной? Да никогда.
- Дак, кто там всё же от нынешнего трона кормится? - не унимался Демидов, видя, что старого графа Баранцова мысль уносит не туда.
- Ну... Братья Рославлевы из Измайловского полка. Генерал-поручик и камер-юнкер Высочайшего двора Николай Иванович получил от Екатерины 600 душ и 6000 рублей, а Александр Иванович - имение Великие Борки. Генерал-поручику Ласунскому Михал Ефимовичу - 800 душ мужеского пола.
- Да... А я на свои заводы 300 с трудом истребую, - вставил Никита. - Ну, ну...
- Ласунского, слышал, княгиня Дашкова в заговор втянула. Хотя чего ему надо было? Ведь, женившись на Наталье Фёдоровне Апраксиной - дочке графа Фёдора Андреевича и правнучке генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, взял за невестой только в их воронежской вотчине более тысячи душ, не считая прочих имений. Да и Бог бы с ним, хоть деловой мужик. А вот за что она преображенца Петра Пассеку озолотила? В день бунта в тюрьме сидел. Там бы и оставался этот здоровенный самовлюблённый индюк, ведь, кроме карт, лошадей да любовниц ничем и заниматься не хочет. И все это знают. Его однополчанину капитан-поручику Сергею Бредихину вообще 18000 рублёв отвалила.
- Да, чувствую, что в государевой казне порылись, как у себя дома... А вот ещё слыхал, что некто Хитрово был, - не утерпел Никита.
- Да, тоже слышал. Князь Фёдор Хитрово из лейб-гвардии Конного полка. Тоже, говорят, с Дашковой связан. И ему, якобы, Екатерина пожаловала 6000 рублёв и 600 душ. Княгиня Екатерина Романовна многих офицеров привлекла. Уж не знаю как... Но звучат среди них - из одного полка с Хитрово вахмистр Григорий Потёмкин, капрал Михаил Пушкин, секунд-ротмистр Валентин Мусин-Пушкин, измайловцы - капитан Пётр Голицын, капитан-поручик Пётр Вырубов, преображенец - поручик Григорий Протасов, из семёновцев говорили про поручика Александра Талызина... Да их там, слыхал, человек под сорок было. И собрали оне почти десять тысяч солдат под своё начало. Мне сие доподлинно известно. Как-никак в дружбе с графом Александром Ивановичем Шуваловым, а как вам известно, - это последний заведующий Тайной канцелярией, которую Петруша по недоумию в феврале упразднил, а через полгода и сам сгинул... Царствие небесное, прости Господи...
- Царствие небесное, - вслед за графом перекрестился Никита. - Но вы про Хитрово сказали - Фёдор? Не Захар?
- Да, Фёдор. Красавец, за которым, будто бы, фрейлины табуном волочатся... Ха-ха...
- А про брата его Захара их пажеского корпуса при молодом дворе что-либо слышали?
- Нет... А что он вас так интересует?
- Да ещё прошлым годом, пока на Урал не уехал, слухи в Петербурге ходили про Орловых и прочих... В том числе Хитрово. А я давно ещё по Москве знаком был с князем Захаром. Не близко... Вот и спросил.
- Нет, чего не знаю - того не знаю.
- Ну, да и ладно. Надеюсь, всё же не они будут определять дела государственные.
- Конечно... Там же сейчас многое в руках Никиты Ивановича Панина - воспитателя Великого князя Павла Петровича, который уже сейчас в советниках Екатерины по всем внешним вопросам, того и гляди своего злейшего врага канцлера Воронцова сместит. Опять же князь Михаил Никитич Волконский, командующий конной гвардии. Из Рюриковичей. Прочат в Сенат с чином генерал-аншефа. Президент Академии наук, гетман Войска Запорожского Кирилл Григорьевич Разумовский... Есть люди, что Екатерину остепенят. Да и многие нынешние свои места сохранят. Хотя, конечно, Орловы никуда не денутся долго. Слухи ходили, что с Григорием у Екатерины Алексеевны по весне ребёнок родился. А коли так, то кто же знает, что она фавориту своему позволит. Но это и будет конец нынешним друзьям-заговорщикам. Уж поверьте мне, Никита Никитич. Да вы не пьёте совсем! Аль не вкусен “Эрмитаж”?
- Ну, что вы, любезный Михаил Фёдорович. Просто заслушался вас. Такой информации и не встречу негде. А впереди Петербург. Так что с удовольствием пью за ваше здоровье!
***
- Доигрались вы, Софья Алексеевна, со своими знакомцами, - Никита спокойно, без злости взглянул на жену, которая только к полудню вышла из своих покоев. Тем не менее огонёк злорадства блеснул в его глазах. И это не укрылось он внимания Софьи.
- Вы о чём и о ком?
- О князе Хитрово, - всё тем же тоном произнёс Демидов, но уже пристальнее взглянув на свою ненаглядную Софьюшку. А та вдруг замерла у стола с завтраком, потупила взор и холодно, без прежней вальяжности произнесла:
- Что происходит?
- Мне по утру записку передали от верных друзей, что в Петербурге раскрыт хитровский заговор. Арестован секунд-ротмистр Конного полка Фёдор Хитрово. Вы, должно быть, понимаете, чем это грозит всем, кто с ним так или иначе был связан.
Софья вышла из оцепенения и, кажется, впервые спокойно выдохнула с тех пор, как услышала фамилию Хитрово.
- Какой заговор? Я по разговорам в доме княгини Дашковой знаю, что он да вахмистр Потёмкин только и поддержали Екатерину Алексеевну из всех офицеров Конной гвардии. Да если бы не они, сей полк не присягнул бы императрице. Нет. И не может быть...
- Не стоит так пылко выражать свои симпатии, дорогая Софья Алексеевна. Думаю, вам надо поостеречься со своими частыми визитами к Дашковым. Ближайшие дни покажут... впрочем, давайте пить чай.
Завтракали молча. Лишь в самом конце трапезы Никита произнёс:
- Я уже говорил вам, что нынче приглашён для разговора к вице-канцлеру Александру Михайловичу Голицыну. Он с супругой Дарьей Алексеевной ещё в прошлом годе сняли имение в Жерновке - бывшую дачу Бутурлиных. Природа на берегу Охты сейчас прекрасная. Май своими последними днями радует... Я бы желал, чтобы вы составили мне компанию. Да и с Дарьей Алексеевной, думаю, вам будет о чём поговорить... Ей Господь тоже деток не дал...
- Вы опять? - Вспыхнула Софья. - Сколько можно? Зачем вы постоянно мучаете меня? Я не желаю заводить этот разговор снова - ни с вами, ни с Голицыными!
- Полно, полно, Софья Алексеевна, я сказал не для того, чтобы задеть вас за больное... Нет так нет. Хотя, конечно, жаль. Ваше присутствие, несомненно, положительно отразилось бы на нашем будущем. Голицын сейчас заинтересован в моей помощи при решении общественных задач в Петербурге, которые ему указала Екатерина Алексеевна. И мне нужна его поддержка. И если бы вы могли подружиться с Дарьей Алексеевной...
- Мне кажется, у вас и без того дела идут не плохо, в отличие от моих братьев, которым вы когда-то сулили выгоды от нашего родства. И что? Впрочем до них ли вам, когда и мне от ваших дел нет никакого проку.
- Побойтесь Бога, Софья Алексеевна. Вы же не знаете ни в чём отказа, - опешил Демидов, впервые столкнувшись со столь откровенным недовольством Софьи в отношении капитала. - И потом, после смерти отца мне достались заводы не в самом лучшем состоянии. И эти бунты, после которых остались одни пепелища... Ваши братья не решили бы без связей ни одной проблемы. Вас вот хватило только на одну поездку на Урал, более вы туда ни ногой не желаете ступить, хотя я построил для вас в Кыштыме лучшую усадьбу в округе.
- Ах оставьте этот подарок себе, коль иного пожалели, - отмахнулась Софья.
- Да нет же, милая Софья Алексеевна, в отношении вас мне не известно слово “жалость”. И мы поговорим ещё об этом... А сейчас прошу простить, пора...
Демидов приблизился к жене и поцеловал ей руку.
Как только супруг покинул дом, Софья приказала подать карету, не понимая, куда ехать и ехать ли вообще из дома, узнав новости, услышанные от Никиты. Тем более, что она не имела записки, что Захар ждёт её в указанном месте. Когда доложили о карете - отказалась.
Дни тянулись бесконечно. Наконец в середине июня Груня принесла её заветную бумагу.
... Захар, несомненно, был встревожен, но, как всегда, нежен, беспрестанно целуя Софью. Она сначала приняла это, как должное, но потом задумалась: что-то не вяжется этот разговор c любовным свиданием. Уж не расставание ли сидит в голове у князя, который почему-то избегал её взгляда.
- И что ещё говорил Никита Никитич?
- Да только то, что я уже сказала. Какой-то хитровский заговор... Больше он к этой теме не возвращался. Но Петербург и без того полон слухов.
- Софи, нет никакого заговора. Это всё оговор. Царица во всём разобралась, и Фёдор свободен. Однако ему велено отправиться в подмосковное имение, которое Екатерина Алексеевна брату и подарила в прошлом году. Но мне при дворе места нет. Выпущен из пажеского корпуса поручиком пехотного полка. Отправляемся в Польшу.
- А как же я, Захарушка? - запричитала Софья. - За что нам это?
- Дай время, всё уляжется. А пока орловская братия верх взяла со своими подмётными письмами. Уж больно Гришке Орлову хотелось пойти с Екатериной под венец. Не вышло, испугались. А ведь, и Фёдор, и Рославлев с Ласунским, да и все остальные, кого ты сама видела в доме княгини Дашковой, против императрицы ничего и не замышляли. Орловых лишь хотели от императорского дома отогнать. Уж не знаю, какие до неё - матушки слухи брат наш двоюродный камер-юнкер Ржевский донёс, только велела она генерал-майору Василию Ивановичу Суворову тайное расследование провести. Видать, не случайно, так как в прошлом году, как к власти пришла, произвела в полковники брата его двоюродного Александра Васильевича и назначила командиром Астраханского пехотного полка, на который во время её коронации в Москве возлагалась задача по содержанию всех городских караулов в Петербурге. Он потом с государыней личную встречу имел. Так что далеко пойдёт.
- Однако люди честные оказались, коли Фёдора освободили из-под стражи?
- Да, ничего у Орловых не вышло. Василий Иванович действовал осторожно, город особо не тревожил, чем государыне и угодил. Ну, а слухи решила пресечь своим манифестом о молчании. Хотя после этого-то и стали у народа вопросы возникать - даже там, где ни про какой заговор и не слыхивали. И ладно, пустое всё это. Печально, что расстаться вот только придётся, и не знаю - насколько...
***
Приход Екатерины к власти оказался на руку промышленникам. В 1764 году она активнее, чем её несчастный муж, продолжила обращение церковной собственности в светскую, в результате чего около двух миллионов душ монастырских крестьян были переданы в ведение Коллегии экономии и стали зваться экономическими крестьянами. Это не только усилило контроль государства над ресурсами, но и дало дополнительные людские силы заводам, в том числе демидовским.
Помимо этого царица для централизации власти упразднила гетманство в Малороссии и учредила на юге страны Новороссийскую губернию, а на Левобережной части Днепра - Малороссийскую, что потянуло за собой освоение и развитие огромных территорий - строительство городов, крепостей, дорог и иной инфраструктуры. Параллельно надо было укреплять южные границы, где беспрестанно продолжались активные военные действия. Так что все понимали, что без уральского металла это было просто невозможно. Заказы из госказны сыпались на все демидовские ветви, и на время они обрели мир.
Если старшие - Акинфий и Никита волками смотрели друг на друга, готовые в любой момент вцепиться в глотку родному брату, нарезая в Берг-коллегии новые дачи под заводы, то их дети общались довольно мило, особенно в Санкт-Петербурге.
Дошло до того, что Никита Акинфиевич, владевший Тагильскими заводами, в 1765 году подарил свой портрет кисти придворного художника Луи Токке Софье Алексеевне, на что муж её Никита Никитич, казалось, посмотрел сквозь пальцы, хотя это был поистине царский подарок. Такого не мог себе позволить иметь в усадьбе всякий вельможа, только избранные, для которых картина подтверждала авторитет рода и статус, укреплённый финансами и связями. Для Софьи это было ещё и окончательным признанием принадлежности к семье Демидовых.
Не смотря на внешнее спокойствие, в глубине души Никита Никитич, конечно, чувствовал уязвлённое самолюбие: в глазах его любимой Софьюшки Никита Акинфиевич, наверняка, выглядит более щедрым, а значит - лучше. Требовался ответный жест в её адрес. И Никита на следующий год даровал жене дом в Москве, а также пять тысяч душ крестьян в разных губерниях. Это сразу сделало её одной из богатейших в России, поставило в ряды первой сотни помещиков, шедшими вслед Шереметевыми да Голицыными.
Теперь Софья могла себе позволить всё, что ни пожелает. Она даже задумала подражать императрице Екатерине Алексеевне, которая купила в Европе 250 картин и затеяла создание коллекции Эрмитажа. Её вовремя остановили, объяснив, что, приобретая даже одну картину за баснословные средства, надо иметь под рукой такого же дорогого и надёжного знатока. Иначе - деньги на ветер.
Софья расстроилась, понимая, что Никита не будет поддерживать её интересы или, как говорит матушка, потакать её прихотям. Вот был бы рядом Захар. Где ты, милый друг, любимый мой?
И в один из дней Груня с запиской - приглашением в дом Дашковых - не вошла, а влетела в покои Софьи, не на шутку напугав хозяйку: что-то с Захаром?!
- Велено передать, чтобы непременно по адресу прибыли.
Почему не в тайные апартаменты, что это значит? Дашковы знают о тайных встречах? Захар не может видеться наедине? Почему?
Так, ломая голову над всеми этими вопросами, Софья после обеда прибыла к Дашковым. В доме было не особо людно, так как Екатерина Романовна продолжала находиться в царской опале. Она была любезна с гостьей и усадила её пить чай в маленькой гостиной, где никто не мешал разговору.
- Князь Захар открылся нам с мужем. Не смущайтесь, дорогая Софья Алексеевна... Они с князем Дашковым сейчас в Речи Посполитой, по указу императрицы помогают взойти на престол Станиславу Понятовскому. Так вот, муж мой сообщает, что Захар Алексеевич недавно был ранен в боях под какой-то деревней, кажется, Габрголовка, упал с коня в ров и сильно разбился. Но теперь, должно быть, идёт на поправку, так как об отставке ротмистра лейб-гвардии кирасирского полка князя Хитрово нигде не сообщается. И да, это он просил сообщить вам о его приключениях.
- Благодарю вас, Екатерина Романовна. Могу ли и в дальнейшем надеяться, что непременно сообщите мне о судьбе князя?
- Конечно, милая, конечно... Не беспокойтесь ни о чём. Вам, думаю, известны мои принципы.
- Несомненно... Я хотела бы многое перенять от вас.
- Будьте собой. В этом наша женская сила. И помните, что ничто не вечно, кроме любви.
- Да... Но я как подумаю об этом, так только расстройство. Значит, Екатерина Алексеевна с Орловым... Это вечно?
- Ха-ха... - Не удержалась Дашкова. - Как могут такие мысли прилететь в эту прекрасную головку! Я разве об этом говорила? А вот любить Екатерина Алексеевна будет всегда и кого угодно и после Григория. Он как раз не вечен.
- Вы думаете?
- Тут и думать нечего. Уж я-то знаю её. Более всего она любит не Григория, а власть. И случись чего - не моргнёт глазом. Дошли ли до вас летние вести об участи Иоанна Антоновича, что содержался в Шлиссельбургской крепости? Застрелен караульным солдатом, как только какой-то подпоручик Мирович удумал его освободить и возвести на престол. Таков был приказ государыни. И Мировича потом казнили. Вот во имя этой своей любви к власти государыня не поскупится и не задумается - всё сделает! А вы, душа моя Софья Алексеевна, ради любви своей что на кон можете поставить?
- Всё... - тихо проговорила Софья.
- Глупо. Всё не надо ставить во имя плотской любви. Проверьте сначала, за что всё отдаёте. Есть ли в том смысл, который душой зовётся?
“Странная всё-таки эта княгиня Дашкова, - думала Софья, возвращаясь домой. - Мы же с Захаром много лет любим друг друга. Чего нам ещё проверять? Да, придётся сказать, что дитя его не смогла сберечь, иначе бы не известно где и как сегодня жила. Но теперь я могу сделать князя богатым, всё отдам ему за счастье быть рядом с ним. Он поймёт и простит грех мой перед ним и Господом нашим”.
Софья трижды перекрестилась, сидя в карете и поглядывая сквозь оконные шторки на вечерний Петербург.
Глава пятая
Софья
Только Софья вбежала по ступеням на крыльцо школы, как на встречу ей буквально вылетела из высоких массивных дверей математичка Ксения Георгиевна и с раскрасневшимся от волнения лицом выпалила каким-то заговорщицким тоном:
- Соня, ты, конечно, звезда интернета, но боюсь, это плохо кончится.
- Что случилось? О чём ты? - всполошилась Софья.
- Кто-то слил в школьный чат твой вчерашний урок в десятом классе. В общем, беги к царице Екатерине, она рвёт и мечет.
Не ответив на Софьино “Здравствуйте!”, директор школы Екатерина Алексеевна - невысокая пышная дама в годах буквально прошипела:
- Не ожидала... Не ожидала я от вас, Софья Алексеевна... Это до чего вы распустили свой десятый “Г”... Это что за разговоры с девочками про женитьбу в шестнадцать лет... Это что за оскорбления мальчиков... Что за христианские проповеди... Когда в классе полно мусульман и людей иных религий, не знаю каких, не спрашивала, но могу догадываться... И вообще, что за изменения происходят с вами, как только вы развелись с мужем... Он-то в мэрии сейчас работает, а вас куда несёт...
- О чём вы говорите, Екатерина Алексеевна?
- Это не я говорю, это родители говорят... да и коллеги ваши. Ведь в случае проверки и они попадут под подозрение, благодаря вашим новаторским подходам к обучению.
- Как вы можете так говорить? Я не допустила ничего лишнего в отношении своих ребят.
- Своих? Да какие же они вам свои? Свои так не потешаются и не натравливают на школу своих родителей. Да, у них у каждого есть свои родители! И не надо строить себе иллюзий! Мне о них хорошо известно. Мне вообще всё про всех хорошо известно!
- Я вижу, вы не нуждаетесь в моих объяснениях? Тогда чего же вы хотите?
- Того, что педсовет решит! Да, я намерена этот вопрос передать на волю педагогического совета, немедленно, до того, как начальство возьмётся за него. Ступайте, вас известят, когда это будет.
Софья шагала в свой класс, где у десятого “Г” сейчас должен быть урок истории - обычный, по расписанию, и думала, как поступить: поговорить о произошедшем или сделать вид, что ничего не произошло. Скорее второе. Хотя ей очень хотелось выяснить, с кого всё началось, кто вёл съёмки на телефон и передал родителям для школьного чата, да ещё, наверное, и своими комментариями сопроводил.
Неужели Екатерина Алексеевна права: не её это дети и никогда для неё своими не будут? Жаль, уж больно именно к этим она прикипела... Дура.
- Здравствуйте, Софья Алексеевна, - услышала она, проходя мимо раздевалки.
Оглянулась. Это охранник Сергей. Сергей Васильевич.
- Здравствуйте! - И пошла дальше.
- Софья Алексеевна, всё правильно...
Услышала, но не оглянулась, некогда - урок же, но надо будет потом выяснить: что правильно.
