Продолжение аудита - Кими

Воланд, оказавшись в Москве на несколько дней дольше, чем планировал, устроился в старом доходном доме на Арбате — том самом, где когда-то жил Булгаков и где теперь красовалась вывеска "Антикафе "Мастер и Маргарита" с Wi-Fi и кофе по 300 рублей за чашку.
Утром, попивая кофе, который кот Бегемот называл "жидкостью, не имеющей отношения к божественному напитку", Воланд читал новости на планшете — устройстве, которое Коровьев называл "колдовским зеркалом, показывающим все грехи мира, но только в разрешении 1080p".
— Мессир, — ворвался Азазелло, — вы должны это прочитать!
Он протянул распечатку статьи из уважаемого экономического издания. Заголовок гласил: "Почему импортозамещение — путь в пропасть: честный взгляд на экономику".
Воланд надел очки и стал читать.
Автор — некий господин П. из "Института развития рынка" — доказывал, что все попытки производить что-то в России обречены, что "эффективнее закупать за границей", что "специализация по сравнительным преимуществам" требует от России быть "сырьевым придатком цивилизованного мира", и что любые деньги, вброшенные в отечественное производство, — это "выброшенные на ветер средства налогоплательщиков".
— Интересно, — протянул Воланд.
— Это же предательство! — возмутился Азазелло. — Этот П. вчера ещё писал, что импортозамещение — светлое будущее! А теперь вдруг...
— Теперь вдруг он понял, что светлое будущее не наступило, — закончил за него Коровьев, вошедший в комнату с пакетом круассанов. — И решил, что виновато не он, а само светлое будущее. Логично, не правда ли?
Воланд молча продолжал читать. В статье цитировались "эксперты", "аналитики", "источники в правительстве". Все они единодушно твердили: давайте признаем, что мы не умеем, не будем пытаться, лучше купим у тех, кто умеет. "Это же экономика, это же рациональность!"
— Пойдёмте, — вдруг сказал Воланд, отложив планшет. — Я хочу посмотреть на этого господина П.
Господин П. оказался молодым человеком лет тридцати пяти, с дипломом западного университета, с аккаунтом в LinkedIn и с квартирой в ЖК "Ривьера Парк", купленной в ипотеку под 4% годовых — в те времена, когда такое было возможно.
Воланд нашёл его в коворкинге на девятом этаже бизнес-центра "Башня на набережной". Господин П. сидел за макбуком, попивал латте и что-то яростно печатал.
— Вы, значит, за рациональность? — спросил Воланд, подсаживаясь за соседний столик.
Господин П. вздрогнул, но быстро собрался:
— А вы кто? Журналист? Из Минэкономразвития?
— Нет, — улыбнулся Воланд. — Я из тех, кто давно наблюдает за человечеством. И мне интересно: вы действительно верите в то, что пишете, или это... профессиональная деформация?
Господин П. напрягся:
— Я пишу объективную правду. Импортозамещение — это попытка противостоять рыночным законам. Мы не конкурентоспособны. Мы должны принять это и заниматься тем, что умеем — нефтью, газом, металлами. Это же экономическая теория! Сравнительные преимущества Рикардо!
— Рикардо, — кивнул Воланд. — Да, я помню его. Хороший экономист. Но он писал в XIX веке, когда Англия промышленная уже была, а колонии — аграрные. Вы же предлагаете колонии остаться колониями навсегда?
— Мы не колония! — возмутился господин П. — Мы... мы ресурсная сверхдержава!
— Связанная руками и ногами, — тихо добавил Коровьев, появившийся из ниоткуда с чашкой кофе. — И с открытым ртом, в который льют нефть по трубопроводу.
Господин П. огляделся. В коворкинге, кроме них, никого не было. Странно — ведь минуту назад здесь гудела работа.
— Кто вы такие? — испуганно спросил он.
— Аудиторы, — напомнил Азазелло, выходя из тени у колонны. — Мы проверяем, насколько честны люди с самими собой.
И тут господин П. рассказал всё. Не потому что его заставили — просто слова полились сами, как рвота после отравления.
Оказалось, что три года назад он писал совсем другое. Он писал о необходимости технологического развития, о важности производства, о том, что сырьевая игла — это путь в никуда. Его тогда читали мало, платили скудно, а в комментариях обвиняли в "популизме" и "невежестве".
Потом он написал одну статью — о том, что "импортозамещение — это дорога в ад, потому что порождает монополизм и коррупцию". Её разнесли по соцсетям. Его пригласили на телевидение. Ему предложили должность в "Институте развития рынка" с зарплатой в пять раз больше прежней.
И он понял: не важно, что ты говоришь. Важно — против чего. Если все кричат "вперёд", кричи "назад". Если все молятся на рост — предсказывай падение. Будь контрпунктом, будь "голосом разума", будь тем, кто "не боится говорить правду".
— Но ведь импортозамещение действительно провалилось! — оправдывался он. — Я же не вру! Заводы строились на коленке, деньги разворовывались, качество было ужасным!
— Это правда, — согласился Воланд.
— Ну вот! — обрадовался господин П.
— Но не вся правда, — добавил Воланд. — Вы не пишете о том, почему оно провалилось. Вы не пишете о том, что провалилось не производство как таковое, а имитация производства. Вы не различаете между "не умеем" и "не дали научиться". Вы сваливаете в одну кучу воровство и труд, лень и профессионализм, ложь и попытку правды.
