Храм спасения

Друзья часто приглашали меня на рыбалку и охоту, уверенные, что я не рыболов до первой поклевки, не охотник – до первого выстрела. Когда-то по их настоянию пришлось даже приобрести необходимые атрибуты: приличное ружье и набор разнообразных  рыбацких снастей. «Заболеешь, втянешься», -- говорили заядлые охотники затаенно с наркотическим блеском в глазах. В процессе обращения меня в свою «веру» откровенничали, что им жаль этих прекрасный «божьих тварей», которых они убивают на охоте,  и агония и кров их жертв часто вызывают у них мучительные угрызения совести. И все -таки они убивают. «Это проклятие природы, -- рассуждают охотники. – Кровь у современного человека так же не очищена, что текла и в жилах первобытных наших прадедов».
Вот в компании таких философов попал я однажды на берег широкой заднепровской старицы. Стояло время осенней утиной миграции, и меня уверяли, что это озеро -- любимое место остановок птицы по пути на юг. На «стажировку» меня направили к самому опытному охотнику. Константин, как его звали, сам был похож на какую-то болотную птицу – сухой, длинноногий, с маленькой головой на сухой шее. И еще он был великолепным вабщиком, Умея подражать голосам птиц, он вабил, манил свои жертвы под выстрел ружья.
Было ясное, холодное осеннее утро. Первый мелкий иней осеребрил ближние кусты, означавшие берега. Над дальними высокими темными лесами на востоке брызнули яркие лучи солнца, и чистое небо с сонным озером умиленно глядели в ту сторону. В мелководье, поросшим щетиной камыша, вода стояла тихая и неподвижная, только на середине рябила мелкая волна. Невольно в голову приходили лирические мысли, что солнце рождается каждый раз заново, а на самом деле оно одно и то же, вечное и неизменное. Выброшенный на берег озера из городской суеты и толкотни, я блаженствовал.
Я заметил, что места эти не раз были исхожены Константином. Он знал каждый изгиб берега, каждый кустик на нем. Встали мы на небольшом расстоянии друг от друга, скрытые от глади озера камышом. Одетые в болотные сапоги и теплые прорезиновые куртки, долго крутили головами, пока вдалеке ни показалась черная точка. Константин, сложив у рта руки, виртуозно закрякал, подражая селезню. Дикая утка летела прямо  и, даже не покружив из осторожности, как обычно, легко спустилась и села где-то в другом конце озерка. А затем, не мешкая, быстро-быстро направилась на мянящее кряканье Константина. Костя показал знаками, что стрелять рано, нужно подождать других. А утка, нырнув раз-другой, оказалась совсем рядом с камышами, за которыми я спрятался. Потом повернулась несколько раз всем телом на глади озера и, успокоившись, спрятала голову под крылышко и заснула. Показавшиеся на небосклоне две другие утки, покружившись над озером, улетели дальше.
Утка спала безмятежно и сладко, видно утомленная долгим перелетом или поиском своего попутчика, которого потеряла с вечера. До нее я мог буквально достать рукой. Затаив дыхание, я отчетливо различал ее темно-коричневые крылья, желто-ржаную головку с хохолком на лбу. Концы крыльев были в темных и изящно-сизых полосках. Я глядел на утку с жалостью и умилением, как смотрят на спящего ребенка. Но, не смотря на это, какое-то радостное первобытное волнение закипало во мне.
Костя, завидев это, показал мне, что две утки сели недалеко от него, и предлагал выстрелить вместе. Я чувствовал, во мне просыпается предок, живший три миллиона лет назад. Утка очнулась от двух Костиных выстрелов, от которых в воду упали две ее сестры. Подняв желтую головку, она всматривались куда-то вдаль. Дуло моего ружья оказалось буквально в метре от нее.
-- Стреляй! -- крикнул Костя.
Возбужденный, как дикарь, я нажал на курок. Маленькой тельце утки с раскинутыми крыльями осталось на воде. Только желкто-ржавой головки на нем не было.
…С тех пор я не раз бывал на охоте. Видел, как организовывают загон, как «заваливают» зверя, как его разделывают, ел сваренный тут же шулюм из парной дичи, и всегда прислушивался к себе. И никогда не чувствовал в себе ни охотничьей страсти, ни азарта, ни трепета с которым мои друзья брали в руки ружья.
Когда у костра с шулюмом и неизбежной чаркой азартно воспоминали подробности прошедшей охоты, я задумывался. Почему человек считает себя главным на Земле? Почему, например, птицам, которых, как говорят, сто миллиардов, или насекомым, которых только видов триста тысяч, не считать себя главными на планете, а остальных существ, просто созданных для удобства их существования? Человек себя этим правом надел. Правом по-своему распоряжаться природой и считать себя ее венцом. А дикая природа всегда пытается убедить человека в его беспомощности, но она бессильна противостоять человеческому разуму, смелости, упорству, а чаще алчности, ненасытности и глупости.
От спокойной вечности, которая веет от серебряного блеска озера, от покоя сосен на берегу невольно чувствуешь свой малый срок на этой земле. И приходит мысль, что природу я понимаю лучше, чем людей. Она всегда была для меня храмом спасения, в котором я укрываюсь, когда надрывается душа.