В этот день у неё было мало уроков - один в своём десятом, а остальные три в младших классах, которые не ведали о злополучном ролике. Так что всё обошлось относительно не плохо, если не считать, какого-то излишнего шёпота коллег в учительской на первой же перемене. Поэтому в дальнейшем она туда не заходила - сразу с урока на урок.
И вот теперь Софья шла к выходу, где и должен был быть их верный часовой Сергей Васильевич. Когда идёт урок, в школе довольно тихо, слышны шаги. Он повернул голову в её сторону.
- Ещё раз здравствуйте! - Обратилась к нему Софья. - Извините, утром было не до разговоров, но очень хотелось узнать: что правильно?
- Вы тоже извините, Софья Алексеевна... Я посмотрел ролик. И не понял, что там не так. Очень хороший разговор с ребятами, они же уже такие здоровые детины, хоть в окоп сажай...
- Что?
- Ну, я хотел сказать, что со мной служили пацаны помельче некоторых этих.
- Вы служили? Наверное, ещё и на СВО были?
- Да... А чего бы я здесь штаны протирал? Наверное, нашёл бы чем заняться, если бы без ноги не остался...
- Извините... Я не знала.
- Да, ничего, нормально.
- Сергей Васильевич, почему вы молчите об этом... Я имею ввиду не рассказываете о службе ребятам. Это очень важно. Ну, чтобы они - нынешние знали, а не потом - какие-то другие поколения. Родители этих ничем подобным с ними поделиться не могут. Это и хорошо, и плохо... как бы кощунственно ни звучало.
- Да всё правильно...
- У вас это присказка такая? - Улыбнулась Софья.
- Не знаю... А давайте, Софья Алексеевна, я вас как-нибудь провожу...
Софья опешила, не зная, как реагировать на эти слова.
- А что, вы одинокая, я тоже один...
- Я подумаю.
- Это значит - нет. Всё правильно...
- Да почему же правильно? Вы такой видный молодой человек. И никакой не инвалид. Я вообще этого не замечала... Почему же вы один? Неужели даже девушки нет?
- Почему? Даже жена была. Правда, не долго. Она со мной расписалась, как я контракт подписал. Потом ранение, госпиталь... без ноги остался. Все выплаты получил. Пить начал. Она и говорит, мол, переведи деньги мне, а то профукаешь по пьянке. Я перевёл. А она, не долго думая, сбежала. Говорит, прости, дорогой, но нечего поделать, люблю - не могу!
- Как же вы сейчас?
- Нормально. К мамке вернулся. Она меня в церковь свозила, поговорил я с батюшкой, и прояснилось в голове. Так что, всё правильно... Ладно, вы на меня не обижайтесь. Красивая вы, даже поговорить - милое дело.
- Нормально, - Софья улыбнулась Сергею открыто - в его тоне, как давнему другу. - Всё правильно...
И пошла к выходу.
Никита
Ещё несколько дней назад Софья была готова наложить на себя руки, а сейчас отстранённо от внешнего мира и покорно ехала в карете из Москвы в Петербург, где её ждал Никита - всё тот же ненавистный муж, к которому она поклялась никогда не возвращаться. Она в это свято верила, когда летом прошлого, 1769 года, счастливая уезжала с любимым Захаром в надежде стать его женой. Она ждала этого долгие семнадцать лет. Особенно тяжёлыми были последние годы ожидания, когда князь ушёл на войну, где, казалось, растерял не только юношеский задор, но и любовь к своей Софи.
После известий о ранении возлюбленного, которые она получила в доме Дашковых, Софья Алексеевна не ожидала скорой встречи. И она, действительно, состоялась только через год - летом 1767 года. Но что это была за встреча? Не так себе её она представляла, не того ждала от неё.
Она обнимала, целовала, ласкала родного ей человека, без умолку щебетала над ним, как птичка, в известном им одним доме на Невском проспекте, а он... Нет, он не был холоден, но он был... другой. Какой-то не просто возмужавший и рассудительный, а спокойный. И это её пугало.
В один момент, как ни в чём не бывало, он заявил:
- Завтра уезжаю в Тулу, в своё имение.
- Как!? - Аж взвизгнула Софья. - Ты здесь всего на день?
- Я здесь уже неделю. Были неотложные дела, матушка просила...
- Неделю? И не дал мне знать? Ты разлюбил?
- О чём ты говоришь, Софи. Как можно. Конечно нет. Я по-прежнему люблю тебя, ангел мой. Но ты же знаешь, столько всего произошло за последнее время. Из-за ранения пришлось оставить армейскую службу, хотя уже имел чин секунд-майора. А как будет дальше - надобно самому подумать. Матушка нынче мало чем может помочь из-за опалы Шуваловых. Вот и Тула эта некстати вышла. Но, видимо, придётся оттуда начинать. Есть предложение - должность в прокуратуре. Но это чуть позже. А пока надобно ехать и не обидеть своим отказом участвовать в выборе предводителя и депутата от дворянства Тульского уезда.
- Захарушка, погоди... Дела, дела... Вот и Никита за ними всю жизнь прячется. И ты, как он... А я? Как же я?
- Софи, дорогая, успокойся. А может, и ты для Тулы повод найдёшь...
- Это невозможно. Жить в доме Демидовых? На виду у всех? Нет и нет!
- Да, это не стоит свеч... Что ж, значит, я там не задержусь и буду сюда почаще наведываться. А скорее всего, переберусь в имение под Москвой.
- Дорогой, у меня всё есть - дом в Москве, деньги, деревни...
- Я знаю. Но я в моём нынешнем положении не готов тягаться с Никитой Никитичем. Ведь, он же непременно заявит о своих правах при дворе.
- О каких правах ты говоришь? Всё моё по закону!
- О правах на тебя, любовь моя. Да, да. Кстати, ты говорила, что братья твои надеются на милость Демидова. Случилось ли?
- Нет пока... Но он обещал. Вроде как речь идёт об одном из заводов на Урале. Он и Ефима туда уже возил.
- Вот. Пусть всё отпишет, как положено. А то и братья твои супротив нас выступят вместе с твоей маменькой. Словом, не время сейчас. Но я уверен, что скоро всё образуется.
И он крепко поцеловал её.
Да, всё так и было, так начиналась их скорая совместная жизнь, которая, казалось, будет вечной.
И сейчас, в одиночестве, она перебирала в памяти каждый последующий момент. Это было похоже на лоскутное одеяло или вот на эти августовские поля за окном кареты, когда что-то сжато, что-то ещё нет, а что-то просто зеленеет, как в начале лета, но всё обманчиво.
А тогда казалось, что всё складывалось, как нельзя лучше.
Вскорости Никита Демидов и братья её начали оформление бумаг по покупке Ширяевыми Васильево-Шайтанского завода. Якобы, за 50000 рублей, но на самом деле это была уступка за красавицу сестру, которая, несмотря на гордыню и скверный характер, прочно держала Демидова при себе, неведомо чем и почему. Особенно старший из братьев - Ефим потешался: “Любит... Как же! Вон их сколько баб-то кругом, ещё краше нашей дуры. Приворожила что ли? Слышь, матушка, не ты ли спомогла ей в ентом? Ха-ха-ха...”. “Тьфу на тебя! Не богохульствуй! Господь-то всё слышит!” - Отвечала мать и крестилась на образа.
Да и Захар тогда, действительно, не задержался в Туле и перебрался в сельцо Саболишки Богородского уезда Московской губернии, поближе к брату Фёдору, которого очень любил, не только как младшего, но более как смелого, а также честного и прямого человека. Они с ним виделись несколько раз, и по рассказам Захара Софья знала, что хоть и добился Фёдор прощения императрицы, но возвращение в Петербург было ему заказано.
И со стороны матушки Захара, как казалось Софье из событий вокруг рода Шуваловых, не должно быть особых проблем. Оба её некогда могущественных брата были во многом уже прошлым лоском российской империи. Пётр Иванович - вершитель многих государственных дел, реформатор и любимец царица Елизаветы Петровны, умер скоропостижно практически через десять дней после кончины дщери Петровой. А Александр Иванович был отправлен в отставку сразу после коронации Екатерины Алексеевны и сейчас, сказывают, доживает век в болезнях, не покидая Петербурга. Да и кто позволит ему - бывшему руководителю Тайной канцелярии съехать с глаз императрицы, разве что в ссылку, в Сибирь.
В былые времена не хуже этих родных братьев мог бы вмешаться и разрушить любое дело их кузен Иван Иванович Шувалов - фаворит Елизаветы Петровны, а за одним и попечитель Московского университета, меценат и галерист, но опала со стороны Екатерины II и её разлюбезного Гришки Орлова была столь велика, что пришлось ему срочно выехать за границу.
В общем, всё говорило Захару и Софье о том, что время разрыва с Демидовым пришло. И маменька Захара - Наталья Ивановна не будет кивать на сиятельных братьев. Да и родная ей семья Долгоруких к тому времени уже давно выбыла из мастеров придворных интриг и служила государству российскому более в войнах да губернских дворянских собраниях, оставаясь тем не менее одной из крупнейших держателей земель.
Эх... Кабы знать...
***
Поздней осенью 1769 года Софья получила письмо-приглашение из Москвы о том, что графиня Наталья Владимировна Салтыкова отмечает день рождения и желает видеть на празднике госпожу Демидову с супругом. Дамы были знакомы. И попади это письмо в руки Никите Никитичу, он бы всё принял с лёгким сердцем, несмотря на нарушение этикета, который предписывал слать подобные приглашения главе семейства. Однако никаких предосторожностей не требовалось, ибо Демидов, как всегда, находился в разъездах. А если бы даже и был в Петербурге, то целыми днями пропадал на деловых встречах. Более того, Софья прекрасно понимала, что, узнай Никита об этой поездке, непременно бы отказался следовать в Белокаменную: да, муж Натальи Владимировны, конечно, близок к императрице как никогда, но всё же не тайный советник с полномочиями, а воспитатель её внуков - Александра и Константина Павловичей, которого Орловы и близко на порог царских покоев не пускают, а тот и не стремится в силу, казалось, бесхитростного характера. Только позже - много позже двор познает живучесть Николая Ивановича Салтыкова, который пересидит при дворе и Екатерину, и Павла, а при Александре станет руководить Военной коллегией и Госсоветом, играя заметную роль в управлении империей.
Словом, письмо как письмо, похожее на прочие, которые говорили о новой встрече. Но оно до того взволновало Софью, что ей на миг даже сделалось дурно. Это был сигнал, о котором они условились с Захаром на последнем свидании в Петербурге пару месяцев назад. Пора! Час настал - час, который отбили часы в её покоях, объявляя о времени открытой любви и полного счастья с милым Захаром, который все эти годы был одновременно и рядом с ней, и где-то невыносимо далеко.
Софья незамедлительно начала готовиться к отъезду в Москву. Первым делом она положила в дорожную сумку все свои украшения - золото с каменьями и без оных. Вторая поклажа - серебро. Затем она велела прислуге упаковать в дорогу портрет Никиты Акинфиевича работы Луи Токке, за который при случае можно выручить даже небольшую деревеньку. Оставалось пройти в покои Никиты и взять из сейфа то, что там лежит. В этом тоже не было труда, так как хозяин отсутствовал. Наличных денег оказалось порядка 60000 рублей. Были и многочисленные бумаги с вензелями и гербовыми печатями, но Софья мало в этом смыслила и не позарилась.
Выехала в Москву следующим утром, практически не сомкнув за ночь глаз. Главное - спокойно добраться, а далее - её дом та крепость, куда Демидов не волен ступить без надобности. Да они с Захаром и не задержатся в Москве, так как давно решили, что отъедут в Европу, во всяком случае на то время, пока не улягутся страсти. А то, что судачить о том будет весь свет, дерзкие любовники не сомневались. Да и пусть!
Софья верила, что её приданое - всё, что она имеет - московский дом, тысячи крестьянских душ, деньги, золото - достойно князя Захара и его семьи, более того, может выправить его положение, ежели оно тягостно в данный момент. А значит, её примут в роду Хитрово, да и Шуваловых с Долгорукими. По состоянию она достойна их.
Это волновало её, но не ради приобщения к знатным фамилиям, а исключительно из-за Захара, которому она не хотела по любви создавать трудностей в семье. Всё - к его ногам. И сама тоже...
Он легко и с радостью вошёл в её дом, полный роскоши, но не менее обрадовался и наличному состоянию в деньгах и золоте, которые сулили свободу и безбедное существование хотя бы на первое время. Выездов не делали и у себя никого не принимали, предаваясь утехам и пустым разговорам. Однако куда ж деться от завтрашнего дня?
- Софи, душа моя, я счастлив, как и ты, надеюсь...
- Конечно, милый, конечно... - задыхалась от чувств и утопала в его поцелуях Софья. Потом резко отпрянула и спросила с ужасом в голосе:
- А что же дальше будет, Захарушка? Ведь, не дадут нам быть вместе. Венченая я. Не примет меня никто. И ещё... - Софья стихла в голосе: - Господь деток мне не даст более. Грех на мне.
- О чём ты печалишься? Что за грех выдумала?
- Понесла я от нашей первой встречи в Туле да под давлением матушки избавилась от ребёнка ещё в утробе... Прости меня, любимый, прости! С тех пор нет во мне силы материнской...
- Тише, Софи, тише... Не гневи Господа, - произнёс Захар потерянно, но мысль его уже бежала далее - к просветлению и вере: - Думаю, беда сея поправима. Мы к дяде моему Василию Кондратьевичу в Калужскую губернию подадимся. Он в деревеньке Тиньково усадьбу приобрёл да в дом - икону с ликом Божьей Матери какого-то местного рисовальщика Семёна Фалеева. Так она чудеса творить стала, больных излечивает. Простит, простит нам, Господь, грехи наши, ведь по любви мы жили, только по любви. Икона-то сейчас в церкви Рождества Богородицы на берегу Калужки... отмолим... оба на коленях пред ней стоять будем... отмолим... А еже ли чего, то и к братьям Свято-Троицкого Лютикова монастыря обращусь. Там склеп наш родовой. Пусть и они за нас с тобой молятся. А даст Господь дитя - и на веки нас повяжет перед миром.
- Правда ли это, Захарушка?
- Так и будет, милая! Не сомневайся. Так что мы с тобой сначала в Калугу поедем, а уж потом в Европу. С Богом!
***
Никита не сразу хватился жены: мало ли что удумала она делать в Москве, да к тому же ему доложили, что письмо было Софье Алексеевне от графини Салтыковой с приглашением на именины. Только позднее, заглянув в сейф за деловыми бумагами, увидел он исчезновение денег. Кинулся в её покои и обнаружил, что пропали и все украшения Софьи. Что происходит? Сбежала? Как могла?! Она - его жена! Его! И ничья более!
Он срочно выехал в Москву, даже не договорив с оружейной палатой государственный заказ на следующий год по поставкам пушек и ядер с Каслинского завода. Жена важнее! Вернуть - пока не поздно, пока двор не потешается над незадачливым мужем, пока молва не разлетелась по свету. Да, смеяться будут над ним, а не над князем Хитрово, позарившемся на чужую жену. Ничего, если понадобится, дойду и до Екатерины Алексеевны, не откажет в протекции!
Софьи в Москве не оказалось. Прислуга в доме жены сказала, что выехала несколько дней тому назад в сопровождении князя Захара Хитрово в неизвестном направлении. Где она? может, Ширяевы уже в курсе?
- Батюшка наш, Никита Никитич, какими судьбами? В кои-то веки заглянули, слава тебе, Господи! - Встретила его Пелагея Васильевна, выскочив из дома на снег московского подворья, заслышав поддужные колокольца. За ней показался Сергей и Груня.
“Коль Груня здесь, то и хозяйка её молодая, должна быть, рядом”, - промелькнула у Никиты мысль.
Он, не говоря ни слова, троекратно поцеловал тёщу, поздоровался за руку с Сергеем и шагнул в дом. Там прошёл прямо в в центр большой комнаты и огляделся. Ничто не указывало на то, что Софья может быть здесь.
Хозяева и домочадцы стояли на пороге комнаты и ждали, что скажет неожиданный гость, от которого многое зависело в их судьбе. Эх, был бы Ефим сейчас здесь, а не на Урале, с ним бы у Никиты Никитича как-то проще говорить вышло.
- Софья где? - наконец произнёс властно Демидов.
Все домашние переглянулись, не зная что и сказать. Затем невольно остановили взгляд на Груне. Никита тоже смотрел на неё.
- Хозяйка твоя где? - тем же голосом произнёс он.
- Я не знаю, - пролепетала Груня. - Видит Бог, не знаю...
- А что знаешь? Что вы все знаете?! - Со злостью выдавил из себя Демидов.
- Не гневись, батюшка, сами как полоумные третий день пребываем, как Грушка одна от Софьи приехала. - Залепетала Пелагея Васильевна. - Сказывает, барыня съехала из своего дома с князем. Да что за князь, откель взялся, окаянный? Сказывает, мол, давно знаются. И ты, батюшка, про то знаешь... Али не ведал ничего?
- Я всё ведаю, - не меняя тона продолжал Никита. - А сейчас говорю: сыщите мне её и мужу, Богом данному, верните! Иначе...
- Всё сделаем, батюшка, всё сделаем, только бы след найти. А уж там я её, негодную, на путь истинный наставлю. Или прокляну!
- Сергей Алексеевич, подсоби матушке в деле. В твоих это интересах тоже. И Ефиму Алексеевичу дайте знать. Жалобы на него в Петербурге имеются. И ежели проблем не желает, пусть семье поможет. А с заводом разберёмся опосля. А начните вот с неё! - Ткнул пальцем в Груню, затем вышел во двор сквозь молчаливый людской коридор, сел в карету и укатил.
Он понял, что в Москве делать более нечего. Если и осталась зацепка, то она в Петербурге - в доме Хитрово. Да, он сделает туда визит. Это унизительно, но там должны понять, что Демидов просто так не отступит, и всё будет так, как он того хочет!
***
- Княгиня, благодарю, что не отказали принять, хоть я и без должной протекции.
Никита склонил голову перед статной красивой женщиной, которая, не смотря на свои 53 года, выглядела просто прекрасно - узкие плечи, тонкая талия и округлые бёдра легко читались под шикарным платьем пастельных тонов в стиле рококо. Рукава платья, отделанные кружевами, доходили лишь до локтя и не скрывали холёных рук, которые ни чуть не говорили о возрасте хозяйки. Волосы на голове завиты, взбиты и идеально уложены высоко надо лбом, а поверх и чуть сзади - лёгкий чепчик.
Демидов с восторгом всё это отметил, ведь, было лишь начало буднего дня, значит, никаких визитов в доме не предполагалось и выездов в гости тоже... тем не менее... Да, сыновья, видимо, в неё пошли - и статью, и манерами.
- Не смущайтесь, Никита Никитич, я рада вашему визиту и нашему знакомству. Однако, вряд ли буду рада разговору, который вы мне желаете предложить, судя по вашему виду. Располагайтесь. Не смущайтесь, говорите прямо.
- Благодарю, - Никита присел на край мягкой банкетки.
Наталья Ивановна Хитрово расположилась напротив - в кресле у письменного стола, который, скорее всего, когда-то служил рабочим местом для её покойного мужа.
- Княгиня, я не стану занимать ваше время деталями и воспоминаниями. Я пришёл к вам с единственной надеждой на понимание того, что ни моей, ни вашей семье произошедшее не нужно ни в коей мере, и в вашем лице я найду человека, который не желает потакать чьим бы то ни было необузданным прихотям, если это приносит страдания пусть даже незнакомому человеку.
