Пегашек

У деревни Горваль Днепр и Березина державно раздвигают берега, открывая просторы, и дальше катят свои воды в полном согласии. В междуречье – дремучий лес, охраняемый вечными водами, а по противоположным берегам заливные, окаймленные далекой щетиной сосен просторы, где старицы поросли камышом, высокими травами и густым кустарником. Раньше сюда из Речицы, Светлогорска или Жлобина  можно было добраться только лодкой. Это сейчас полно автомобилей. Да каких! Гребут всеми четырьмя колесами по лугам, пересохшим ерикам, ломают и топчут безжалостно и слепо, словно создано все это великолепие вокруг для их прихоти и услаждения.
Недалеко от устья, быстрая Березина, растратив последние силы, остановила свое течение в глубокой яме. Здесь всегда стояла крупная рыба, а в последние лет пятнадцать завелся сом. Раньше его не было видно в местных водах. С тех под, как построили Светлогорский химзавод. В 70-80-годы верным признаком того, что на очистных сооружениях завода произошел выброс, были усеянные погибшей рыбной мелочью берега Березины и Днепра. Сейчас здесь появились не только сомы, но и раки. Эти «чистюли» речных заводей, хотя и питаются падалью, но воду любят чистую, потому видно, что на очистных химзавода дела наладились.
И стоят у ямы на устье с десяток джипов, а берег усыпан торчащими в небо, словно портовые краны, навороченными спиннингами. Когда-то у этой ямы был один хозяин – старый рыбак Пахомыч из Береговой Слободы. Только ему удавалось найти и поймать редкого здесь сома. Выезжал он по вечерней зорьке на своей узенькой долбленке с живцом на крепкой леске и «кваком». «Квак» -- это гениальное рыбацкое приспособление, вроде банного ковшика. Им Пахомыч особым способом хлопал по воде, отчего и происходил звук, похожий на кваканье лягушки, подзывающий сома. Сегодня в вечерней тиши на реке нет-нет да и можно услышать эти характерные звуки. Говорят, появились умельцы такой ловли, но о больших успехах я не слышал.
В те времена, когда Пахомыч одиноким веслом и монотонным кваком еще будил ночную тишину устья, я время от времени наведывался сюда на своей дюралевой лодке «казанке». Я не мешал старику в его охоте, а поднимался выше устья по Днепру. На лодке у меня стоял подвесной мотор «Нептун». От своего собрата, более мощного «Вихря», он отличался мягким ходом, умением держать самые малые обороты, что так важно при ловле на блесну, и наличием бабины, вырабатывающей электричество для ночной фары-искателя. На реке я обходился без палатки: вытаскивал нос лодки на берег, стелил на дно, хранившийся в носовом отсеке матрац и засыпал под звездным небом, а при непогоде натягивал тент.
Как-то раз в конце лета я, как обычно, вытащил лодку на небольшую отмель, привязал к глубоко и крепко вонзившимся в края берега корневищам старых ракит. Река понемногу вырывает из-под них свою добычу, и корневища оголяются. Сплетенные в крепкие узлы, изогнутые наподобие птичьих когтей, они голо обвисают над водой, как бы готовые вцепиться в речную гладь.
Я уже давно, еще в прошлые визиты, приметил недалеко на берегу ложбину, поросшую крупной черной и блестящей, как паюсная икра, ежевикой. А чуть дальше, на пригорке, стояла яблоня, рядом с которой молодой дубок махал своими узорчатыми ладошками. Какая птица занесла яблоневое зернышко сюда из ухоженных садов? Но только оно прижилось, как приживается упорный сельский житель на городской земле, пускает корни и расталкивает других, отвоевывая жизненное пространство. Плоды на яблоне были небольшие, но сочные, с кислинкой и хранились до нового года.
Я шел к своему заветному ежевичнику. В полдень солнце отвесно вонзало лучи в зелень леса и причудливо яркими бликами золотило начинающую желтеть траву. Над лесом по верхушкам плыл тихо вздыхающий ветерок. Тишина, лишь дятел где-то усердно долбит сухостой. Меж деревьев в синем небе, распластав крылья, медленно плавает коршун. Вдруг он, до того чертивший широкую спираль ввысь, разом понесся в сторону, на секунду замер над ракитовой порослью и, сложа крылья, камнем кинулся вниз. Видно усмотрел добычу.
