Глава 2. Головёшка

Дорога по острову Буяну петляла, словно пьяница после удачных поминок — то вправо качнётся, то влево, а то и вовсе круг выпишет для красоты. Гора шагал, стараясь не глядеть на деревья, которые шептались меж собой с видом бояр, обсуждающих нового холопа.

И тут началось.

Сначала зачесалась левая пятка. Так, слегка. Гора потёр ногу о ногу, авось пройдёт. Не прошло. Зуд пополз выше, к икре. Потом перескочил на спину, ровно между лопаток, туда, куда и рукой-то не достанешь без плясок непристойных.
— Чтоб тебя, — пробормотал кузнец и попытался почесаться о ближайшую берёзу.

Берёза отшатнулась. Да, именно отшатнулась. Ствол качнулся, ветви дрогнули, и Гора мог поклясться, что листва прошелестела что-то вроде «фу, невоспитанный».

Зуд тем временем добрался до шеи. Потом до носа. Кузнец чесался яростно, как медведь весенний о сосну, но легче не становилось. Наоборот. Чем больше чесал, тем настойчивее зудело. Словно кто-то невидимый иголочкой водил по коже и посмеивался при этом.
— Может, это проклятие какое? — вслух подумал Гора. — Или вши волшебные? На Буяне небось и вши не простые, а с норовом.

Левое колено вдруг заныло таким зудом, что хотелось взвыть по-волчьи. Кузнец присел, расчёсывая его сквозь порты, и тут же подскочил, задница тоже зачесалась.
— Да что ж такое-то! — взмолился он к небу. — Я ж не прокажённый какой!

Небо промолчало. Зато из-за поворота тропы показалась деревня. Точнее, то, что когда-то деревней называлось. Теперь же это напоминало зубы старика, кое-где торчали остатки изб, почерневшие, покосившиеся, готовые рухнуть от дурного слова. Крыши провалились, стены рассохлись, трава проросла сквозь окна, словно земля решила вернуть своё. И только одна печь стояла посреди всего этого упадка — беленькая, целёхонькая, румяная, как сваха на свадьбе. Дымок из трубы вился лениво, выписывая в воздухе узоры.

— Ну разумеется, — пробормотал Гора, расчёсывая теперь уже подбородок. — Избы сгнили, люди сгинули, а печь стоит. Даже топится. Ничего необычного, ага.

Подошёл ближе. Печь словно улыбалась. Нет, правда улыбалась — кирпичи на фасаде складывались в физиономию: два окошка-глаза, труба-нос и дверца топки, растянутая в ухмылку довольную.

— Гость! — загремел голос изнутри, словно горох в котле запрыгал. — Давненько не виделись... то есть не видывали... ох, запутался! Заходи, не стесняйся! Или стой там, я не обидчивый!

Дверца топки распахнулась гостеприимно, и оттуда пахнуло жаром и чем-то ещё — то ли печёными яблоками, то ли горелой проводкой.

Гора почесал затылок. Теперь зуд добрался и туда.
— Ты кто такой будешь?
— Печник я, дух печной! — объявил голос торжественно. — Прозывают меня, в простонародье — Головешкой.
— Печник, значит, — протянул Гора, украдкой расчёсывая спину о собственный локоть. — А что с деревней стряслось? Почему ты один?
— А-а-а, — Головешка махнул заслонкой, что равнялось презрительному взмаху руки. — Бабку помнишь? Ту, что в избе на ногах куриных? Так вот, она со скуки всех заколдовала. Кого в деревья превратила, кого в камни, кого в туман. Вон то дерево, что от тебя шарахнулось — это Потап-староста, спесивец несусветный. А я уцелел, потому как с Ягой в карты играли когда-то. Она проиграла, вот и не тронула. Уговор дороже денег, даже у Яги.
— Везучий ты, — заметил кузнец, расчёсывая нос так яростно, что чуть не до крови.
— Чего чешешься-то, как конь от слепней? — поинтересовался Головешка. — В воде здешней не купался?
— Нет. На песке проснулся.
— О-о-о! Песок! — захохотал печник, аж угли в топке запрыгали. — Ну тогда всё ясно. Песок тут с памятью. Он чужие воспоминания через зуд передаёт. Сейчас ты чешешься так же, как последний, кто на этом месте лежал. А может, и не последний, а предпоследний. Или вообще тот, кто сто лет назад валялся. Русалка, например. Русалки же чешутся? Не?
— Прекрасная новость, — буркнул Гора, скрючившись в попытке достать до середины спины. — Когда пройдёт?
— Да кто ж его ведает! — развеселился Головешка. — Может, через час, может, через луну полную. Одного боярина три года чесало, пока он не понял — надо наоборот. Не чесаться.
— Наоборот не чесаться? — переспросил кузнец подозрительно, расчёсывая левое колено сквозь порты. — Это как?
— А вот так. Терпи. Зуд от внимания крепнет, как сорняк от дождя. Не чеши — сам отвалится. Это, кстати, мой первый совет тебе.