- Вы абсолютно правильно сделали, Никита Никитич, что переступив через собственную гордость пришли и открылись мне. Ведь я же мать и не допущу, чтобы мой сын жил во грехе! - Тихо, но твёрдо отвечала княгиня. - Тем более я дала слово покойному Алексею Ивановичу, прости, Господи, , упокой его душу, что выполню волю его, и породнимся мы с тульским полковником Николаем Ивановичем Масловым. Ждали только, как доченьке его - Сашеньке шестнадцать исполнится, а Захар об отставке заявит. Всё к этому шло. И вот... ума не приложу, как мог!
- Не знаете ли, любезная Наталья Ивановна, где они ныне?
- Таились они... Но до меня дошли слухи, что отправились к кузену моему Василию в Калужскую губернию.
- И примет он их?
- Не думаю. Ссориться со мной не пожелает. Но там монастырь есть, где этим грешникам не откажут. Однако я пошлю туда своих людей, чтоб возвернули беглецов, хоть силком! Вы уж, Никита Никитич, на этот счёт не беспокойтесь и дополнительно никого не посылайте. Говорю, так как знаю, что сами можете всё учинить. Не надо. Не с женщины же, то есть жены вашей спрос будет. Так что мне решать и с сыном я сама разберусь. А Софья Алексеевна ваша никуда не денется. Найдём, даже если они и съедут оттуда. И всё тихо сделаем, шум нам ни к чему.
- Полагаюсь в этом деле полностью на вас, княжна. Но если у гончих нужда какая возникнет, только дайте знать...
***
В тот день Захар и Софья проснулись рано. Всё расписали ещё с вечера. Сначала, как обычно, они пойдут на утреннюю службу в монастырь, отстоят положенное в Соборе Троицы Живоначальной и зайдут к настоятелю монастыря архимандриту Антонию за благословением перед дальней дорогой. Впереди Европа, и кто его знает, как всё сложится... Поэтому Антоний примет их в недавно устроенном приделе во имя Святителя Николая Чудотворца - им только на чудо и уповать. Затем у них начнутся сборы в дорогу, после чего беглецы намеревались покинуть этот гостеприимный зажиточный дом на берегу Оки в селе Корекозево.
И вскоре они, действительно, уже стояли согбенно перед образами внутри Собора и шептали слова покаяния, вымаливали у Святой Троицы - Отца, Сына и Святого Духа прощения грехов. Помимо того Захар упоминал о сомнениях и искушениях, просил наставить на путь истинный и примирении в семье, но не забыл испросить и об укреплении их Софьей любви. А Соня молилась о здравии и избавлении от женского недуга, даровании сил телесных и душевных, обращаясь к Пресвятой Богородице.
Оба они истинно верили, что небо их услышит, как шёпот их сейчас слышат своды этого храма, который поднялся после разорений Смутного времени благодаря деду Захара - Богдану Матвеевичу Хитрово - ближнему боярину и оружейничему двух царей - Алексея Михайловича и Фёдора Алексеевича.
Поддержка сея длилась почти до конца 50-х годов века текущего, и было у монастыря в вотчинном владении значительно земельных угодий да более тысячи крестьянских душ. А теперь вот взошла Екатерина на трон и, подишь ты, лишила почти всего своей церковной реформой - и лесов, и полей, и заливных лугов. Слава Богу, хоть не позарилась на те ценности, что хранились здесь в ризнице и библиотеке ещё с XIV века, включая польский колокол, отлитый в 1639 году и добытый в качестве трофея русскими войсками. А библиотека продолжала давать жизнь церковно-приходской и ремесленной школам.
Поэтому хозяин дома, в котором остановились Захар и Софья, как узнал, что прибыл ни кто иной, а князь Хитрово, о деньгах даже не заикался. Да и все в селе при встрече с парочкой не только кланялись барину, но и крестились. А Софья заметила, что и вслед им слали крестное знамение.
После службы в храме, за утренним чаем в тёплом доме молодые в полголоса обсуждали, где и как лучше встретить Рождество и Новый год в Европе. Софья рассказывала, как хорошо в Германии, где когда-то она провела достаточно времени на излечении. А Захар хотел солнца и моря, пусть даже зимой, и настаивал двигаться к Италии. Для этого им, в любом случае, понадобятся сопровождающие, как помощники и надёжная охрана, и по сему он договорился с архимандритом Антонием, что тот даст им двух опытных в таких делах монахов, у которых и от него будет поручение к братьям по вере, кои встретятся в храмах по пути следования.
В это время за окном и зазвенели подорожные бубенцы. А ещё через минуту в избу ввалились два здоровенных детины. Сняв шапки, но оставаясь в полушубках, они трижды покрестились на красный угол, где сверкала святым ликом подсвеченная иконка. Затем тот, что помоложе, заговорил:
- Князь, имею честь передать поклон и слова матушки вашей, Натальи Ивановны. А вам, Софья Алексеевна, мне надлежит вручить письмо от вашей матушки, Пелагеи Васильевны.
Он подошёл ко столу и положил на него конверт, на который Софья взглянула, как на нечто страшное, чего не должно быть в её жизни никогда, а потому даже рук к письму не протянула.
Тем временем гончий оставался у стола и смотрел на Захара.
- Говори, - спокойно произнёс князь.
- Велено наедине говорить.
- Хорошо. Следуй за мной.
Захар быстро поднялся и вышел из горницы. Детина последовал за ним. А второй продолжал всё так же стоять при входе, подпирая дверной косяк и, видимо, ожидая, когда барышня прочтёт послание.
Оставшись за столом одна, Софья отчётливо понимала, что происходит что-то ужасное, что точно разрушит все их планы, которые ещё несколько минут назад казались такими яркими, ясными, милыми.
“Письмо от матери, значит, она уже обо всём переговорила с Никитой. И это его затея с материнским посланием. Поди, и наговорил его. С него станет. Если там всё благостно написано, то точно он. Матушка бы её не пожалела, такого нагородила, что хоть выноси... Да и говорить бы не стала за глаза, велела бы волочь непутёвую дочь к себе, а там бы уж вволюшку поизмывалась”.
Софья взяла конверт, чтобы убедиться, что права. И с первых строк поняла это.
“Милостивая государыня, дочь моя Софья Алексеевна! Пишу к тебе с сердцем, исполненным скорби и глубокого огорчения. Известие о твоём побеге с князем Хитрово поразило меня, словно гром. И не могу не помыслить, что лукавый склонил тебя к такому безрассудному поступку, противному законам Божиим, родительской воле и чести рода нашего. Слава Богу, отец твой до позора этого не дожил. А мне какого?
Мы тебя на брак с Никитой Никитичем благословили, не прихоти ради, а на священный союз, кой ты сейчас решила отринуть ради страсти мимолётной. А ежели и ранее ты жила во грехе, то покайся, ибо далее будешь проклята и проведёшь остаток дней своих в лишениях и поношениях, утратив положение, которое даровал тебе Никита Никитич, кормилец наш, храни его, Господь!
Христом прошу, возвращайся домой. Не доводи до греха мать и братьев своих, готовых наложить проклятие на кровинушку свою”.
И тут до неё дошло, что беда не в том, что Никита и Ширяевы заодно в этом деле, а в том, что и Хитрово с ними, вот что Демидов учинил! Ведь, гончие-то от Натальи Ивановны явились. Да где же там Захар? О чём можно так долго говорить с этим посыльным?
А, вот и он.
***
...Они колесили по Европе, влюблённые и счастливые от того, что не надо ежедневно ждать неприятных новостей. Верили, что когда вернутся, то всё пройдёт, ну, или почти всё, что мешает им сейчас ощутить полную свободу в душе. Но у каждого из них эта свобода имела свои вполне осязаемые очертания. Так бывает.
Софья ещё в Москве сказала, что по возвращении подаст прошение о разводе на имя императрицы. Захар не возражал, сказал, что всё стоит обдумать, время ещё есть. Действительно, требовался серьёзный повод для расторжения брака, а ничего из содержащегося в монаршем указе ей не подходило. В прелюбодеянии Никиту она не могла заподозрить. Даже если себя на позор выставить, то и тогда просто так не разведут, право решения передадут мужу, а он её никуда не отпустит. Невозможность к брачному сожитию тоже не подходит - Демидов, как муж, - не слаб и не псих, во всяком случае медиками это не доказано. Вот если бы его за покушение на Софью осудили или ещё на кого, да лишили всех прав состояния... Да кто ж его осудит, тут уж он сам кого угодно в кандалы закуёт, ибо любой суд купит, а то и без него обойдётся: говорили ей о его уральских подземельях. Оставалось одно - пропасть из поля его зрения, надолго, так как безвестное отсутствие одного из супругов в течение более чем пяти лет - основание для развода. Для этого она и выехала в Европу. Что какие-то пять лет? Они с Захаром дольше ждали своего счастья. Главное, что он любит её по-прежнему, он с ней. И, если жить скромно, её денег и золота хватит на это время. Но Захар даже не хочет об этом говорить, порхает от счастья, как бабочка, и сорит деньгами направо и налево. Мальчишка... Любимый мальчишка!
Князь обо всём знал. Ему даже ни о чём догадываться не надо было. Софья, действительно, по возвращении в Россию подаст такое прошение Екатерине Алексеевне. За свою любовь она будет бороться до конца. Но даже если добьётся своего, что дальше? Ещё пять лет, потом суд да дело... А через шесть лет ему будет уже 42 года и никакой карьеры. Можно, конечно, оставить Софью здесь одну, а самому вернуться в Россию и принять должность прокурора в Туле... Но она без него не останется. Да и появление в Туле - это непременный визит к Масловым и непременные объяснения... Отказать там он не сможет, это хорошо делается лишь на расстоянии. Как всё запутано! А это так утомляет... Ладно, пока всё чудно, Софи такая счастливая, милая и ласковая, с ней так хорошо. Будет ещё время подумать о дальнейшем житье-бытье.
- Милая, ты помнишь, что сегодня выезжаем к дядюшке. Любезный Иван Иванович обещал нам устроить визит к княгине Дашковой. Она нынче в Лондоне, говорят, остановилась в комнатах Джентльменс-отеля, которые ей организовал наш посол Алексей Семёнович Мусин-Пушкин. С ней там родственник Иван Воронцов и компаньонка Пелагея.
- Помню, дорогой... Рада буду новой встрече с Катериной Романовной. Только обещай мне, что после этого немедля покинем Англию, мне надоела эта сырость... и туманы... может, время не подходящее... Давай вернёмся хоть в Италию, хоть в Германию.
- Непременно, любовь моя. Я готов выполнить любое твоё желание. Только бы денег хватило.
- Если надо, я продам что-то в России...
- Не надо. Не надо ничего продавать. Это тебе ещё пригодится.
- Нам пригодится, Захарушка.
- Да, да...
***
Вернулись в Москву в канун Нового 1770 года. Кругом веселье, ряженые с мешками полными даров - пирогов да сладких парёнок - резаных и запечённых в печи овощей - моркови, репы, свёклы... Ярмарки с горластыми зазывалами, где выступают артисты с дрессированными животными. То тут, то там катят с горок санки с пьяной публикой - того и гляди залетят под карету али под лошадей. Много молодых людей, скользящих по насту на коньках, привязанных к буркам, пимам, сапогам, а то и валенкам, коли хозяин или хозяйка их из богатых будут.
Семейные торжества и основные пышные Рождественские балы уже отгремели, и на улице народ в святочные дни устраивал вертепные представления. А в знатных домах шли приготовления к маскарадам, которые стали традицией с тех пор, как царь Пётр Великий своим Указом повелел встречать Новый год не 1 сентября, а 1 января на европейский манер.
Более всего московская знать желала получить приглашение на бал-маскарад в дом графа Петра Борисовича Шереметева в Кусково или городскую усадьбу Льва Александровича Нарышкина из нетитулованного дворянского рода, который однако играл огромную роль при дворе уже много лет, ибо мать Петра I - Наталья Кирилловна происходила из того рода.
Нарышкин делал праздники остроумными и театральными, а Шереметев брал пышностью и богатством, особыми кулинарными изысками. Все, например, знали, что на новогодний стол Пётр Борисович распорядится подать то, что ещё недавно сам едал во дворце Екатерины Алексеевны - жаркое “Императрица”: поросёнок, внутри которого находился фазан, а в нём - куропатка, в ней - жаворонок, начинённый оливками. Этакая - жареная матрёшка, которую придумал любимый у Екатериной II повар-француз.
...Захар и Софья заехали в её дом и сказали прислуге, что никого не принимают до особого распоряжения. Между собой они были, как прежде, ласковы и любезны, но говорили о чём угодно, только не о тех проблемах, которые их развернули с полдороги, так и не позволив укрыться в Европе.
Софья боялась начать разговор, хотя понимала, что князь наигранно весел и спокоен. Сколько это продлится? Ведь, мать не оставит его в покое, рано или поздно добьётся встречи. Может, даже на маскараде у Шереметева, куда он получил приглашение, а она нет. Приглашение доставили к ней в дом. К ней! Значит, всем всё известно! Но ежели известно и всё тихо пока, то это очень плохо, и главные неприятности и решения ещё впереди. А что решит её любимый князь? Она же для себя уже давно всё решила, а он?
... В доме Шереметева Захара приняли 31 декабря после обеда и послеобеденного отдыха, когда гости ещё и не начали съезжаться на маскарад. Граф вышел к Захару, ожидавшему в кабинете хозяина, куда его препроводили, не в праздничном одеянии, а в обычном кафтане цвета бордо, белой рубахе с жабо и напудренном парике. Был он чуть старше матушки князя, но довольно строен, с прекрасным цветом лица, которое излучало какую-то отеческую заботу практически ко всякому, с кем он общался. Петра Борисовича все знали, как человека умного и прогрессивного, а ещё и большого любителя одаривать людей подарками по случаю и без оного. Всё это позволяло Захару надеяться на спокойный, доверительный тон предстоящего разговора. Но о чём? Одно было несомненно, граф под Новый год начнёт с подарка.
- Да, возмужал, возмужал... Отец был бы рад... Упокой, Господи, его душу... - Шереметев обнял молодого князя. - О матушке не спрашиваю. Ты, ведь, её давно не видел, не так ли? Не отвечай, потом, всё потом, а сейчас прими подарок.
И граф позвонил в колокольчик, лежащий на столе. Вошёл слуга.
- Пригласи! - Велел ему Шереметев.
И только тот скрылся за массивной дверью, как на пороге появился Иван Иванович Шувалов, который мимо графа быстрыми шагами проследовал к Захару, обнял его и трижды поцеловал.
- С Рождеством, дорогой племянник, с Новым Годом!
Затем развернулся к Графу и так же радостно произнёс:
- Благодарю, любезный Пётр Борисович, что устроили нам встречу! Я всегда знал, что вы благородный человек и готовы в трудную минуту прийти на помощь.
- Ну, что вы, что вы... Князь, что же вы застыли? Али не рады подарку? Однако я вас оставлю. Скоро маскарад, а дел ещё так много...
Захар, действительно, стоял, как изваяние, и только хлопал глазами, переводя взгляд с Шереметева на Шувалова. Как, откуда взялся здесь опальный Иван Иванович? Впрочем, если действовали в сговоре с Шуваловыми, то всё возможно.
Не смотря на все сложности, царица Екатерина продолжала высоко ценить ум и опыт Петра Борисовича - сенатора, генерал-ашшефа и обер-камергера двора её величества. Ещё не так давно, в 1767 году привлекла его своим Указом в Уложенную комиссию, которая должна была составить новый свод законов в замен устаревшего Соборного Уложения от 1649 года. Граф представлял там Литейную и Выборгскую сторону Петербурга. Никто не ожидал, что он начнёт высказывать идею освобождения крестьян от крепостной зависимости, но Шереметев предложил императрице продемонстрировать это на примере своих крестьян. Однако получил отказ: “Не время, граф, эксперименты производить. И без того дел много”.
Как бы сложились дальше дела - неведомо, только второго октября 1767 года скончалась супруга Петра Борисовича — графиня Варвара Алексеевна. Предчувствуя это, больная графиня вместе с мужем обратились к императрице с ходатайством об утверждении раздела имений между тремя живыми детьми, и Екатерина утвердила этот раздел: сыну Николаю Петровичу отошли 19 642 крепостных крестьянина, старшей дочери Анне Петровне - 12 367, младшей Варваре Петровне - почти столько же - 12 352 крепостных.
Толком не оправившись от одной беды, Пётр Борисович получил новый удар - в мае 1768 года умерла его старшая дочь Анна Петровна. И граф попросил у императрицы полного удаления от дел и обязанностей. Получив на это именной Указ Екатерины II, где перечислялись многочисленные заслуги Шереметева, один из самых влиятельных людей государства российского покинул столицу и перебрался в свои подмосковные имения, более всего в Кусково.
Занимаясь имением, которое он решил преобразовать в одно из лучших в России, граф часто пребывал в раздумьях о судьбе государства и народа, а также о тех, кого ещё недавно желал уничтожить любой ценой на своём пути к власти. И среди них были, конечно, Шуваловы. Но... Всё бренно. Всё и все...
Поэтому когда он получил письмо из Германии от опальной княгини Екатерины Дашковой, в котором та просила устроить встречу Ивана Ивановича Шувалова с его племянником Захаром Алексеевичем Хитрово по семейным обстоятельствам, то и задумываться не стал. Во-первых, он прекрасно относился к Дашковой, которая после смерти мужа пребывала одна и путешествовала по Европе с детьми, вдали от родины. Во-вторых, граф не сомневался, что всё скоротечно, и нынешняя ситуация при дворе может измениться в любой момент: и последние станут первыми. В конце-концов, речь идёт о семейных делах... А уделяй он больше времени семье, может, и не лишился бы своих любимых женщин - жены и дочери... В общем, Пётр Борисович всецело способствовал сколь можно тайному возвращению в Россию Ивана Ивановича Шувалова и любезно предоставил ему для встречи с племянником покои своей усадьбы в Кусково. В круговерти праздников никто и не придал особого значения появлению ещё одного гостя среди многочисленных в эти дни визитов.
Видя замешательство князя, Шувалов первым сел в кресло и произнёс:
- Не смущайся, дорогой мой Захар. Как только получил письмо от матушки твоей, Натальи Ивановны, так сразу поспешил переговорить с княгиней Дашковой. Мы несколько сблизились с ней в Германии. И хочу тебе сказать, что это крайне умная и способная особа, которая уже объехала пол-Европы и завела связи с Дидро, Вольтером, Смитом, чего не все царские особы удостаиваются. Словом, ей не составило труда склонить к помощи графа Шереметева, и я благодарен Петру Борисовичу за оказанный приём. Но давай теперь поговорим о причинах моего визита, о том переполохе, который ты устроил в нашей семье из-за связи с женой Демидова. Понимаю, красавица. Так что с того? Даже если ты останешься с ней, и даже если вы заведёте дитя, то незаконнорожденное... Чего ты добьёшься? Церковь венчания Демидовых не отменит. К государыне пойдёшь на поклон? И что скажешь? На что Софья Алексеевна жаловаться будет? Ведь, Демидов, озолотил и её, и её семейство.
- Я люблю Софи, люблю много лет, - тихо проговорил Захар.
- Да и люби на здоровье дальше. Кто же против? Только оставь всё, как есть. Иначе - будет хуже. И дело не столь в том, что матушка от дома отлучит. Со временем простит, конечно. Только если с Демидовой останешься - не получишь должного назначения, можешь даже с местом прокурора в Туле распрощаться... Да, да, знаю, что есть у тебя после отставки такое предложение. Так что не ломай жизнь ни себе, ни Софье Алексеевне. Ну, что молчишь? Давай-ка, Захар Алексеевич, мы с тобой вина выпьем, что граф нам тут оставил. Всё же Рождество да и Новый год вот-вот наступит. Ну! Выпьем же за любовь! Великая это штука! Только если правильно всё делать...