Он поднялся, подошёл к окну. За ним виднелась Москва-река, набережная, новые мосты.
— Знаете ли вы, — спросил он, не оборачиваясь, — что такое стыд?
— Я... я не виноват! — запищал господин П. — Я просто... я выживаю! Я адаптируюсь!
— Адаптация, — повторил Воланд. — Хорошее слово. Тараканы адаптируются. Плесень адаптируется. Человек — он развивается. Или деградирует. Вы выбрали второе, но называете это первым.
Бегемот, который всё это время сидел под столом и грыз пончик, вышел наружу:
— Мессир, позвольте мне! Я хочу показать ему кое-что!
И кот взмахнул лапой.
Господин П. вдруг увидел себя — но не сейчас, а через двадцать лет. Он увидел себя старым, жирным, с красным носом и дрожащими руками. Он сидел в телестудии и кричал в камеру: "Мы предупреждали! Мы говорили! А вас не слушали!" — но кричал он не о том, что предупреждал, а о том, что всегда говорил то, что было выгодно. И вот теперь, когда страна окончательно превратилась в сырьевой придаток, когда умные люди уехали, когда фабрики окончательно заржавели, он кричал, что "надо было слушать прогрессивных экономистов".
И никто не слушал. Потому что к тому времени появились новые "прогрессивные экономисты", которые говорили прямо противоположное — и их слушали.
— Это... это неправда! — задыхался господин П., приходя в себя. — Это кошмар! Это провокация!
— Это ваше будущее, — сказал Бегемот, облизываясь. — Если не изменитесь.
Вечером того же дня Воланд сидел в "Антикафе", слушая спор двух посетителей. Один — молодой, в очках, с книжкой "Экономика за 30 секунд" — доказывал, что "нам нужно развивать собственное производство, иначе мы будем вечными рабами". Другой — постарше, с бородой и седыми висками, — махал рукой: "Пусть лучше немцы делают, они же лучше умеют! Зачем изобретать велосипед?"
Воланд слушал и улыбался.
— Что веселит вас, мессир? — спросил Коровьев.
— Понимаешь ли, Фагот, — ответил Воланд, — эти двое — близнецы. Они кажутся врагами, но на самом деле они союзники. Один хочет имитировать развитие, другой — имитировать рациональность. Один лжёт, что мы всё можем, другой лжёт, что мы ничего не можем. Оба лгут.
— И что же правда? — спросил Азазелло.
— Правда в том, — Воланд допил свой кофе и поморщился, — что мы можем многое. Но не всё. И не сразу. И не без труда. И не без ошибок. Но для этого надо перестать лгать. Надо признать: да, мы отстали. Да, нам нужно учиться. Да, это будет долго и больно. Но это возможно. Или невозможно — если продолжать слушать и тех, и других.
Он поднялся, поправил тренч.
— Пойдёмте. Завтра мы уезжаем. Здесь делать больше нечего — здесь всё сказано, всё решено, всё разделено на черных и белых. А правда, как всегда, серая. И никому не нужна.
На выходе их остановил хозяин антикафе — молодой человек с татуировкой "Manuscripts don't burn" на предплечье.
— Извините, — сказал он, — я подслушал ваш разговор. И... я не согласен. Правда нужна. Просто её трудно найти. Просто её страшно говорить. Но она нужна.
Воланд посмотрел на него долго. Потом улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему.
— Молодой человек, — сказал он, — вы держите это заведение?
— Да. И пытаюсь делать настоящий кофе, а не ту жижу, что везде продают. И настоящие пироги. И... ну, пытаюсь.
— Тогда, — Воланд протянул ему визитку (белую, с чёрным текстом, без логотипов), — если вдруг всё станет совсем невыносимо — звоните. Мы иногда помогаем тем, кто делает настоящее, а не имитацию.
Они вышли на улицу. Над Москвой уже сгущались тучи, но где-то на западе проглядывала полоска заката — алый, почти кровавый цвет.
— Куда теперь, мессир? — спросил Бегемот.
— На Восток, — ответил Воланд. — Там, говорят, строят заводы. Настоящие. И лгут меньше — потому что меньше успели научиться.
— А здесь что будет? — спросил Азазелло.
— Здесь? — Воланд посмотрел на огни города. — Здесь будет то, что всегда бывает, когда люди перестают различать правду и ложь. Новая ложь. Новая имитация. Новые господа П., которые будут кричать "мы же говорили!" — и снова будут неправы. И снова будут слушать. И снова будут платить.
Он помолчал.
— Но иногда, — добавил он тише, — иногда появляются такие, как этот хозяин кафе. И тогда... тогда я возвращаюсь. Не как аудитор. Как свидетель.
И они пошли по Арбату, который, несмотря на всё, оставался Арбатом — улицей, где "всё смешалось в доме Облонских", где всегда было место и чудаку, и мудрецу, и прохвосту, и святому. Улицей, которая, как и вся Москва, как и вся Россия, жила не потому, что у неё всё было хорошо, а потому что у неё всё было по-настоящему — и хорошо, и плохо, и смешно, и страшно.
И Воланд, уходя, напевал что-то под нос — то ли вальс, то ли реквием. Слушалось и то, и другое.
Конец