Раздвинув кусты на крохотной полянке, окруженной молодым грабняком, увидел их. Лосиха стояла ко мне боком, нагнув к кустам тяжелую голову. Шумно раздувая ноздри, она срывала нежные листочки. Верхняя губа ее, похожая на маленький хобот, забавно шевелилась. А лосенок со смешно топорщимся горбом, пегашек на масластых длинных ногах,  самозабвенно сосал мать. Видно из весеннего отела – лосята в сосунках ходят три-четыре месяца. Лосиха медленно двинулась в мою сторону. Детеныш на ходу то и дело тыкался своей влажной мордашкой в пах матери, но она аккуратно отталкивала его боком в сторону, и каждый раз теленок сбивался с ходу и отставал. Хруст веток под моими ногами нарушил семейную идиллию, и коровья невозмутимость, домашняя расслабленность мгновенно исчезли. Передо мною, сердито сверкая глазами, стоял мощный и красивый зверь. Тугие мускулы взбугрили кожу, лосиха резко повернулась, загораживая телка, а я поспешил в спасительную густоту ежевичника, в спешке царапая руки о его колючки.
Подождав, когда звери, не спеша, с достоинством отправятся в сторону леса, я набрал в рюкзак яблок, потом в эмалированный бидон -- крепкой, выкрасившей мои руки в черный маслянистый цвет ежевики. Успев к вечерней зорьке, я поставил на плесе у лодке донки и, не разводя костер, открыл на ужин банку тушенки. Потом лег на дно лодки, задрав голову к небу, усыпанному крупными желтыми звездами. Река всхлипывала в тишине. В садке, привязанном к корме, плескались пойманные мною подлещики, вода в реке взбулькивала и обтекала лодку.
Тут я услышал громкий всплеск и  непонятное, а потому пугающее фырканье. Приподнявшись над бортом, при звездном сиянии увидел темную колоду, двигающуюся против течения. От нее веером расходилась водная рябь, и раздавались напугавшие меня звуки. Рядом плыла еще одна «колода», только поменьше. «Лоси», -- рассмеялся я про себя, любуясь, как звери перебрались на другой берег, шумно преодолели мелководье, а их расплывчатые силуэты покрылись облаком брызг из звездного серебра.
«Всякую нечисть в лесу и на водоемах придумали охотники и рыболовы, -- подумал я, вспоминая свой недавний страх. -- В тихом лесу каждый шум, каждый шорох отдается эхом. На спокойной воде каждый всплеск  вызван каким-либо чудищем».
Утром собрал оставленные на ночь снасти, не разводя огня, позавтракал опять всухомятку, собираясь в дорогу пораньше, чтобы не успела в наступающую жару пропасть рыба и закиснуть ежевика. Вот тут я и услышал за рекой ружейный выстрел. Затем, разметая кусты, в воду с шумом бросилась испуганная лосиха. Постоянно оглядываясь, она быстро пересекла реку и, не обращая на меня никакого внимания, взобралась на берег и оттуда с тоской смотрела на противоположную сторону.
Повернув голову, я увидел голенастого пегашека, нескладно семенившего по залитому водой песчаному плесу. Раздался еще один выстрел, лосенок на секунду замер, а потом неуклюжим галопом поскакал к реке. Течение тут круто поворачивало, ускорялось, чтобы замедлиться там, в глубине у сомовой ямы. Голова теленка то пряталась, то вновь появлялась на поверхности. Лосиха, по-человечески застонав, кинулась за ним вдоль противоположного берега.
Кинув в лодку, разбросанные по берегу пожитки, я бросился к мотору. Лосенка догнал уже недалеко от ямы с бурунами. По тяжелому дыханию было видно, что он выбивается из сил, но мутным взглядом он следил за матерью и отчаянно пытался выбраться на стремнину, чтобы достичь противоположного берега, куда лосиха призывала его отчаянным мычанием. Увидев мою лодку, теленок сделал неуклюжую попытку отплыть от нее, от чего голова его вновь скрылась под водой.
Выключив мотор, я веслами подгреб поближе. Затем, перевалившись за борт, одной рукой обвил его шею, прижав к лодке, а другой -- веревкой, что привязывал лодку на берегу, перехватил его передние ноги. Обессиленный лосенок не сопротивлялся. Поворачивая его костистое тельце, я искал следы пули и невольно выдохнул: «Слава Богу, промазали, гады!».
Подойдя к отмели, развязал веревку. Пегашек, мелко дрожа всем телом, неуверенно выбравшись на мель, стоял на своих голенастых ножках и жалобно стонал, глядя, как его мать, бросившись в воду, плыла к нему с противоположного берега. Причалив недалеко, я видел, как лосиха, облизав теленка, повела его в кусты. Я стоял и ждал, не покажутся ли браконьеры. Если выйдут из леса, то тогда им придется сделать и третий выстрел. Только тогда уже в меня!