Чокнулись, выпили, и язык Захара стал свободнее излагать мысли, что роились в голове.
- Знаешь ли ты, Иван Иванович, что родители уже давно сосватали меня за Сашеньку Маслову - дочь наших тульских соседей?
- Конечно, знаю. И всячески одобряю сей брак. Александра молода, не дурна собой, да что там - красавица, а главное - будет прекрасной женой. Ведь, с Софьей Алексеевной хорошо в свет выходить, все завидуют. А жизнь другого требует. И Шурочка Маслова даст тебе то, что Демидова никогда не сможет - покой, уют... Ты хоть что делай, хоть в какие земли подайся, хоть кого люби, она в своём имении ждать тебя будет, верно и преданно, хозяйство справно вести да деток воспитывать, опять же в любви к тебе.
- Да я её не знаю совсем.
- А я тебе расскажу. Она хоть и на 20 лет моложе тебя, но к своим 16 годкам многое уже сделала и любовь в тульском обществе сыскала. С дедом своим Иваном Демидовичем удумали они в родном селе Маслово храм поднять в честь иконы Казанской Божьей Матери. И средства собирают, и проект уже в московской мастерской заказали, в камне. Вскорости, видать, к строительству приступят. Таких Господь жалует, и, поверь, пошлёт вам чудных наследников, которые ещё прославят род Хитрово. Кстати, а что у Демидовых до сих пор деток нет? Вдруг, если что, и тебя твоя Софи не осчастливит. Ха-ха... Это я так, к слову. Не надо тебе с ней такого счастья, ибо одно несчастье выйдет.
- Мог у нас с ней быть ребёнок... Давно. Лет семнадцать назад, когда мы только встретились. Но она уже успела тогда по воле семьи с Демидовым обвенчаться. А мне отец и заикаться запретил про чувства свои, велел карьеру делать через пажескую службу. Вот Софи и растерялась. А матушка её подсуетилась, свезла к какой-то бабке, то ли травнице, то ли колдунье, и та чертовка извела плод. Да так, что не может Софи с тех пор понести...
- Сама тебе о том сказала или слышал от кого?
- Сама. Мы честны друг перед другом.
- Это хорошо... Только с другими людьми помалкивайте.
- Дак, я ж тебе...
- Мне можно. Другим нельзя. Но коли так всё случилось, то нет у тебя будущего с Софьей Алексеевной. Не можешь ты матушку свою Наталью Ивановну без внуков оставить, которые род Хитрово вновь поднять ко двору смогут. У Фёдора, думаю, не выйдет. У него ж всё девки рождаются... Ха-ха... Он всё тщится прощение у императрицы выпросить, но не бывать этому. Уж поверь. Я знаю тех, кто высоко сидит. А ты, коль есть стремление к службе да карьере, разумом живи. Иначе промотать хоть отцовское, хоть то, что Софья тебе от Демидова принесёт, можно запросто. Что легко пришло, то легко и уйдёт. Ну, ладно. Понуждать ни к чему не буду, сам всё для себя решить должен. Но знай, верному решению помощь моя всегда будет.
- А вернёшься ли ты, Иван Иванович, в Россию?
- Все вернёмся. И я, и княжна Дашкова, и многие другие, кто нынче не в милости и гоним... Дай срок, всё изменится. Вот за это и выпьем, дорогой Захар. И ты меняйся с этим миром.
***
- Никита Никитич, я намерена говорить с вами откровенно. Не понимаю, почему вы не даёте мне развода, ведь, вы всё знаете. Я не люблю вас и никогда не любила, подчинилась воле семьи моей. Так отпустите, не мучайте ни себя, ни меня.
- Софья Алексеевна, это никак не возможно. Мы с вами у алтаря стояли. И даже если вы не испытываете ко мне никаких добрых чувств, даже если я противен вам, это ничего не значит для меня. Для меня вообще ничего не значит, если я люблю. По крайней мере, любил все эти годы. Но скоро вы сами убедитесь, что и ваши чувства к князю были напрасны.
- Князь любит меня...
- Нет. И вы прекрасно это знаете. Его влюблённость в вашу молодость и красоту прошла. Мне доподлинно известно, что семья Хитрово готовится к свадьбе князя Захара с девицей Масловой из Тульского уезда, куда он и сам направляется на прокурорскую службу. Остановитесь и вы в своих намерениях изменить хоть что-то. Вы же знаете, что вам не было и не будет ни в чём отказа с моей стороны, несмотря на то, что так и не удосужились родить мне наследника. Поэтому сейчас уже не прошу о вашей любви. Проявите же уважение. А более мне и не надо. В остальном вы совершенно свободны.
- Это вы сделали всё, чтобы разлучить нас с князем, даже вошли в сговор с его матушкой. Это низко...
- Я сделал то с одной лишь целью - не дать расползтись по обществу ненужным слухам. Мне они ни к чему. Да и семье Хитрово тоже. А вы со своим любовником предоставили их достаточно.
- Дайте мне развод. Я намерена уехать в Европу, навсегда.
- Нет. Я уже сказал, что это совершенно невозможно. Вы в нынешней горячности можете наделать совершенно ненужных дел. Поживите спокойно... Я дам вам время. Сейчас вы покинете Петербург и вернётесь в свой дом в Москве, а я останусь здесь, дел много. Потом отправлюсь на Урал. Поговорим по возвращении, если надо будет.
- Почему я не могу остаться в Петербурге?
- Я уже распорядился, чтобы паковали ваши вещи. Завтра и отправитесь. Вас там матушка, должно быть, уже заждалась. Да и Сергей. Я отписал им, чтоб встретили.
- Зачем же вы вызвали меня сюда, в Санкт-Петербург? Чтобы одарить презрением?
- Мне нечего делать в Москве. А вам сейчас вообще нечего делать. Ведь князь съехал от вас. А дорога помогает думать, уж это я знаю. Может, и вы в пути надумаете, кто ваш истинный друг. И знайте, я прощаю вас. Простит ли Господь, спросите в молитве у него сами. Вы же не только мне, но и Ему клялись, принимая венец.
- Вас не касаются мои разговоры с Господом, - Софья перекрестилась, нашёптывая “Спаси и сохрани”. - Но вас касается то, что мне совершенно не на что жить.
- Как? Вы же взяли изрядную сумму в золоте и ассигнациями. Неужели князь так дорог?
- Изволите смеяться? Смейтесь. Только вы обязаны обеспечить жену!
- Жену - да, но не прихоти её любовников.
- Это издевательство! Извольте просто дать мне денег, и я покину Петербург.
- Разумеется, дам. Впрочем, уже передал вашей матушке Пелагее Васильевне, давно, полагая, что именно из-за денег вы и вернётесь рано или поздно из Европы. Если ещё не вручила, то отдаст, непременно. Пять тысяч рублей.
- Всего? Это крайне мало.
- Мало? Вы, ежели хотите, можете на эти деньги купить дом или усадьбу в Подмосковье для летнего отдыха, и ещё останется на прислугу, скот и прочее... Помнится, вы как-то восторгались летней усадьбой графа Карла Ефимовича Сиверса. Помните? Вы сопровождали меня туда, когда мы с графом обсуждали дела его бумажной фабрики в Красном селе, потребовавшей железа. Под Москвой вы найдёте себе не хуже. А может, вы желаете приобрести на моих заводах крупную партию металла и выставить на московской бирже? Думаю, доход будет не малый. Есть ещё масса приложений для сих денег. А если вы ничего этого не желаете, то год роскоши в свете вам обеспечен. И не беспокойтесь, про ваш день рождения и прочие праздники я не забуду... Ступайте уже с Богом, Софья Алексеевна. Я хотел бы видеть вас подле себя всё время, но вы сами не даёте мне такой возможности. Поезжайте, так всем спокойнее будет. Возможно, мысли ваши со временем изменятся...
- Как они могут измениться, если ваша скаредность любого доведёт до безумия.
- Да, деньги мои не всегда честны, не скрываю. Но вы же не об этом? Вам же на это всё равно. И вы не можете упрекнуть меня в скупости в отношении вас. Вслед за подаренным домом и людьми вы истребовали ещё 65000 рублей дабы приобрести у действительного камер-юнкера Степана Лопухина пятнадцать деревень в Гуслицкой волости, где одних только мужиков чуть ли не полторы тыщи душ. Доход от них не малый. Что же вы ещё желаете?
- Дом в Петербурге.
- Нет. Помимо имеющегося дома, я строю вам ещё усадьбу в Москве и передам на ваше имя, дайте только шанс надеяться на изменение мыслей своих.
- Не знаю... А что за усадьба?
- Выкупил на Новой Басманной место у графа Головина, убрал старые деревянные постройки. Вместо них будет ансамбль - дом о трёх этажах, два флигеля, ну, и прочее. Лучше многих.
- Не забудьте потом, что пообещали... И я обещаю подумать...
Глава шестая
Софья
Домой, домой... Нет, пожалуй, сначала на вокзал, на электричку. Отчего-то вдруг так захотелось постоять в тишине церкви, поговорить мысленно с Божьей Матерью, пожаловаться, посоветоваться. Ей можно всё доверить. Слишком близких подруг для этого не заимела. А какие-либо тренинги личностного роста или духовные практики вообще считала дурдомом, где с бедных, отчаявшихся женщин выжимают последние средства и моральные силы, так что после процветающего там словесного блуда впору только руки на себя наложить. Есть проблема - решай сама.
Остановиться и оглянуться вокруг ей помогала небольшая слободская церковь под облаками. Она любила смотреть на неё именно с реки, снизу вверх, когда позолоченные купола плыли в облаках, да - не облака плыли, а именно купола с крестами... В это время она часто вспоминала ещё один храм - в Сокольском монастыре, в горах Болгарии, где побывала ещё с родителями в юности. Он произвёл на неё сильное впечатление, когда, войдя в монастырские ворота, прямо перед собой она увидела большие купола, а за ними - необъятный простор, сколько может охватить взор, и никакого храма... Одни золотые купола с крестами! Оказалось, что сам храм внизу, на горном уступе, к нему надо спуститься по крутой лестнице. Так разрешали строить при турецком владычестве: христианские святыни не могли быть выше турецкого всадника на коне.
Софья стояла и нашёптывала, просила у Божьей Матери заступничества, ведь она ничего крамольного не делала, когда говорила со своими ребятами о далёких Никите и Софье, о любви, о семье, жене и муже. Ведь, дети у неё уже большие и сами задаются всеми этими вопросами. Так почему мы - взрослые боимся их?
Наговорившись, она поставила свечу за здравие своих детей и попросила у небес разума для них, чтобы могли видеть плохое и хорошее.
Выйдя из церкви, она трижды перекрестилась и направилась к высокому скалистому берегу, где стояла скамья. Здесь так же, как в Болгарии, открывалась прекрасная перспектива - с виляющей мимо деревни и лесов рекой, одинокими низкорослыми соснами на отвесных каменистых берегах, древними, поросшими зеленью горными грядами, которые сейчас - осенью были похожи на разноцветные стекляшки в детском калейдоскопе, только большие - жёлтые, изумрудные, бурые...
- Здравствуйте, - услышала она тихий, но уверенный голос за спиной. Голос достаточно молодой, явно не здешнего батюшки. Она обернулась, продолжая сидеть на скамье. Нет, оказывается, батюшка, только не тот, не прежний.
- Здравствуйте, - ответила она.
- Извините, если побеспокоил.
- Нет, нет, ни сколько.
- Знаете ли, я тоже люблю посидеть здесь перед стоянием на службе. Скоро вечерняя начнётся. Для удобства прихожан мы её немного сдвинули - на восемнадцать часов. Останетесь? Вы же уже были в храме, я заметил...
- Нет, мне пора на электричку.
- Это не проблема. Оставайтесь, служба нынче простая, не долгая - с час, а потом я вас до города довезу.
- Не удобно как-то...
- Очень даже удобно. Вы же времени потратите не меньше.
- Ну, если это вас никак не обременит... Я согласна.
- Вот и славно. Меня отец Алексей зовут.
- Очень приятно. Моего отца тоже Алексеем звали, рано ушёл из жизни. Мы с мамой остались, но она живёт далеко, в небольшом городке... В общем, меня зовут Софья.
- Пойдёмте, Софья. Скоро служба.
Отец Алексей оказался обыкновенным молодым человеком. Ну, не молодым - молодым, а примерно её возраста, она не уточняла. Они болтали о чём угодно, в том числе и о её любимой истории, но это так - вскользь, а больше о мелочах жизни, политике, музыке, да - и оказалось, оба предпочитают джаз, который как раз и звучал всю дорогу в машине.
Рассказывая, по просьбе Софьи, о себе, Алексей был не особо многословен, сообщил лишь, что направлен в этот приход из Луганской области и сменил отца Василия, который перевёлся в архиерейское подворье в областном центре. И приход, и природа, и люди ему очень понравились, хотя все какие-то более суровые что ли, или нет, скорее - сдержанные, голосить на улице как южане уж точно не будут.
В городе он предложил подвезти до места, которое она укажет, но Софья отказалась, так как дом Алексея, как выяснилось, по пути был ближе, чем её, а ей самой хотелось ещё и прогуляться.
Старые дома - середины прошлого века, старый двор, правда, с новыми детскими качелями, напомнили ей далёкое прошлое, где осталась мама.
Вышли. Отец Алексей нежно пожал протянутую Софьей руку. И в это время раздалось:
- Папа!
К ним бежала, спрыгнув с качели, русая симпатичная девчонка лет 11-12, не больше.
- Привет, дочь моя. Познакомься, это Софья Алексеевна, она учительница, преподаёт историю. А это - Наташа, - Алексей взглянул на Софью, пытаясь разглядеть в её лице эмоции. И Софья это сразу поняла.
- Здравствуйте, - проговорила девочка и также, как отец, испытующе взглянула на женщину, которая приехала с отцом.
“С чего бы это?”, - подумала Соня, а вслух с улыбкой произнесла:
- Рада знакомству, Наташа. Какой у меня сегодня богатый на знакомства день получился. Однако - пора по домам, осень - рано смеркается. Наташу мама не потеряла?
- Нет, - спокойно ответил Алексей. - У нас нет мамы, наша мама погибла.
И мгновения не прошло, как он это проговорил, а Наташа уже шла к своему подъезду, не попрощавшись.
- Извините, я не хотела... я не знала... вы умолчали...
- Ничего, сейчас уже ничего... Хотя для Наташи любой разговор о маме по-прежнему тяжёл, не смотря на то, что она ведь маму практически не помнит, ей было три с небольшим, когда она погибла при обстреле. Ладно, я пойду. Всего вам доброго, Софья. И знаете, приходите к нам, если пожелаете. Вот этот дом, квартира 17. Или приезжайте в храм, как обычно. Я буду очень рад.
- Да, обязательно... До свидания.
Пока шла до дома всё думала об Алексее и Наташе. Выходит, что он без жены, а она без мамы остались лет восемь назад. А девочка родилась, когда нацики лупили по ним из всех орудий! Она и мира толком не знает. А мы войны толком не знаем. Страна теперь одна, а мы такие разные. Теперь понятно, почему они так смотрели на мою реакцию, когда я знакомилась с девочкой: не обижу ли - хоть взглядом, хоть словом. А она прехорошенькая и по глазам видно - думающая. В папу. А может, и в маму. Я же не знаю совсем ничего. Не ляпнуть бы что-то при встрече. При встрече? Впрочем, почему бы нет...
Отключилась от дум о новых знакомых только тогда, когда дома открыла ноутбук, чтобы снова погрузиться в далёкую эпоху, где она жила чужой жизнью. Писалось ей легко, потому что вся картина как-то враз вырисовалась в голове, ведь, многое было похоже на то, что с ней самой происходит. Даже этот педсовет - чем не совестный суд? Софья Демидова ещё легко отделалась, если судить по тексту двадцатого тома полного собрания Законов Российской империи, который она только что осилила: сложновата вязь старорусского канцелярского языка, где через слово низкопоклонство в адрес императрицы - “...последовали мы, Всемилостивейшая Государыня! несравненному Вашего Императорского Величества в новоизданном учреждении, 26 главы 400 & предписанию, увещевали и убеждали тяжущихся...”.
Её тоже, наверное, будут на педсовете увещевать и убеждать...
Никита
В мае 1771 года Никита был уже в Екатеринбурге. Он не намеревался сидеть здесь несколько дней, а потому заранее направил письмо на Васильево-Шайтанский завод о дате своего прибытия, с тем чтобы Ефим Ширяев прибыл на разговор вовремя. Тот сам давно просил об этом.
Несмотря на то, что Демидов продал братьям завод в равных долях, Ефим хозяйничал на Урале безраздельно, а Сергей занимался сбытом металла в Москве. Обоих это устраивало.
Старший - Ефим Алексеевич был смел и горяч в делах, нрав имел необузданный, и обе столицы с их чопорными нравами его тяготили, как и семейная жизнь, которой он поздно обзавёлся по причине нужды в средствах. Взял не плохое приданое за Марфой Фёдоровной - дочерью знатного купца Фёдора Фёдоровича из рода Осокиных. Быстро народил с ней двух дочерей. Да и уехал на Урал, как только Демидов отписал Ширяевым завод. Теперь, не нуждаясь в деньгах, Ефим совсем потерял поводья, а стало быть и стыд - девок к нему в господский дом возили и из деревень, и из Екатеринбурга. До больших дел был охоч, да не шибко умён, а потому на заводе правил батогом, окованным железом, который таскал с собой постоянно. Непокорных сёк ещё и розгами, ежели мужики. А баб загонял в клеть, утыканную острыми прутьями - рогатками, так чтобы и присесть не могли. Демидов тоже не ангел, но на показ свои экзекуции не выставлял, а Ефим не стеснялся, напротив - прямо принародно норовил унизить, да побольнее, до полусмерти.
Младший - Сергей Алексеевич тоже умом не блистал, но и не рвался прыть в делах казать, любил тихую уютную жизнь, чтобы шёлковый халат и кофей по утрам, весёлые, не заумные разговоры по вечерам в приличном обществе московских знакомых, а лучше на каком-нибудь празднике или на балу, чтобы с музыкой и богатым застольем. Раньше он мечтал о выгодной партии с молоденькой девицей из купеческой семьи, а сейчас многие московские невесты сами мечтали о его расположении, но... Сергей Алексеевич жил смиренно со своей экономкой - небогатой дворянкой Ольгой Герасимовной Краевой, чей муж - майор драгунского полка погиб в Польше. Ольга Герасимовна исправно вела его домашнее хозяйство, знала все траты, вплоть до медной полушки.
...Сейчас Демидов, ожидая Ефима, сидел в кабаке “Разгуляйская фартина”, что в Банной слободе, ел неторопливо щи с расстегаями и говорил с верным Ухну, который примчался из Кыштыма встретить хозяина, чтобы следовать рядом, аки верный пёс.
- Значится, Кыштым опосля... Касли идём... - повторил за хозяином по своему Ухну.
- Да. Как там Екатерина Никифоровна? Всё ли тихо?
- Всё тихо... Хозяйка хорошо, красивый... однако грустный...
- Грустная? Отчего же?
- Один совсем человек...
- Да, одному всегда грустно. Я там остановлюсь, а ты мне Августа Карловича из Кыштыма привезёшь. Дело есть...
- Ухну понял, хозяин...