Гора замер с рукой на шее.
— Совет? Какой ещё совет?
— По традиции, — объявил Головешка важно. — Раз уж зашёл, я тебе три совета дам. Может правда, может ложь. Сам разбирайся, какой где. Я ж дух, мне положено мудрость раздавать. Или глупость. На Буяне все местами меняется.
— А зачем мне твои советы? — спросил Гора, царапая теперь пятку через сапог.
— Затем, что дальше не пройдёшь, пока не выслушаешь. Правила такие. Я же дух, мне по уставу положено наставлять. Даже если наставления мои, как горох об стену.

Кузнец вздохнул. Пятка горела огнём адским. Левое колено ныло. Спина подрагивала, там кто-то гвоздями чертил узоры, казалось.

— Давай уж свои советы, раз такое дело.
Печник втянул воздух, угли засветились ярче, словно звёзды на небе ясном.
— Первый совет, уже озвученный: не чешись. Зуд от внимания живёт, от терпения дохнет.
Гора кивнул, хотя каждая клеточка тела орала: «Чеши, дурак, чеши!»

— Второй совет: если встретишь на пути колодец с водой чёрной — не пей. Ни глотка. Та вода правду вытягивает наружу, как гной из нарыва. Выпьешь — все тайны свои выболтаешь, даже те, о которых сам не знал. А на Буяне у стен уши, у камней память, у ветра язык. Разнесут по острову, и всё, пропал.

Второй совет звучал разумно. Даже слишком разумно. Гора насторожился, яростно расчёсывая шею.
— А третий?
Головешка замолчал. Дым из трубы прекратился. Потом печник прокашлялся — искры веером брызнули из топки.
— Третий совет: когда дойдёшь до старого дуба с дуплом, загляни внутрь. Там лежит костяной ключ. Возьми его. Он откроет дверь, которой нет. А за той дверью — то, что ищешь.
— Я ничего не ищу, — возразил Гора.
— Вот именно! — расхохотался Головешка. — Значит, найдёшь! Кто не ищет — тот всегда находит. Это закон Буяна, как закон подлости в обычном мире.

Кузнец стоял, чесался и размышлял. Три совета. Первый — про зуд, вроде бы дельный. Второй — про чёрную воду, тоже логично. Третий — про дуб и ключ невидимый, что вообще бред сивой кобылы.
— И какой из них правда? — спросил он прямо.
Головешка затрещал — смех его перекатывался, как гром дальний.
— А я откуда знаю? Может, все правда. Может, ни один. Может, правда меняется в зависимости от того, во что веришь. Я ж не оракул, я печник! Моё дело — жар давать да советы раздавать. А разбираться — твоё.
— Полезнейший дух, — проворчал Гора. — Спасибо, что развеселил.
— Обращайся! — Головешка весело затрещал. — Если выживешь, зайди на обратном пути. Расскажешь, какой совет сработал. Люблю статистику вести. Пока один из трёх угадывают. Печальная статистика, прямо скажем.
— Утешил, — буркнул кузнец.
— Да ладно тебе! — Печник выпустил колечко дыма, похожее на усмешку. — Ты ж мужик крепкий, кузнец. Железо куёшь, значит, и судьбу перековать сможешь. Или хотя бы не сломаешься, как прутик гнилой. Иди уже, дорога ждёт. И помни — самое главное на Буяне: не верь глазам, не верь ушам, верь нутру. Оно одно не врёт.
— Это уже четвёртый совет, — заметил Гора.
— Этот бесплатный, — хихикнул Головешка. — За красивые глаза. У тебя глаза хорошие, честные. Редкость на этом острове.

Кузнец кивнул, развернулся и пошёл прочь. Зуд не утихал. Наоборот, теперь чесалось вообще всё, от макушки до пяток, словно его в крапиву окунули. Он чесался на ходу, яростно, отчаянно, ругаясь сквозь зубы на песок, остров, старуху, печника и собственную страсть к медовухе.

«Не чесаться, говоришь? — думал он злобно. — Попробовал бы ты сам, философ печной!»

Тропа вела дальше, сквозь лес, где деревья перешёптывались и хихикали. Гора слышал обрывки:
— Глянь, он всё чешется...
— Да уж, не останавливается...
— Может, это пляска обрядовая?
— Я вас всех на дрова порублю, когда вернусь! — рявкнул кузнец и прибавил шагу.

Тень на запястье потеплела. Уголёк в горсти пульсировал ровно, как сердце. Нитка оставалась невесомой. А впереди, за поворотом тропы, уже виднелось что-то новое.