В это время почти от самого входа в кабак раздался зычный голос:
- Конечно, он в “Разгуляе”, где ж ему ещё быть-то... Я так извозчику и сказал: “Смотри на Отрясиху не сверни, в тамошнем кабаке “Отряси-Нога” только ваше собачье отродье гуляет”... Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой Никита Никитич! - Ширяев полез обниматься и целоваться, и Демидов нехотя поднялся из-за стола.
- Здравствуй, Ефим Алексеевич... Присаживайся, откушаем за компанию... Ухну, пойди, готовь лошадей.
- Эй, половой! - Гаркнул Ширяев.
Тут же от буфета подбежал мальчик в белых штанах и рубахе на выпуск, подпоясанной цветастым шнурком с кистями, за который был заткнут бумажник. Лицо его было радостно и услужливо, словно, он встретил родного человека, который печётся о счастье его:
- Чего изволите, Ефим Алексеевич!
- Вина хлебного, лучшего, да побыстрее!
- Сию минуту! В лучшем виде для вас, Ефим Алексеевич!
- Да закуски самой лучшей не забудь! Да целовальник-то здесь ли?
- Да, Порфирий Никодимыч у себя-с...
- Дак, доложи кто у него здеся! Пусть сам потчует!
- Сию минуту...
Отдав распоряжения, Ефим бухнулся на скамью, обитую звериными шкурами.
- Рад, очень рад видеть тебя, дорогой Никита Никитич! И от Сергея обо всём наслышан... Ты уж не серчай на семейство наше из-за бабы глупой. Будь моя воля, высек бы и в монастырь определил! Стерва, а не сестра родная! Ни одной доброй бабы нет на свете, все - стервы!
- Ты поэтому так с ними?
- А по-другому нельзя! Я их всяких повидал. Чуть дольше при себе подержишь, чуть больше приласкаешь - всё, у неё в голове вместо горницы - курятник, всё выклюет из башки твоей, до последнего зёрнышка. Ты не понял ли ещё? Жаль... Жаль мне тебя, Никита Никитич, а ведь, ты мне дороже Соньки, уж поверь...
- Оставь это мне, Ефим Алексеевич. Лучше сказывай, о чём говорить хотел.
- Помощи просить... А, вот и вино!
Вместе с половым, который нёс на подносе вино и закуску, к гостям подскочил низенький и плотный, как шарик, мужичок с окладистой бородой, в кафтане из толстого сукна и широких штанах, заправленных в сапоги.
- Добро пожаловать, Ефим Алексеевич! Рад вновь видеть, ваше благородие! - затараторил он.
- А, Порфирий... Что ли не признал Никиту Никитича Демидова?
- Как барина не признать! Не смел подойти без нужды...
- Дурень! Кому половых шлёшь?
- Виноват... Что стоишь? Ставь всё на стол, да бегай шибче, чтоб их благородие не ждали! - заорал он на полового.
- Ладно... - Уже миролюбиво заговорил Ширяев. - Вечером ещё заеду, да не один... Ха-ха...
- Мы вам, батюшка, всегда рады, ждать будем-с непременно...
- Ступай уже...
- Я, как посмотрю, ты, Ефим Алексеевич, здесь завсегдатай. На вечер ещё одну встречу наладил? - заметил Демидов.
- Да неее, - Ефим вальяжно раскинулся на лавке, нога на ногу. - Зазноба у меня объявилась...
- Известная или новая?
- Новая... Екатерина Фадеева Иванова, семнадцать годков... Ох, хороша девка! Из простых, но така ладная да ушлая. Не то что тебе какая купеческая али дворянская квашня...
- Ну, гуляй, гуляй... А сейчас говори о деле.
- Вот и говорю, что помочь мне надо. Посуди, завод-то наш посессионный, земля и леса казённые, не мои, стало быть. Чуть что не додал али с качеством намудрили, тут же проверяющие прискакали. И больше сверх заказа не дают без ихнего решения выдать. Даже лес рублю под надзором горного начальства! Да доколе же можно! Подмогни, подскажи, как с посессионного тягла уйти. Ведь, просто так я на них плюнуть не могу, как ты. Знаю же, что ещё в 1762 годе запретила тебе Берг-коллегия три завода заводить, чтоб земли Мосоловым вернуть. И что? Чёрта-с-два ты им что вернул, хоть и не строишь. И никто ничего тебе сделать не может. И остальные заводы у тебя все свои. Может, в Петербурге что кому дать надо, дак, ты только намекни!
- Погоди ты... Дать! Дашь - возьмут, да только дело может и не выгореть, это у них там запросто. Я подумаю.
- Подумай, подумай, отец родной. А то Марфин дядя - Игнатий Осокин подбирается: ты, мол, Ефим, ежели чего туго будет, дак, обращайся... У него же свой Бемыжский завод, медь плавит. Но ему дай палец - по локоть откусит.
- Слыхал, но не знаком. Ладно, поговорю в Петербурге с кем надо и дам знать, - Никита поднялся. - Прощай пока, Ефим Алексеевич. Дела...
- Как же, как же... Прощай, Никита Никитич. Ты уж не обижайся на Ширяевых и не обижай, если что.
- Вот ещё выдумал, - пробормотал Демидов и, уходя, бросил на стол рубль серебром.
- Да за что же им целковый, - выдохнул Ефим. - Телёнка что ли съел?
Он поднял рубль со стола и сунул в карман, а взамен вынул бумажную ассигнацию того же достоинства:
- Вот так-то лучше... Коль не жалко...
***
Никита подъезжал к Вознесенскому в душевном волнении. Как его встретит Екатерина Никифоровна? Катя... Он в последнее время часто думал о ней, вспоминал все встречи и даже домысливал что-то, чего потом сам стыдился, ибо перед глазами рано или поздно неизбежно вставала Софья - по прежнему красивая, обворожительная. И он начинал себя уговаривать: что происходит, зачем, для чего лезет в голову эта обычная барышня из синарской глубинки? Ведь, никакого сравнения с его Софьей. Это как роза и полевой колокольчик. Да, молода, свежа и нежна - хоть в голосе, хоть в манерах. Открыта душой, но при этом никто не смел воспользоваться этой открытостью, так как всё говорило, что кроется за сим сильная и цельная натура - поди, подступись. И если поставь их рядом - двух этих дам, что будоражили ум Демидова, не скажешь однозначно, у кого внутри стержень твёрже.
И вот он уже на пороге клеопинского дома, слегка обветшавшего без мужского пригляда. Почему же она не выбегает навстречу, как прежде? Нет, вот появилась. Спокойная и тихая... Повзрослела. Глаза... Что такое, почему там блестят слёзы?
- Здравствуйте, Никита Никитич. Милости прошу, проходите, проходите...
- Здравствуйте, милая Екатерина Никифоровна. Что случилось, почему печаль в ваших глазах?
- Батюшка скончался.
- Как?! Когда?!
- В прошлом месяце. Брат Григорий отписал. Папенька в последнее время жил в его имении Котлован в Тверской губернии. На тамошнем Липенском погосте и погребён. Григорий Никифорович сообщает, что непременно поставит там в память об отце церковь во имя Воскресения Христова, чтобы как здесь.
- Царствие небесное, упокой его душу, Господи, - перекрестился Никита. - Как же вы теперь? Ведь, совсем одна...
- Не знаю пока... Никуда не хочу уезжать...
- И не надо. Ей Богу, не стоит уезжать. А если брат ваш Григорий Никифорович решит продать имение в Воскресенском, так я его с удовольствием выкуплю и вам же передам.
- Как? Почему? Это решительно невозможно... Да и брат не намерен пока что-либо продавать.
- Простите, милая Екатерина Никифоровна, если слово не то сказал.
- Что вы, Никита Никитич, я чувствую, вы всё говорите из самых лучших побуждений. Да что же мы стоим? Вы же с дороги. Обедать... Обедать.
Никите было нестерпимо жаль видеть скорбную фигуру и печальное лицо Катерины. Хотелось отбросить все сомнения и взять её за хрупкие плечи, прижать к себе, обнять посильнее и так стоять сколь угодно долго, до тех пор пока она не поднимет голову и не посмотрит на него своими большими ясными глазами, в уголках которых мелькнёт лучик тёплого света, как тот, что солнце пробивает сквозь грозовые облака, и становится ясно, что непогода покатилась далеко-далеко за горизонт.
За обедом он испросил разрешения у Кати остаться в имении на несколько дней, и она, конечно, не возражала, более того - была рада. А потом он, наконец, вспомнил, что приехал с подарком, который в этот раз берёг больше, чем важные бумаги и деньги.
- Катерина Никифоровна, я от печальных новостей совсем забыл... Я же вам привёз книгу. Да, рискнул приобрести для вас то, что уже второй раз издают в Петербурге и читают во всех домах с большим интересом. Сейчас же непременно принесу, - и он вышел в отведённые ему покои, чтобы через минуту положить перед Катей томик с романом Даниэля Дефо “Жизнь и приключения Робинзона Круза”.
- Вот... В переводе господина Трусова. Яков Иванович - большой умница, владеет несколькими языками и служит переводчиком в Коллегии иностранных дел. Имел счастье познакомиться с ним, он мне помогал с иностранными контрактами. Взял для вас вот эту книжицу, а будучи у него в гостях, видел совершенно замечательные издания в его переводе - и Жоржа-Луи Леклерка - графа де Бюффона, и Вольтера, и каких-то итальянцев. Знать бы, что вам мило, я бы непременно доставил, памятуя о наших прежних разговорах.
- Никита Никитич... - только и выдохнула Катя. - Никита Никитич... Вы волшебник. Взмахнули рукой и доставили мне невозможную радость... Никита Никитич...
По всему было видно, что Катерина была готова броситься ему на шею, как та юная Катенька, с которой он увиделся в этих местах много лет назад. Смутились оба.
- Я, наверное, отдохну с вашего позволения, Катя... Катерина Никифоровна...
- Да, да... Я буду ждать вас к ужину... Или прогуляемся в саду... Извините, я соскучилась по обществу...
- Конечно. Я весь в вашем распоряжении. Буду счастлив составить вам компанию, только скажите...
Демидов, прежде чем провалиться в дневной сладкий сон после утомительной дороги, лежал на мягкой кушетке, слушая щебетание птиц за окном и размышляя о нынешней встрече с Катей: “Она за всё время ни словом не обмолвилась о замужестве, не выказала вообще ни какого чувства ни о краткой совместной жизни, ни о скорой гибели Михаила Брандта. От того, что я не интересовался, или она сама не хочет со мной говорить об этом? Я же помню её прежнее расположение ко мне, её неохоту говорить о намерениях отца выдать её замуж за этого офицера. Изменились ли её взгляды за эти годы? Нет, это невозможно, она не из тех барышень, что меняют свои взгляды, как ветер над Невой или вот эта уральская погода - только деревья расцвели и на тебе - снег выпал. Ладно, не стоит торопить события, надо оглядеться... Господи, как же хорошо здесь, в этом уютном доме, где знаешь, что за стенкой по комнатам тихо бродит человек, о котором даже мысли так сладостны, что забываешь... да, забываешь... обо всём...”.
Он проснулся от тихого стука в дверь. Прислуга? Нет, она:
- Простите, Никита Никитич, не желаете ли отужинать? - Послышалось с той стороны.
Демидов быстро поднялся, сунул ноги в мюли, поправил халат, в котором, не раздеваясь, прилёг на кушетку, и поспешил отворить дверь.
- Прошу вас, милая Катерина Никифоровна.
- Простите ещё раз за беспокойство, - проговорила хозяйка. - Ужин... И я уже скучаю по вам, коль вы здесь... Столько мыслей, столько сказать хочется... Я начала читать вашу книгу...
- Господи... Стою слушаю вас и понимаю, как я счастлив, что это всё сейчас происходит со мной... Проснуться и видеть вас, слушать вас... Катя...
Никита сам не понял, откуда взялись эти слова и эта смелость сказать их. Он подошёл ближе к Катерине, настолько близко, что та, кажется, отшатнулась. Но нет, она лишь слегка наклонилась своим гибким станом и закрыла глаза. Никита одной рукой подхватил её за талию, второй нежно обвил хрупкие плечи и, прежде чем поцеловать, заметил, как зарделось милое лицо молодой женщины, ставшее для него с некоторых пор каким-то наваждением. Катя сразу вся обмякла в его руках, а потом с жаром обхватила целующего её Никиту и уже сама целовала его, нашёптывая:
- Я ждала, я долгие годы ждала... я завидовала Софье Алексеевне, хотела быть вместо неё... я видела, что и вы ко мне неравнодушны, я чувствовала... я ещё девочкой это чувствовала... мне всего десять было, а я уже вас любила... я чувствовала...
Никита молчал, но её слова распаляли его ещё сильнее, он уже не мог остановить своих чувств и желаний.
***
Из Екатеринбурга приходили не радостные вести: то там, то тут на заводах вспыхивали бунты. Говорил о волнениях и инженер Гётце, который приезжал на несколько дней в Воскресенское в сопровождении Ухну. Зачинщики, докладывал Август Карлович, - приписные крестьяне, которые обязаны были отработать на заводе положенное время, а потом вернуться домой и заниматься сельским хозяйством. Но у многих деревни находились и за десятки, и за сотни вёрст, так что не наездишься. Приходилось перерабатывать лишнего, за год набегало почти по полгода. А заработок - от шести до восьми копеек за смену, которая длилась по 12-14 часов. И даже на это особо бы не роптали, если бы не штрафы, побои, а порой откровенное издевательство, на которое совершенно некуда жаловаться. В итоге многие подавались в бега, сбивались в разбойничьи ватаги, грабили по дорогам и рекам. Случались и убийства. Вот и последняя бумага из Екатеринбурга от начальника Главного правления Сибирских и Казанских заводов Василия Фёдоровича Бибикова предупреждала: в округе объявилась дерзкая банда под водительством некоего беглого крепостного из села Новое Усолье Соликамского уезда Андрея Степанова Плотникова, коего в народе нарекли атаманом Рыжанко.
Всё это крайне беспокоило Демидова, в голове постоянно сидела мысль - поскорее уехать, хоть в Москву, хоть в Петербург. Конечно, с Катериной Никифоровной. Ей тоже здесь оставаться небезопасно. Да и не желал Никита Никитич расставаться с ней, никак не хотел после того, как открылись они друг другу, и жизнь заиграла для него доселе неведомыми красками. Ведь прежде он любил, но его никогда не любили. А тут... Что за чудо эта Катя-Катерина!
Но Екатерина Никифоровна не желала и слышать об отъезде из отчего дома. В конце концов, она обещала брату приглядывать за усадьбой и, случай чего, немедля сообщить ему в Тверь.
Канцелярский чиновник в сопровождении двух солдат горнозаводского полка прибыл с пакетом ближе к вечеру. Катерина Никифоровна пригласила его в дом и предложила отобедать с дороги, но тот откланялся, сославшись на занятость:
- Благодарю, сударыня! Июньский день позволяет двигаться дальше. Мне бы только Никиту Никитича повидать.
- Здравствуйте! - Проговорил Демидов, входя в зал. - Что за оказия?
- От Василия Фёдоровича. Он пожелал лично вас уведомить о событиях, вас касаемых.
- Меня?
- Да-с... - И чиновник протянул Демидову пакет. - А мне пора. Желаю здравствовать.
Когда гости съехали со двора, встревоженные этим внезапным визитом Никита и Катя вскрыли конверт.
- Присядь, милая, я прочту.
В делах его давно невозможно было склонить к робости или каким сантиментам, но сейчас рука его задрожала, и от того голос был тих и нетороплив:
“Милостивый государь мой, Никита Никитич! Через сие вам доношу: сего июня с 8-го против 9-го числа в ночное время разбойники несчастным случаем напали на дом братца вашей супруги Ефима Алексеевича и захватили его в покоях, наконец всего того, выведя его злодеи на двор, из ружей застрелили. Тело погребено сего месяца 11 числа. Вместе с ним застрелили слугу Алексея Иванова Кублинскаго. Разбойников сих и главного злодея по кличке Рыжанко изловила сего месяца 23 числа воинская команда под началом прапорщика Кукарина в 15 верстах от Верхне-Шайтанского завода. Братцу вашей супруги Сергею Ефимовичу донесение отправлено мной установленным порядком фельдъегерской почтой”.
Никита бессильно опустил руку с письмом на колени и проговорил:
- Проклятое место. Прав был батюшка.
Осознание этого сковало его, и Бог весть, сколь бы он так просидел в задумчивости, если бы не услышал лёгкий шелест платья, глухой вздох и звук падающего тела.
- Катя! Катя, что с вами!? - Никита склонился над ней, а потом крикнул в сторону прихожей: - Эй, кто там!?
На крик прибежала горничная и, увидев хозяйку на полу, запричитала, закусив подол передника.
- За лекарем беги! Чего стоишь?
Затем он схватил со стола графин с водой, обмакнул в него руку и брызнул на лицо Катерины. Та открыла глаза.
- Господи, как вы меня напугали... Что с вами?
- Что-то голова закружилась, дурно стало от этих вестей, должно быть...
Никита помог ей подняться и вернуться в кресло.
- Я велел доктора позвать, сейчас всё будет хорошо, милая моя Катя...
Лекарь, проживавший в доме при церкви Вознесения Христова, прибыл довольно скоро. Он попросил Екатерину Никифоровну пройти в её покои, а остальных удалиться.
Никита вернулся к мыслям об убийстве Ширяева. А что, если и его? Вот приедет он в Касли или Кыштым, а там... Хватит испытывать судьбу, надо возвращаться, на Урале стало крайне неспокойно. Наверное, и Катерина, пережив шок от новостей из Васильево-Шайтанского завода, более не станет возражать. А вот и лекарь. Быстро однако... Демидов пошёл ему навстречу.
- Что скажете, любезный?
- Всё хорошо. Известия ваши, конечно, её напугали, но сейчас всё хорошо... Просто небольшое недомогание на фоне беременности. Ничего, полежит, отдохнёт... А так - всё хорошо.
- Беременности?
- Да, с дамами это бывает, милостивый государь Никита Никитич.
Сказанное старым лекарем произвело на Демидова ещё более сильное впечатление, чем письмо из Екатеринбурга. Так значит, Катя... Так значит, он... Не может быть! Впрочем, почему не может? Очень даже может. Катерина же не жалуется на болезни, как Софья. Софья... Боже, он совсем потерял здесь голову! Что же будет?
Всё это промелькнуло у него в голове пока он провожал лекаря до веранды и совал тому ассигнацию, не понимая какого она достоинства и совсем не слыша в ответ:
- Премного благодарен, премного благодарен...
Потом он остановился, постоял какое-то время, как вкопанный, и направился в людскую, а не доходя, позвал:
- Ухну!
- Здесь, хозяин, - выскочил ему навстречу верный слуга.
- Вот что... Поезжай в Кыштым и срочно привези сюда Гётце. Срочно!
***
Катерина, всё ещё бледная, вышла из своих покоев к вечернему чаю. Июльское солнце висело ещё над деревьями сада и сквозь окна роняло свет на ту часть зала, где она появилась, - такая хрупкая, нежная, что Демидов невольно соскочил со стула и через пару шагов обхватил её своими большими и сильными руками.
- Катя... Как я испугался за вас. Нет, не то... Как я рад. Да, я рад... Неужели у нас будет ребёнок?
- Вы рады?
- Несомненно!
- Но вы даже ни разу не сказали, что любите меня.
- Разве? Разве я не говорил этого? Мне казалось, что всё говорит об этом. Впрочем, я прямо сейчас говорю, что я люблю вас, Катя!
- Господи! Вы сняли камень с моей души, Никита Никитич. Я всё мучилась - как же можно рожать от человека, который тебя не любит? Мало ли что я люблю... Но дитя, это же плод любви двух человек. Не так ли?
- О чём вы говорите, что происходит в вашей прелестной голове? Конечно, я люблю вас. Вы всегда мне нравились. А сейчас... Я уж и не надеялся, что когда-нибудь стану отцом. Однако нам многое теперь предстоит обдумать...
- Мы не можем быть вместе?
- От чего же... Но не сейчас. Однако будем, обязательно будем. Вы мне верите?
- Да, да... А что же сейчас?
- Давайте пить чай, Катя... Мне надо о многом подумать.
Чаёвничали молча. Затем также молча он поцеловал Катерину и пошёл бродить по затухающему, как день, саду в одиночестве. Ему надо было срочно переговорить с Августом Карловичем, без этого разговора мысли Никиты не видели просвета.
Инженер в сопровождении Ухну прибыл к вечеру следующего дня. Никита был в удивлении:
- Здравствуйте, Август Карлович! Вас не замучил своей ездой этот наследник манси? Ухну, ты и ночью лошадь гнал? Туда да сюда - двести вёрст с гаком, а ты ж только вчера опосля обеда выехал!
- Хозяин сказал - срочно... Ухну инженер передал...
- Отдыхай... Заслужил. А нам с Августом Карловичем о многом поговорить надо. Пройдёмте ко мне, там никто не помешает.
В тот вечер ужинали позднее обычного. Катерине доложили, что к Никите Никитичу приехал гость, с которым они уединились в его покоях. Она уже отошла от вчерашнего недуга, улыбалась и просто была хороша собой. Такой её и увидели мужчины, вышедшие наконец в зал.
- Август Карлович, как я рада вновь видеть вас в своём доме.
- Здравствуйте, дорогая Екатерина Никифоровна, - Гётце приблизился к ней и поцеловал руку. - Быть в вашем доме - это счастье, которого мне так не достаёт. Мой дом, к сожалению, далеко, и мне редко удаётся видеться с женой и сыном.
- Проходите, проходите... Давайте уже ужинать. Никита Никитич, наверное, вам с дороги даже чаю не предложил?
- Это не главное... Благодарю, сударыня, за приглашение разделить с вами трапезу.
За ужином Катерина поинтересовалась:
- Август Карлович, а вы прежде не говорили мне о семье. Вижу, вы скучаете по ней. Удовлетворите моё любопытство - чем они занимаются, сколько сыну лет...
- О, они простые люди... Мою жену зовут фрау Эльза, у неё небольшая пекарня и лавка прямо в доме, а сын Клаус после окончания кадетской академии строит мосты. Он ваш ровесник, сударыня. И будь здесь, вы, возможно, подружились бы...
- Да, разумеется... И возможно, ещё когда-нибудь подружимся, мне порой так хочется в Европу. Я там не была...
- Катя, я как раз хотел с вами об этом поговорить, - вступил в разговор Демидов. - Но не за ужином... Давайте прогуляемся позднее по саду.
- Вы желаете поговорить о Европе? Вы, возможно, собираетесь туда?
- Не сейчас, милая Катя, не сейчас...
Солнце уже садилось за деревья, когда они двинулись неспеша садовой тропинкой к небольшой речушке, на берегу которой стояла деревянная ротонда. Преодолев три хлипкие ступеньки, они поднялись на круглый постамент. Катя, положив руки в кружевных перчатках на перила, устремила свой взор вдаль, где за речкой начиналось поле, за полем - густой лес. Её нравилось приходить сюда в любое время года. И какой бы ни была картина, открывавшаяся с ротонды, всё увиденное отзывалось любовью в её сердце. Никита же привалился спиной к фигурной балясине, уходящей под купол ротонда, словно, искал опоры для трудного разговора.
- Катя, милая моя Катя... прошу вас, не перебивайте меня... нам надо принять не простое решение. Да, в данном случае не мне, а нам. Сам бы я всё решил проще, одним махом, но я хочу, чтобы то, что касается нас обоих, было решено вместе... Думаю, вы прекрасно понимаете, что рождение ребёнка вне брака повлечёт за собой серьёзные проблемы и для вас, и для дитя. Мораль общества сочтёт это позором, вы станете объектом сплетен, ваша репутация будет разорвана в клочья... После всего этого вы проклянёте меня, но уже никогда не заключите выгодного брака. А что уготовано для ребёнка? Он не получит мою фамилию и не унаследует ничего! Впрочем, о чём это я? Какое наследство? Он вообще не станет нашим ребёнком, он будет государственным! Господи, прости меня... Что скажет церковь? Да, я смогу огородить вас от телесных наказаний, но они могут подвергнуть вас допросу и отобрать поручную запись, вам веры не будет... Малыша, скорее всего, отправят на воспитание в чужую семью. В монастырь или воспитательный дом я, конечно, не позволю, всё сделаю тайно, смогу... Но боюсь, что какого-либо шантажа не избежать, негодяев, сами знаете, превеликое множество. А ваша семья, братья? Что они скажут...
- Никита Никитич, не мучайте меня... Скажите же, что вы надумали, коли способны всё решать одним махом. Только не бросайте меня...
- Нет, нет... Катя, милая... Я вас ни за что не оставлю, - Никита резко развернулся и обнял девушку, которая, казалось, сейчас опять упадёт в обморок, как день назад. - Вам надо отправиться в Европу. Вас будет сопровождать Август Карлович, я уже обо всём с ним договорился.
- Разве там иначе смотрят на женщину в моём положении? Да и родись ребёнок даже там, я не смогу никогда въехать с ним в Россию. Или мне надо после рождения отказаться от него и вернуться сюда, как ни в чём не бывало? Я этого никогда не сделаю!
- Катя, вы вступите в брак с сыном Гётце.
- Как?
- Да, и об этом я уже тоже договорился с Августом Карловичем. Я обеспечу и вас, и его семью. Так я буду уверен, что у вас и моего дитя всё хорошо. И никаких наветов, которые бы не позволили вам вернуться в Россию вместе с ребёнком, как только вы пожелаете. А если изменится моя ситуация, мы сможем быть вместе.
- Никита Никитич, я же совсем не знаю этого Клауса, не знаю этой страны, вообще ничего не знаю... Вы отказываетесь от меня?
- Никогда, слышите, никогда я не откажусь от вас, вы же носите моего ребёнка!
- Давайте вернёмся в дом, я устала...
- Да, конечно, - Никита поцеловал ей руку. - Только нам не следует затягивать с отъездом. Дальняя дорога потребует от вас немало сил.
***
В Петербурге они расстались. Последнюю ночь в номерах Демутов трактира на Мойке говорили мало, но в жарких объятьях и бесконечных поцелуях оба и без слов не могли скрыть того, что чувствовали - впереди расставание, возможно, навсегда. Единственная нить, которая хоть как-то будет их соединять - Август Карлович, хотя тот и сам жаловался на то, что семья и родина стираются в его памяти с годами.
Вернувшись в свой дом, Никита какое-то время ходил, как потерянный, но потом пришёл в себя и велел прислуге позвать Парфёна, который, несомненно, был в курсе всех дел в семье Демидовых. Время, конечно, серьёзно поработало и над ним: сейчас образом он был больше похож уже не лихого казака, а на сытого пожилого купца средней руки, но дело своё знал справно, не упускал ни одной детали, как говорится, мышь не проскользнёт, а не то что Софья Алексеевна и её постоянно меняющиеся гости.
- Где? - Только лишь и задал вопрос Никита.
- Всё время были здесь, но недели две назад уехали в Москву.
- Одна или с кем? Говори всё, не клещами же тянуть...
- Здесь каждый Божий день разъезды да приёмы. Чтобы особо с кем - не видел, не знаю, но сопровождающим в Москву вызвался некто Полянский.
- Какой Полянский? Знаю только Александра Ивановича.
- Вроде, так величали...
- Вроде!
- Извини, Никита Никитич, таились они. Выеду в Москву, всё разузнаю.
- Если он, не завидую я Софье Алексеевне. Да и мне от них прилетит, чует моё сердце.
Никита, действительно, прекрасно был осведомлен об Александре Ивановиче Полянском. Ещё один красавец появился на горизонте семьи Демидовых. Только в отличие от князя Хитрово, Полянский был редкий проходимец, про таких общество говорило: “В семье не без урода”. Сын Ивана Макаровича Полянского, который при Петре I служил обер-кригскомиссаром, а при Анне Иоанновне - генера-адъютантом. Брат его - Андрей Иванович - адмирал флота, который немало побед принёс России, да помер раньше времени. А вот Александр - только и может что гулять да за бабами волочиться, и не случайно Екатерина II насильно оженила его на Елизавете Воронцовой - фаворитке Петра III. Лизку, как все её продолжали называть при дворе, надо было пристроить, да и беспутного ловеласа Полянского стреножить. Только это плохо получалось. Елизавета Воронцова хоть и была лицом не мила - круглолица да в шрамах после перенесённой оспы, умом превосходила многих, так что её даже боялась и недолюбливала княгиня Дашкова, хотя и приходилась той родной сестрой. А Александр словно и не заметил, что женился, гулял с пущей силой, но то ли повзрослел, то ли поумнел рядом с Лизкой - стал более разборчив, выбирал дам постарше да побогаче. Долги мучили. Мучали так, что пришлось самой Екатерине Алексеевне помогать бывшей сопернице и выделить ей из казны ни много ни мало 45000 рубликов. Но и после этого дела в доме новоявленной семьи Полянских не выправились. От того Александр Иванович просто мечтал стать фаворитом какой-нибудь знатной и богатой дамы, но чаще приходилось быть утешителем богатых старух. Ладно, если попадались моложавые вдовы, пусть без титула, да лишь бы с деньгами.
- Прямо сейчас никуда не едь, позже. Покрутись возле дома Полянских, с дворней поговори... Учить не буду. В общем, собери о нём всё, что сможешь. Пригодится.
Но и в дальнейшем ни Парфёну, ни самому Никите в Москву ехать не пришлось. Может, и Софья туда вовсе бы не кинулась в поисках свободы от Никитиных надзоров, знай она о том, что ещё с конца прошлого года в Первопрестольную заявилась чума, а сейчас и вообще буйствует вместе с обезумевшим от страха народом. Однако, как только из Москвы прибыли вести о чумном бунте, тут же и она объявилась на пороге Демидовского дома. И притихла вместе с Петербургом, который замер в ожидании того, что чума и сюда перекинется из второй столицы или придёт незаметно, как и туда - вместе с солдатами, возвращающимися с турецкой войны али каким заморским товаром. Гостей принимали редко.
Только в ноябре 1772 года Екатерина II объявила Москву благополучной.
***
Благополучие можно объявить, но это вовсе не значит, что с Россией всё станет благополучно. Напротив, кажется, что чума, объявившаяся здесь в 1770 году, наложила отпечаток на всё десятилетие. И как только Екатерина Алексеевна в 1772 году провозгласила о благополучии, тут же страна и сама императрица содрогнулись от вестей с востока, где от новаторства “немецкой принцессы”, которая дала неограниченные права дворянам и урезала их для вольных людей, взбунтовались яицкие казаки. Более того, в Яицком городке какой-то негодяй посмел именовать себя “чудом спасшимся императором Петром III”. Государыню вскоре успокоили, мол, самозванец схвачен и отправлен с конвоем в Казань. Однако потом ей забыли доложить, что в мае следующего - 1773 года тот бежал из тюрьмы. И уже осенью под его началом стояло 160 казаков, к которым очень скоро прибились новые сотни башкир, татар, приписных крестьян да и другого работного люда с уральских заводов.
Никита Демидов через верных людей получал нерадостные вести. В Кыштыме первыми смуту развели башкиры, недовольные тем, что Демидов-отец обманул их с деньгами при покупке земель. От них о новом царе услышали приписные крестьяне с местных заводов. Организовали ходоков - 25 человек, которые отправились с прошением к пугачёвскому полковнику Грязнову, стоявшему с отрядом в Златоусте. Тот пособить смог только манифестом от Петра III. Но и этого оказалось достаточно для того, чтобы кыштымцы арестовали 300 казаков под командованием майора Чубарова. Те особо не сопротивлялись, а вскорости и сами влились в заводской казачий отряд, который совместно с восставшими работниками Каслинского завода вооружился пушками. С офицерами, отказавшимися от присяги новому царю, не церемонились - расстреляли.
Всё это повстанческое движение стало частью большой армии, которой на Среднем и Южном Урале командовал полковник, доросший затем до старшего войскового атамана и фельдмаршала, Иван Белобородов. Везде, где он брал верх, навстречу выходили старообрядцы с хлебом-солью, надеясь на возвращение старых порядков в делах церковных.
С января 1774 года Кыштым и Касли были во власти простых людей. Они провели выборы, создали мирские избы, которые занялись местным самоуправлением. Заводскую казну конфисковали, канцелярские дела сожгли. Приказчиков и служащих арестовали, заковали в кандалы и отправили на расправу к пугачёвцам в Златоуст, где многих и казнили.
Нижне-Кыштымский завод был захвачен башкирским отрядом и сожжён в первые же часы нападения. Верхне-Кыштымский уцелел, так как его приказчик Иван Селезнёв присягнул восставшим. Однако позже они его всё равно повесили. Башкиры были злы, так как им никак не удавалось взять завод и заводскую слободу из-за того, что защитники засели в хорошо укреплённом господском доме.
Касли долго не трогали, лишь в июне, почуяв близкий конец вольнице, отряд мятежных башкир сжёг завод и заводской посёлок, разрушил плотину.
Как только основные сражения с бунтовщиками откатились к Поволжью, Демидов приказал взяться за восстановление заводов.
В Касли доменную печь удалось вновь задуть в декабре 1775 года, а на прежнюю мощность вывести предприятие только в 1778 году. Правда, на месте прежних деревянных строений поднялись каменные. Кроме выплавки чугуна и выделки полосового железа, завод стал в больших объёмах производить «тяжеловесные чугунные припасы» — наковальни, прокатные валки, подфурменные доски.
Кыштымские заводы восстановили к 1776 году. Демидов был уверен, что здесь всё полностью уничтожено, как записано в ведомости убытков, но выяснилось, что кирпичные стены фабрик сохранились, а горны после небольшого ремонта продолжили работу.
И всё же траты были огромные. А чтобы восполнить своё прежнее состояние, Никита Никитич драл с работников не три шкуры, как прежде, а десять. Доставалось не только подневольным мастеровым людям, но и служащим, не взирая на чины и должности. Ему всё хорошо было известно, каждая мелочь. Для этого по его уральским заводам и шастал вездесущий Ухну, которому надёжные бабы и мужики шептали то, что ни одному барину не скажут. Шептали не за просто так, а за копеечку, но дело того стоило.
В обратных письмах с приказами Демидов говорил с заводским начальством не по столичному, а на доходчивом народном языке, выражений не выбирал: “Спросить с приказчика плута Серебрякова, под страшною евангельскою клятвою, какой ради причины и резону он, Серебряков, с такою-ж раскольническою свиньёй Тихоном, имели смелость вычищать означенные строки в подписанном уже всеми ко мне белом письме, и если он, Серебряков, добровольно о сём о всём до подноготной не признается и будет отвиливать неправедными вымыслами, то от него плута Серебрякова добиться истинного во всем признания и правды уже толстыми плетьми... Яким Аврамов, какую-ж ты, раскольническая свинья Яким, имел нужду и власть самовольно так с заводу, не сказав никому отлучаться, или ты, сукин сын, сверчок поганой Яким, захотел точно длинного лыка и каторги в ссылке за ослушание и самовольства, за такие скрытые и потаенные отлучки? Высечь нещадно плетьми. Чтоб все было по порядку и правдиво, и спать ему, каналье Якиму, точно всегда велеть в конторе, да и жену его, когда такая точно дурная и вредная наставница, если точно-ж правда, как пишут, то ее, каналью, рассечь-же плетьми. Цыц, цыц и перецыц, а то всех вас, как раков, раздавлю, и никому отнюдь за неправды и дурности не стерплю, ему и всем вам”.
Он с удовольствием также говорил бы сейчас и с Софьей, но гордость не позволяла и никак не проходящая жажда обладания этой по прежнему красивой женщиной. Та же, зная себе цену, которую ей в прежние годы определил сам Демидов, после разрыва отношений с князем Хитрово и не думала становиться робкой и послушной. А тут ещё, как назло, в конце 1771 года из-за границы вернулась княгиня Дашкова, которой Софья Алексеевна буквально в рот смотрела, и Никита Никитич стал совсем редко видеться с женой, обедать с ней, говорить хоть о чём-то. Почти каждый день Парфён докладывал ему, что барыня выехала в сопровождении господина Полянского.
Казалось бы, Екатерина Романовна Дашкова должна была обеспокоиться о связи Полянского с Демидовой, ведь, как-никак Александр Иванович женат на её родной сестре Елизавете Романовне, а тут такой откровенный амур, но ничуть. Княгиня рассуждала иначе. Что ей слёзы Лизки, которую она невзлюбила с тех пор, как та залезла в постель к Петруше - наследнику престола да ещё и ум свой выказывала? Пусть уж лучше эти двое, жаждущие весёлой и безбедной жизни, допущенные в отличие от неё до двора, несут в её дом все петербургские вести, точнее - слухи, а вести, особенно важные, ей принесут другие, более умные люди. Кроме того, Полянский хоть и гуляка и мот, знает кого и ради чего стоит любить. Демидову можно. Рядом с ней не будешь ходить с протянутой рукой. К тому же она уже не раз намекала, что готова поучаствовать в проектах княжны, если та соблаговолит допустить её к своим делам. Дашкова благодарила, но предложение не принимала. Однако крепко держала это в уме: а вдруг час пробьёт.
Эта напасть исчезла для Демидова практически одновременно с разгромом пугачёвцев. В конце 1775 года Екатерина Романовна с соизволения императрицы вновь выехала в Европу, сославшись на то, что пора подумать о приличном образовании для сына, хотя на самом деле она устала быть под пристальным взором Екатерины Алексеевны, которая прекрасно знала возможности и харизму княгини, но не находила им разумного приложения. А вольностей Дашковой позволять никак нельзя, ещё доиграется до чего-нибудь.
В 1774 году ещё раз Никите Никитичу дали о себе знать братья Хитрово. В подмосковной усадьбе помер младший - Фёдор, о чём стал судачить свет. Конечно, в Москве объявился Захар, который не преминул нанести визит в дом Софи, которая как раз в то самое время оказалась там. Князь был уже женат, и у них с милой Шурочкой родилась дочь, но старая любовь не отпускала. Он просил прощения, предлагал забыть всё плохое и начать сначала, словно за долгие годы так и не смог понять, что Софья своих решений не меняет: таков уж характер прячется в этом изящном гибком стане и прекрасной головке. Если она при первой встрече с Демидовым поняла, что никогда не полюбит этого человека, то так и есть. И если однажды она решила, что Хитрово, который пренебрёг её любовью, более не существует в её судьбе, значит не существует.
Узнав об этом, Никита Никитич вдруг осознал, что тоже не далеко ушёл от князя. Всё с самого начала было против них с Софьей, но он шёл за своим напролом, ничего не замечая. Как отец учил. Как дед делал.
Глава седьмая
Софья
Звонок в дверь был неожиданным. “Ночь же на дворе. Неужели Ксения не утерпела и пришла с новостями о педсовете. Почему не позвонила?”, - думала Софья пока шла в прихожую: - Да кто же бренчит и бренчит...”.
На пороге стоял Никита с букетом её любимых жёлтых тюльпанов. Осенью. Значит, что-то надо.
- Привет! Пустишь?
- Здравствуй! По какому поводу?
- Поговорить. Давно не виделись, разве не о чем поговорить старым знакомым.
- Не ёрничай, тебе не идёт.
- Хорошо... А мы так и будем на пороге разговаривать? Не бойся, я не надолго, поговорим, и уйду.
- Ну, проходи. Чаю?
- Нет, спасибо. Цветы-то возьми...
Софья прошла в кухню-гостиную, Никита за ней.
- А ты здесь здорово всё преобразила, мило... При мне не старалась. Впрочем, не обижайся, это я так... Ты одна жить не устала? Я, признаюсь, устал. Сонь, без тебя я как-то быстро понял, что жизнь не вечна. Не знаю, почему так происходит: казалось, что вечна, а всего один человек, который был рядом, выпал - и всё! Дыра! Пробовал заделать, не получается.
- Может, время ещё мало прошло? Всё утрясётся, всё устаканится, как ты говоришь.
- Да ладно... Стакан уже давно не моя мера жизни. Другие появились измерения. Наверное, поэтому и стою сейчас здесь.
- Я рада, Никита. Не тому, что ты здесь стоишь, а тому, что изменился или меняешься. Я, ведь, тоже меняюсь. И должна тебе сказать, что прежней уже никогда не буду.
- Не правда. Ты другой быть не можешь, ты цельная, как глыба. Извини за сравнение. Но тебя не расколешь на мелочность. Это прекрасно. Я это понял, поздно, но понял. Но от этого ты и страдать будешь всю жизнь. Вот что ты будешь делать на ближайшем педсовете?
- Ты откуда знаешь?
- Я всё про тебя знаю. Но важно то, что могу прекратить всё прямо сейчас, всем рты позакрываю.
- Что, Ксению купил? Или...
- Не или, просто купил. Хочу знать всё, что с тобой происходит.
У Софьи закипели мозги от бессильной злости. Она встала и пошла нажать кнопку пуск на кофемашине, чтобы та загудела ровным звуком и заставила всех замолчать, дабы перевести дух. Вернувшись за стол с чашкой кофе, Софья спокойно произнесла:
- А она тебе не сказала, что у меня есть мужчина?
- Чушь, нет у тебя никого, она бы знала.
- Есть. Если хочешь, я тебя познакомлю. Если не хочешь, я Ксению познакомлю, а она тебе всё доложит.
- Я тебе не верю. Кто он?
- Это не имеет значения. Но чтобы ты успокоился, скажу, хотя вряд ли твоя голова способна это переварить.
- Обидеть хочешь?
- Нет, хочу сказать, что головы у нас с тобой по разному устроены. Так вот, он - священнослужитель.
- Поп что ли?
- Вот видишь... Поп! Для тебя - поп, а для меня - батюшка.
- Старик что ли?
- Ха-ха-ха... - засмеялась Софья. - Ну, почему сразу старик? Вполне современный человек нашего с тобой возраста. И знаешь, у него есть замечательная дочка. Мне очень хочется найти с ней общий язык, чтобы и у меня в жизни появилась девочка.
- Сейчас ещё расскажи, что негодная мать её бросила, а ты подобрала... это же так на тебя похоже.
- Её мама погибла, там - на бывшей Украине.
- Что ты несёшь, Соня? Какой батюшка, какая девочка... Ты лучше о себе подумай. Тебя не сегодня - завтра выпроводят без почестей из школы, да ещё с такой репутацией, с какой дальше нигде не примут, разве что на периферии, где с кадрами проблема. Поживи для себя. Ты же видишь, что я для тебя ничего не пожалею, всё у тебя будет, что ни пожелаешь!
- До свидания, Никита. Поздно уже, спать пора, завтра у меня с утра уроки, а потом... Знаешь, я правда желаю тебе встретить ту, которая оценит всё, что ты ей дашь. А я уже нашла то, что искала...
Никита резко поднялся:
- Да, действительно, хватит тут перед тобой бисер метать... Что ты нашла, скорее всего, тебе самой ещё не ведомо. Твоя любимая история покрыта мраком. Спать, говоришь, пора? Спокойной ночи. Только утро вечера мудренее. Очухаешься - не звони.
Когда за ним закрылась дверь, Соня “очухалась”, не дожидаясь утра. Господи, что она тут нагородила? С чего вдруг мозг её так отреагировал? Только потому, что не хочет ни видеть, ни слышать этого человека? Да, но... Нет! Не может быть, чтобы это сидело у неё где-то в подкорке, ведь, ни разу даже не блеснуло в мыслях с момента знакомства с Алексеем. А вот, поди ж ты, Никите всё в красках обрисовала. И что сейчас себе скажешь? Честно! Хочешь ты этого или нет? Наверное, да. Скорее - да. И? Дальше что? Так они тебя и ждут, особенно Наташа. А кого они ждут, чего они ждут? Вот поезжай и спроси! Хватит уже жить в XVIII веке, когда мужик пришёл и взял. На дворе XXI век иди и возьми сама то, что хочешь. Ты, ведь, так и сказала Никите, что нашла то, что искала.
Ой, дура, а ещё учительница... Ну, дура - не дура, а завтра поеду в храм.
Никита
- Иван Перфильевич, вы уж возьмите на себя труд представить всё наилучшим образом, а мы подпишем, - граф Роман Илларионович Воронцов, тучный, мордатый, развалившись в кресле, взглянул в сторону обер-гофмейстера императорского двора Елагина.
Присутствовавшие при этом сенатор Николай Иванович Чичерин и действительный тайный советник князь Пётр Никитич Трубецкой согласно закивали головами.
Иного и быть не могло. И не потому, что Иван Перфильевич имеет постоянный доступ к императрице, поскольку отвечает за штат и финансовые потоки двора, а также за любые торжества, приёмы и церемонии с участием её величества. А исключительно потому, что слог его ласкает любое ухо так, что ставят Елагина, как писателя, вслед за самим Ломоносовым. Помимо того, Екатерина Алексеевна определила Ивана Перфильевича директором театров Российской империи, поскольку ведала, что отвечает он за ложу “Муз”, будучи масоном и великим мастером Провинциальной великой ложи в Санкт-Петербурге.
Она же, Екатерина Великая, и собрала этих разных, но одинаково влиятельных вельмож вместе, повелев разобрать дело дворянина Никиты Демидова с женой его Совестным судом.
И вот теперь, по прошествии нескольких дней расспросов и совещаний, они сидели в каминном зале дома князя Куракина на 1-ой линии Васильевского острова, который государыней был определён для размещения судебного присутствия. О чём сам Александр Борисович Куракин, постоянно интересующийся делами Петербурга, совсем не сожалел, да и было бы от чего, когда во владении имеешь несколько дач, домов и дворцов, как в столице, так и в Москве. Да и императрица этого не забудет и при случае что-нибудь отпишет стоящее при прошении князя.
Комната, обитая шпалерами с пейзажами, скрадывала звуки, хотя и без того присутствующие говорили не громко - вполголоса.
- Странный всё-таки этот Демидов, - произнёс Чичерин, единственный из квартета, кто не сидел в кресле, а постоянно ходил по залу, хотя, если судить по фигуре и офицерской выправке, он-то как раз мог бы и посидеть в отличие от других, не отличавшихся такими же данными. - Со своими возможностями он мог бы дело решить вмиг. Ведь вся семья этих Ширяевых вот у него где была! - Сенатор поднял сжатый кулак.
- Дак, они у него и есть до сих пор в кулаке. И матушка, и братец... Знают, что случись чуть чего и опять в ноги к Никите Никитичу упадут. А этой хоть бы хны! - Поддержал беседу князь Трубецкой. - Вот ведь, нам врёт, императрице в письме врёт, всем врёт, а и дела нет... Врёт на голубом глазу!
- Да он же знает всё это, не может не знать за столько лет совместной жизни, а всё же оправдание ей находит. Только усадьбу в Москве и стребовал назад, которую ей после побега с Хитрово сам и пожаловал. До побега - дом, после побега - усадьбу! Это как так можно? Я б такую сослал куда подальше, но сначала выпорол, - граф Воронцов стукнул кулаком по столу.
- А коль не хочет пороть, так и в карты проиграть можно, - усмехнулся Елагин. - Уж извините, господа... Но на ум пришло... Майор Салтыков сел играть в карты с известным вам Петром Богдановичем Пассеком да и продулся весь. Предложил поставить жену свою Марию Сергеевну, Пассек ставку принял да и выиграл! Ха-ха... Салтыков из-за жены не переживает, а Пётр Богданыч, как получил назначение генерал-губернатором Могилёвской губернии, так и отвёз её туда с собой. Плохо ли - две жены! Ха-ха... Говорят к тому же, Мария Сергеевна молода и прехорошенькая... Демидова тоже не дурна собой.
- Да... Даже в своём возрасте... Очень не дурна, - согласился Трубецкой. - Если бы не знать сути дела, то расположить к себе, думаю, любого может.
- Роман Илларионович, вы, должно быть, особо злы на неё? Как-никак мужа вашей дочки соблазнила, - поинтересовался Чичерин.
- Да с какой стати? Вы же знаете, как этот прохвост в нашу семью попал. Всё что надо получил, но проматывает ещё больше. Не дурён собой, сил много, а всё без толку. Екатерина Алексеевна соблаговолила его у Уложенную комиссию вставить, так и не бывал там ни разу. В общем, Демидова с Полянским нашли друг друга. У неё в семье никому ничего просто так не достаётся, а ей само в руки катится. У него братья за императорский дом да за Россию кровь проливали, службу великую служили, а этот через бабу всё получил. Да только ни тот ни другой ума не имеют, чтоб ценность понимать, кою Господь так управил! - Разнервничался граф.- Вот на вас, Николай Иванович, как на генерал-полицмейстера Санкт-Петербурга, Екатерина Алексеевна два года назад все грехи за гибель людей при наводнении повесила. Так надо было, кто-то должен был ответить принародно. Но затем всё равно выказала признание своё и подле себя оставила. Так-то мудрость и проявляется. За это матушку и ценят. А на прочее глаза закрывают. Ну, а коль в человеке нет ничего стоящего, то распутство только на лбу и будет написано.
- Я думаю, Роман Илларионович, нам не стоит прибегать к таким сравнениям, - заметил князь Трубецкой.
- Да говорю, как есть, а не для записки государыне, которую поручили подготовить Ивану Перфильевичу. А вот в записке, Иван Перфильевич, непременно укажите, что письмо, которое Демидов писал её ныне покойному братцу Ефиму, дабы обелить свою беглую жену, та при себе нынче имеет и Совестному суду приводит, как доказательство вины Никиты Никитича. Вот ведь как вывернула!
- Хорошо, хорошо... Разумеется, я всё укажу, - успокоил графа Елагин. - Милостивые государи, я бы хотел откланяться на сегодня. Императрица нынче много работает над сочинениями, просила посмотреть. Я сообщу вам, как только наш доклад для неё будет готов, не задержу...
***
Примерно через неделю они вновь собрались в том же зале, сидели за большим овальным столом, застеленным тонким тёмно-зелёным бархатом, и слушали Ивана Перфильевича Елагина, который неторопливо читал исписанные им собственноручно листы. Остальных он просил без стеснения прерывать его, коли что не так прозвучит.
- Покорнейше прошу простить меня, дорогой Иван Перфильевич, мысль потерял, - граф Воронцов отёр лоб и шею кружевным платком. - Душно здесь. Не находите, господа?
- Да что вы, Роман Илларионович, - возразил князь Трубецкой. - Вон и окно приоткрыто, и майский ветерок с Невы по залу гуляет.
- А какая мысль от вас ускользнула, милостивый государь? - поинтересовался Елагин.
- Та что - как мы должны представить государыне каждую сторону: на суд её али сами высказать суждение? Ежели сами, то у вас сказано: “Неистовое жены непослушание и упорство”, а надобно: “Неистовое развратной жены непослушание и упорство”. Как находите, господа?
- Если все не возражают, то я вставлю, непременно, - спокойно произнёс Иван Перфильевич. - Ибо и сам считаю, что нам судить. Иначе Екатерина Алексеевна и не мыслила, делая назначение. И править нас она не будет. Что бы мы ни написали, она примет со спокойствием. Однако окончательно сама всё решит. Словом, я поддерживаю ваше мнение, граф. Скажите и вы своё слово, господа.
- Иначе не мыслю, - проговорил Трубецкой.
- Соглашусь, - поддакнул Чичерин и поднялся из кресла, чтобы опять, как и прежде, неспешно прохаживаться вкруг стола.
- Однако, Иван Перфильевич, вернитесь чуть назад, так чтобы в целом понять суть, - попросил Воронцов.
- Извольте, граф. “Вашему Императорскому Величеству благоугодно было Высочайшим Своим указом повелеть нам нижеподписавшимся, в деле дворянина Никиты Демидова с женою его разбирать и поступать на точном основании 26 главы изданных от Вашего Величества в 7-й день Ноября 1775 года Учреждений, и окончив оное, взнесть к Высочайшему Вашему рассмотрению. Следуя сей главы, не только человеколюбивому, но паче божественному предписанию, входили мы во все подробные обстоятельства жития и поступков в супружественном сих мужа и жены сожитии, дабы извлечь из того к основанию рассуждений наших, и следовательно к окончанию дела, те святые правила, которые в 400 статье оной главы предположены суть, а именно “I. Доставить обеим сторонам законную, честную и бестяжебную жизнь. II. Злобы, распри и ссоры прекратить, и III. Доставить каждому ему принадлежащее”. Но как с одной стороны раздражение оскорблённого и несчастного мужа, а с другой, неистовое развратной жены непослушание и упорство, отняли у нас средства к их примирению...
- Так-то лучше, - вставил Воронцов.
- Спасибо, любезный Роман Илларионович. Я продолжу: “...отняли у нас средства к их примирению, то и принуждены мы были прибегнуть: 1. К разобранию причин, побудивших мужа и жену к столь непримиримой вражде. 2. Рассмотреть представленные от них к прекращению их тяжбы православные требования. 3. Снести оное всё с порядком, законами предписанным, и потом по совести нашей положить такое мнение, которое б по крайней мере, хотя с отступлением приказного порядка, доставило каждому по совести принадлежащее ему”. Николай Иванович, вам хорошо слышно, как я читаю, когда вы ходите?
- Да. Мне так лучше думается, - отозвался Чичерин. - Привычка ещё с войсковых нижних чинов. Продолжайте, продолжайте...
Елагин продолжил. Однако, как только он прочёл: “...но он отнюдь не раскаивается, а паче радуется...”, Воронцов опять не выдержал, сплюнул в сердцах и изрёк:
- Слюньтяй! Не могу в толк взять, как он заводы в узде держит, раз одну бабу обуздать не смог? Взял по любви, без приданого, напротив - Ширяевым этим завод отвалил, который сто тыщ стоит! И сейчас говорит: да, мол, любил слепо, но отнюдь не раскаиваюсь.
- Роман Илларионович, он не раскаивается, что родственников её озолотил, ибо они к нему со всей душой, а дочь и сестру свою развратную осуждают. Я это всё отметил далее.
- А отметили, ради чего он ей пять тысяч душ и два дома в Москве купил на её имя? Господа, вы же, как и я слышали, что он говорил?
- Да, что-то там про благодарность и признательность с её стороны, - остановившись, поддержал Чичерин.
- Наивный, - вымолвил князь Тубецкой.
- Милостивые государи, мы к этому моменту сейчас как раз подходим. Имейте же терпение. Вот, пожалуйста: “...Купил он сие великое имущество на имя жены своей; но с тем однако ж учинил сие, чтобы тем паче привлечь её к соответствию на любовь его, чтобы победя её благодеяниями, усовестить и обратить к непорочным супружества обязательствам, и наконец, чтоб в случае смерти его осталась она в удовольствии и одарена будучи, с благодарностью вспоминала его благодеяния, а по жизни его помнила бы с признательною чувствительностью, сколь великое имеет он об ней попечение”. Всё верно?
- Лучше и не скажешь, - цокнул языком граф. - Как вы всё это, Иван Перфильевич... Слышал вы начали работу над трактатом “Опыт повествования о России”. Такие вот истории сгодятся ли, коль до наших времён дойдёте?
- Да, работать начал, но дело это не быстрое, боюсь, до Демидовых не дойду. Знаете, многих данных нет вовсе. И, видать, уже не будет. Мы до крайности не любопытны даже сами к себе. Полвека уж минуло с гаком, как царь Пётр Алексеевич Геральдмейстерскую контору при Сенате учинил вместо Разрядного приказа, где всё и терялось либо вовсе не имелось в отношении дворянства - учёт, служба, Табели о рангах и прочее, а изменилось-то не многое. Вот я читал сведения об истории рода Трубецких. С позволения Петра Никитича, разумеется... Так вот он далеко ушёл в историю. Прекрасная работа, князь. А много ли таких? Единицы.
- Благодарю, Иван Перфильевич.
- Продолжим? - поинтересовался Елагин.
- Время обеденное, приглашаю, господа к себе, не пожалеете, - чуть повысил голос граф Воронцов, чтобы и привлечь и убедить.
- С удовольствием, - поддержал Чичерин.
- Поддерживаю, - не стал возражать Елагин. - Как раз внесу кое-какие правки по тексту к завтрашнему дню.
***
Дом Романа Илларионовича Воронцова - каменный особняк с двумя флигелями, окружённый садами и парками, раскинувшимися на берегу Фонтанки, в Петербурге знали все. При Елизавете Петровне и Петре III здесь кипела общественная жизнь, почти полтора года сюда стекались члены Вольного экономического общества, не имевшие поначалу своего здания. С приходом на трон Екатерины Алексеевны Воронцов, как и его вельможные братья, впал в опалу.
В 1745 году, когда графу не было и 30, умерла его жена - дочь богатого купца Марфа Ивановна Сурмина, оставив тому на попечение пятерых детей - трёх дочерей и двух сыновей, которых разобрали на воспитание родные братья Романа Илларионовича и тёща, так что, взрослея, каждый из них не потерялся в Отечестве. Фрейлина Елизавета Романовна стала фавориткой Петра III, затем вышла замуж за Александра Ивановича Полянского, который в последствии через эту связь стал сенатором. Екатерина Романовна, вышедшая замуж за князя Дашкова, сыграла немалую роль в восшествии Екатерины II на престол, стала первым председателем Императорской русской академии. Семён Романович - российский посланник в Великобритании. Александр Романович - будущий канцлер Российской империи при Александре I. Старшая - Мария Романовна, кажется, жила незаметно, но все отмечали её влияние на мужа - сиятельного графа Петра Александровича Бутурлина. Он по настоянию супруги попросил Екатерину Великую об отставке с поста спецпосланника в Испании, за что был отставлен императрицей от двора, однако не переживал и вёл светскую жизнь, играл в Эрмитажном театре во французских пьесах. Мария Романовна, конечно, была не рада такому исходу, она-то надеялась, что на родине дела у мужа пойдут более успешно и семья укрепится... Здоровье её пошатнулось, и в конце зимы 1779 года граф Воронцов похоронил старшую дочь.
Сам он давно был помилован Екатериной II, губернаторствовал по её наставлению в разных губерниях, жил вне брака с русской англичанкой Элизабет Брокет, дочерью садовника Петра I Дениса Брокета, и находил утешение в воспитании своих младших сыновей - Ивана, Алексея и Петра, которым, к сожалению, не мог дать свою фамилию. Поэтому все они были записаны, как Ранцовы.
Когда прибыли все гости, каждый в своей карете, Роман Илларионович велел всем своим домочадцам собраться в большом зале и начал их представлять:
- Ну, с Елизаветой Денисовной, вы, господа, знакомы. А вот наши орлы. Иван. Служит по иностранным делам.
Рослый красавец, более похожий лицом на мать, склонил голову. Ему было уже 22 года.
- Алёшенька. Нынче в пажеском корпусе.
Этот был пониже в силу возраста, но не менее хорош статью, и тоже более схож с маменькой - чернявый, кучерявый.
- А это Петруша, заскрёбыш наш.
Мальчик лет десяти, пухлый, розовощёкий, собрал, видно, всю родительскую любовь, в том числе и за обеденным столом, и внешностью своей скорее напоминал тятеньку - Романа Илларионовича, только маленького.
- Как говорится, прошу любить и жаловать. А теперь за стол, за стол... Лизонька, вели подавать.
Елизавета Денисовна и дети удалились.
Обед, действительно, был не из обычных. Не то чтобы он удивил гостей полностью, едали они французскую кухню и не раз, но всё же чтобы всё шло на французский манер...
Сели практически за пустой стол. Только после этого лакеи в несколько приёмов стали подавать отдельные блюда в тарелках, чашках, плошках из одного фарфорового сервиза тонкой работы. Сначала пошли закуски - паштеты, овощи, жюльены, заливная рыба и разные соусы, которые расхваливал хозяин: “Это бешамель... а это велюте... князь, попробуйте эспаньоль...”. Потом всё со стола исчезло, остались только соусники. Прислуга поменяла всю посуду и подали суп, который граф представил как консоме. Но этот прозрачный бульон в маленьких чашечках, как заметил Роман Илларионович, не произвёл на мужчин особого впечатления, и он распорядился тут же подавать горячее. Посуду опять поменяли. На сей раз давали фрикассе - тушёную телятину с черносливом под сливочным соусом, а также с отварным картофелем и овощами, приготовленными с разными пряностями. Потом были сыры и суфле, в котором чувствовались цитрусовая цедра и ликёр. Всё это честная компания запивала французскими винами на выбор - бордо или бургундским.
Именно в это время, доедая маленькой ложечкой суфле, Чичерин произнёс:
- Роман Илларионович, а повар ваш? Или супруга ваша нашла?
- Да не помню уже. Он у нас несколько лет. А что?
- Да вспомнил, что в деле Демидова и его жены тоже повар фигурирует. Помните: появился он в их доме с подачи господина Полянского, и у многих закрались подозрения, что блюдами своими извести Никиту Никитича мог. Что скажете?
- По- моему всё возможно, - произнёс князь Трубецкой. - Через еду и концов не найдёшь. А повар-то француз...
- Если бы Демидова и Полянский задались такой целью, то повара могли бы и из наших найти, - поделился своим мнением Елагин.
- Согласен с вами, Иван Перфильевич, - поддержал того граф. - Вот у меня француз и я его на наших не променяю. Да и Лизонька на кухне всё под своим приглядом держит.
- Вам не кажется, милостивые государи, что, чем больше мы узнавали подробностей, тем более всё обретало какую-то мелочность, склоки и слухи, которые никак не могут веско лечь в дело? Я, разумеется, всё с точностью внесу в доклад императрице, ибо, понимая, с кем имеем дело, можем уже завтра увидеть на столе Екатерины Алексеевны очередной навет от той же госпожи Демидовой, что мы с вами виноваты не меньше Никиты Никитича.
- Тут, кажется, и возражать не стоит, - с жаром произнёс Чичерин, встал и зашагал вкруг стола по обыкновению. - У меня до сих пор перед глазами сцена, которую она выкрикивала, пытаясь доказать, что Демидов деспот. Это когда он, якобы, ночью ворвался в её покои, а она там преспокойно спала с племянницами от брата Ефима, гостившими у них. Бранился, палкой бил, чуть ли на улицу не выгонял...
- А если бы и выгнал - не велика беда. Я бы не на улицу гнал, а по миру пустил распутную, - граф опять от волнения ударил кулаком по столу. - Он кто ей? Муж! И может делать, что хочет!
- Да, разврат налицо, - согласился князь. - Полянский в частной беседе уверяет, что не он один бывал в доме Демидовой. Вполне... Хотя, возможно, отводит от себя недовольство государыни. Ведь Демидова не для кого-то другого, а именно для разгульной жизни с ним выкрала из общего с Никитой Никитича дома, как и в прошлый раз, без малого 60000 рублей и почти на столь же серебра и золота. Я бы за такое принял к исполнению пожелание матушки её - Пелагеи Васильевны: в монастырь!
- Могу только добавить, что постараюсь - завтра бумага будет готова. Подпишем, и к Екатерине Алексеевне доставим. А там уж на её решение уповать будем.
***
В июле 1784 года Демидов выехал двумя каретами в Европу. Дорога от Петербурга до Магдебурга, конечно, вёрст на 400 с лишним меньше, чем до Екатеринбурга, а тем более до Касли, Кыштыма или села Воскресенское, которое он вспоминал, как одно из своих любимых мест, но тоже тянется томительно. Как и в поездку по России, Никита не взял большую свиту - Парфён и пара охранников, которых тот же и нашёл из отставных вояк, кучер, приказчик со знанием нотариальных дел и иностранных языков. Лекаря он никогда не брал, так как полагался в этом деле всё на того же верного, хоть и постаревшего Парфёна.
Он поторапливал свою свиту и в то же время испытывал какой-то внутренний страх от предстоящей встречи. Как его примут? Слишком много времени прошло с тех пор, как они расстались с Катериной Никифоровной. А что за люди эти немцы - фрау Эльза и Клаус? “Они хорошие” когда-то сказал инженер Гётце, и Никите этого было достаточно, чтобы решить судьбу Кати и дитя, которое она носила под сердцем. Его дитя.
Думы, воспоминания, фантазии мелькали в его голове, как вёрсты, приближая к прошлому, которое может стать его будущим.
...Сразу после решений Совестного суда, которые своим указом от 1 июня 1779 года закрепила Екатерина II, Демидов уже намеревался выехать в Европу, чтобы наконец соединиться с Катей и ребёнком. Семь лет назад у него родилась дочь! Однако Екатерина Алексеевна, пригласив Никиту Никитича на личную аудиенцию по поводу разрешения дела, представила ему своего бывшего фаворита Григория Потёмкина, но не столько как графа Российской империи и светлейшего князя Священной Римской империи, а сколько как генерал-фельдцейхмейстера и генерал-директора над фортификациями, и настоятельно велела наладить совместную работу.
Позднее у Демидова и Потёмкина состоялся разговор с глазу на глаз, и Никита Никитич понял, что ему выпал не просто крупный госзаказ на метал Кыштыма и Касли, а настоящий золотой дождь, от которого не след отгораживаться личными пристрастиями, как зонтиком. Поэтому Никита с лёгким сердцем вспомнил, что обещал Кате встречу после того, как выкупит имение в Воскресенском у её брата Григория и вернёт ей, но Клеопин до сих пор никак не соглашался, хотя Демидов предлагал очень хорошие деньги. Словом, душа успокоилась, и следующие четыре года с лишним Никита Никитич выжимал из своих заводов всё и даже больше, чтобы не разочаровать Потёмкина, который начал работы над созданием Черноморского флота и его главной базы в Ахтиарской бухте. В то же время в Херсоне заложили первые боевые корабли. Россия развивала Крым не смотря на то, что это всё ещё было ханство под предводительством Шахин Гирея, присягнувшего российской императрице. Всё могло измениться в 1782 году, когда против политики хана вспыхнуло восстание, спровоцированное Турцией, но войска князя Потёмкина быстро справились со смутой, а Екатерина II весной следующего года выпустила указ “О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу”. А уже в июне в Ахтиарской бухте был основан Севастополь.
Уральский металл высокого качества с заводов Никиты Демидова поступал по контрактам в нужные для Потёмкина сроки, а иногда и превышал договорные объёмы. Что и сподвигло Григория Александровича познакомить с Никитой Никитичем своего кузена Сергея Павловича Потёмкина, которого императрица направила для укрепления российских позиций в Закавказье. Тот успешно подготовил подписание Георгиевского трактата - договора между Россией и Картли-Кахетинским царством, по которому Грузия добровольно вступала под покровительство России. И теперь там начиналось строительство Военно-Грузинской дороги, а вдоль неё нескольких укреплений, включая крепость Владикавказ. К делам Потёмкина и Демидова подключился первый полномочный министр Грузии в Петербурге Гарсеван Чавчавадзе.
Но сейчас Никита Никитич решил отложить все дела. Это было для него не привычно, ибо не любил перепоручать кому-то даже малость, хоть что-то, что связано с заводами, которые давали ему и деньги, и власть. Власть не только над тысячами мастеровых и крестьян, но и над совсем не знакомыми людьми - чиновниками и служащими разных ведомств, которые только при одном имени Демидова вставали по стойке смирно. Это имя открывало двери в домах графов и князей, зарубежных дипломатов и фельдмаршалов. Но сейчас, сидя в карете, которая катит его в немецкий Магдебург, он спрашивал себя: а почему какая-то купеческая дочь не подчинилась его власти? А он хотел властвовать над ней? Наверное, если бы хотел, то добился своего. Но он не хотел. Он хотел обладать ею, но не властвовать над ней. Почему? Наверное, он, действительно, любил. И хотел в ответ того же. А Катя? Он любил Катю? Она нравилась ему. Трудно не возжелать такое создание. Желать? То есть, опять желание обладать? Всё же желать и любить - разные вещи. Да нет, он, пожалуй, любит Катю - мать его дочки. Это не Софья, которой указом её величества запрещено иметь хоть какое-то отношение к Демидову.
Да, всё так. Екатерина Алексеевна не могла их развести, это дело церкви - венчать и развенчивать, но лишила всех прав в отношении друг друга, дабы Софья Алексеевна более не позорила фамилию мужа, а тот не отвечал за неё. Что ещё? Повелела Никите Никитичу оставить ей один дом в Москве, выделить единовременно 10000 рублей и потом ежегодно платить по 5000 рублей. И чтобы жила под присмотром матери. Вот так, словно, и не было 27 лет совместной жизни, словно, и не жили вовсе...
***
- Никита Никитич, позвольте вам представить мадхен Натали Гётце, - произнесла ласково Катерина Никифоровна. - Её в семье все зовут просто Наташа. Я дала ей это имя при рождении в честь бабушки, моей мамы, которой я была лишена с ранних лет.
- Я знаю вашу историю, Катя, - отвечал Демидов.
Он смотрел на этого прекрасного ангела - светлого, в красивом платье, похожего на мать, и блаженная улыбка блуждала на его лице. Маленькая, хрупкая... Он вдруг подумал, что в девочке нет ничего русского, она похожа не на бескрайнюю разбитную Россию, а на это маленькое кукольное Прусское королевство и ещё более мелкое Магдебургское герцогство, где проживает народу в два раза меньше, чем одних только мужиков в его родной Тульской губернии, а баб да детей там вообще никогда не считали.
Заезжая в Магдебург, Никита отметил, как здесь всё чистенько и аккуратненько, несмотря на то, что 150 лет назад этот город, вступивший в сговор со шведами, был почти полностью разрушен войсками Иогана Церклиса - графа Тилли, дабы примерно наказать предателей имперских устремлений Габсбургов. Время скрыло детали, но вся Европа помнила о “Магдебургской свадьбе” - это когда от 30000 жителей в живых остаётся в лучшем случае 449 человек.
И всё же Габсбурги принялись за восстановление Магдебурга на Эльбе, который с X века был важным религиозным и политическим центром Священной Римской империи. Дела шли трудно, но к тому моменту, когда карета с Демидовым застучала колёсами по городским булыжным мостовым, Магдебург частично обрёл прежний вид, хоть и отражал последствия прежних потрясений. Власти надеялись, что эти никому не нужные следы исчезнут при участии недавно созданного сельскохозяйственного кредитного союза, город вновь обретёт роль торгового узла между Западной и Восточной Европой.
Все годы разлуки с Катериной Демидов поддерживал её материально, поддерживал так, что не только она, но и вся её новая семья могли жить ни в чём не нуждаясь, если не роскошествовать беспечно. Скорее, деньги ещё и оставались, коль, сложив всё с тем, что Никита сразу выплатил Августу Карловичу за поддержку и понимание в непростой ситуации с Катей, Гётце смогли перебраться в двухэтажный дом в хорошем районе. Здесь было несколько комнат - большая гостиная, кухня, кабинет хозяина, три спальни, различные подсобные помещения. При этом они не продали свой маленький домик в районе, где жили различные мастера, и фрау Эльза чаще была именно там, продолжая печь и продавать в придомовой лавке хлеб, булочки и свои вкусные крендельки.
Так что когда карета остановилась возле этого дома и из неё вышел Никита, то открылась дверь и на низенькое крыльцо выскочила девочка-подросток и с любопытством стала смотреть на гостей. Следом появилась Катя. Она на секунду обомлела, а потом быстро подбежала к Никите и повисла у него на шее.
“Всё такая же непосредственная и ласковая... Милая моя Катя...”, - подумал он.
- Здравствуй, дорогая Катерина, - наконец произнёс Никита.
- Здравствуйте, дорогой мой,- послышалось в ответ, а далее: - Никита Никитич, позвольте вам представить мадхен Натали Гётце...
Потом Катя пригласила его в дом и распорядилась, чтобы молодая служанка Берта занялась свитой Демидова - дала умыться с дороги и накормила в кухне. Сама же с Никитой расположилась в гостиной, где на стуле у двери присела и Натали. Оглядевшись и похвалив царящий здесь уют, Никита сказал:
- Может, теперь и меня представишь этой милой мадхен Натали?
- Да, конечно... Наташа, это Никита Никитич Демидов - очень большой человек из России, которого я всегда буду благодарить за наше с тобой счастье.
- А она по-русски понимает?
- Конечно, по-русски она понимает почти всё, но говорит хуже, практики мало, только со мной и общается.
- Натали, подойди ко мне, пожалуйста, - сказал Никита, а когда девочка подошла, то чмокнул её в макушку и крикнул в кухню: - Парфён, неси!
Через несколько минут Парфён внёс две большие коробки и положил на стол перед Демидовым.
- Это тебе, Натали... От меня... - ласково проговорил Никита и стал доставать то, что лежало в коробках. Это были две фарфоровые куклы - большая Пандора с набором вечерних и парадных нарядов и малая Пандора с различными домашними туалетами. То есть то, что могли себе позволить только отпрыски знати.
- Mama, darf ich das nehmen? - спросила совершенно ошарашенная таким подарком девочка.
- Да, милая, это тебе... Только не забудь поблагодарить господина Демидова. И сделай это, пожалуйста, по-русски, как я тебя учила...
Наташа взяла в руки одну из кукол и, повернувшись к Никите с глазами, полными радостных слёз, произнесла:
- Бальшой спасьибо!
- Пожалуйста, моя милая девочка, - тоже растрогавшись ответил Демидов.
- Kann ich das nehmen und auf mein Zimmer gehen? - снова спросила Натали у мамы.
- Конечно, милая, пойди к себе и поиграй. Нам есть что обсудить с господином Демидовым.
Когда девочка в сопровождении Берты ушла по лестнице на второй этаж, унеся с собой подарки, Демидов, пристально наблюдавший за этим, повернулся к Катерине и спросил:
- Что значит - господин Демидов? Ты боишься сказать дочери правду?
- Никита Никитич, прошу, поймите меня правильно и будьте великодушны. Она же с рождения знает только папу Клауса. Как я могу в одночасье перевернуть её мир, разрушить то, что позволяет ей счастливо жить? Если вы настаиваете, то я со временем, наверное, смогу что-то рассказать ей, объяснить...
- Папу Клауса... Хорошо, дорогая Катя. Я понимаю. Наверное, сначала лучше поговорить о нас. Я привёз тебе радостную новость: имение в Воскресенском выкуплено, теперь оно твоё и ты можешь вернуться в свой дом в любое время. Если хочешь, мы вместе сейчас же отправимся в Россию.
- Постойте, Никита Никитич... Это всё так неожиданно. Благодарю, что помните о имении отца и сохраняете его. Но я не могу туда сейчас вернуться.
- А когда?
- Не знаю, - Катерина отвела глаза.
- Не можешь или не хочешь? Прошу тебя, скажи как есть. После того, что у меня было с Софьей, мне уже ничего не страшно услышать, лишь бы правда.
- Хорошо, я скажу... Я несколько лет ждала вас, Никита Никитич. Наташа называла Клауса папой, а я ждала вас. Мы с ним даже не были близки. Я об этом сразу ему заявила по приезде сюда, и Клаус это принял. Он оказался очень благородным человеком и прекрасным отцом. Постепенно мы сблизились, и, в конце концов, я полюбила этого человека. Не так как вас когда-то в юности, а иначе, когда к сердцу подключается разум. В общем, думаю, что сейчас я счастлива вполне... мы счастливы вместе.
- Где же он - этот счастливчик?
- Раньше работа была в Магдебурге - на восстановлении местной крепости, строительстве каналов от Эльбы. Но сейчас, видимо, закончились деньги в городской казне. Клаус работает далеко отсюда - его пригласили в Вюрцбург, где заканчивается строительство старого моста через Майн. Вы же знаете, что Клаус - инженер по строительству мостов.
- Знаю... Но я не это хочу знать. Ответь: ты вернёшься в Россию?
- Нет. Во всяком случае пока покой и счастье не покинут этот дом. Знаете, Никита Никитич, наверное, на это решение сказалось и то, что фрау Эльза дала мне многое, чего я была лишена с кончиной матушки. И с этим как-то всё само собой уладилось в моей душе. Простите...
- Да за что? Я более уж никогда не буду держаться за то, чего нет...
- Никита Никитич, но я должна спросить, чтобы дать распоряжения прислуге... Вы надолго к нам?
- Нет, не беспокойся, любезная моя Катя... Я здесь проездом. С тобой, наконец, свидеться, с дочкой познакомиться... А главным образом должен быть на промышленной ярмарке в Лейпциге. И Европу надо посмотреть. Скоро... да нет, прямо сейчас и поеду. Так что не надо суеты... пусть всё остаётся, как есть.
- Да как же? Это всё? Но ведь мы ещё встретимся?
- На всё воля Божья... - тихо произнёс Демидов, а потом добавил: - Мне как-то отец загадку загадал: “Что долго длится да быстро заканчивается?”. Я не ответил. А он был прав - это жизнь.
Вместо эпилога
Никита более никогда не виделся ни с Софьей, ни с Катей. Он умер через двадцать лет - в 1804 году в Петербурге и был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, удостоившись покоиться среди российской аристократии, погребение здесь которой изначально происходило только по личному разрешению Петра I.
Апраксины, Белосельские-Белозерские, Гагарины, Голицыны, Долгорукие, Мещерские, Разумовские, Салтыковы, Столыпины, Шуваловы, Ломоносов, Фонвизин... Единственная “из простых” - актриса и певица Паша Жемчугова (Прасковья Ивановна Ковалёва), ставшая женой сиятельного графа Николая Петровича Шереметева, который с помощью связей и великих взяток “доказал”, что она происходит из польского дворянского рода Ковалевских.
У Демидова хватило бы средств без всяких доказательств схоронить рядом с собой свою жену Софью Алексеевну. Но она не думала ни о реальном, ни о загробном счастье рядом с Никитой Никитичем. А потому, умерев через три года после него, была похоронена хоть и в Петербурге, но на другом - новом Большеохтинском кладбище на берегу речки Чернавки, открытого для захоронений по распоряжению петербургского генерал-полицмейстера Чичерина... мир тесен.
...”Жизнь и смерть порознь. И только небеса едины для всех”, - проговорил Алексей, стоя вместе с Софьей и Наташей у могильного камня в тиши лавры.
26.03.2026
Хроники жизни Никиты и Софьи
© Copyright: Александр Мосунов, 2026
Свидетельство о публикации №226041600414
Свидетельство о публикации №226041600414
Рецензии