Глухарь

Дорога к нашему поселку нефтеразведчиков, расположившегося невдалеке от небольшого северного российского городка, проходила вдоль высоких, поседевших от времени стен древнего монастыря. Все деревянные части построек почернели и разрушились, кладка местами выщерблена и напоминала болезненные язвы, а трещины в камнях походили на старческие морщины, от того монастырь стал похожим на болезненного старика, только контурами мощной фигуры своей напоминающего былого богатыря. У подножья крепостных стен стояла небольшая деревенька, носившая имя прославленного монастыря – Никитская слобода. Здесь испокон века жил ремесленный люд, множивший когда-то славу монастыря в различных поделках из металла, кожи и дерева. С юга поселок от пахотного поля отрезал глубокий овраг, который, углубляясь, уходил к берегу озера. За огромное, постоянно меняющееся в цвете зеркало воды, каждый день в черный сумрачный ельник заходило солнце.
В поселке только два двухэтажных дома были сложены из добротных сосновых бревен. Остальные строения: здание конторы экспедиции, общежития для молодых специалистов, жилые дома были щитовыми. Они были добротными и уютными, и даже в самые лютые морозы здесь пахло теплом березовых поленьев, рыбой и лесными обитателями. Потому что вокруг была вода и бесконечный лес, а жители поселка – сплошь охотники. Вообще, образ жизни в поселке был «полудеревенским». Мужчины работали на буровых, жены, в основном, занимались детьми. В подворье были куры, кролики, свинья. Вокруг не было пастбищ, поэтому коров не держали, а молоко для детей покупали в слободе.
Женщины  с детьми чуть ли не каждый день совершали походы в клуб, в который несколько раз в неделю привозили новые фильмы. Главным же развлечением для мужчин, кроме охоты, была баня. Стояла она, как когда-то церковь, на пригорке в самом центре поселка. Была просторной, ухоженной и топилась исключительно дровами. Были здесь «женские» и «мужские» дни. Тогда поселок вымирал. У жителей каждой улицы было свое негласное время, в которое они отправлялись париться. Ритуал длился несколько часов и сопровождался исключительно чаепитием и душевными разговорами.
Мои сыновья-погодки восьмилетний Иван и девятилетний Павел с малолетства не представляли себя без парилки и шайки студеной воды. Поэтому когда женщина, уже несколько лет приносившая нам из слободы молоко, пригласила в собственную баню, мои пацаны заволновались. Основными приключениями для них были запуск сделанных из щепок корабликов в весенние ручейки, купание в теплом летнем озере, сбор грибов в моховых осенних лесах, да катание на лыжах в зимнем овраге. Поход в чужую баню стал для них событием.
И детское ожидание чуда не подвело. Баня у Василия, как звали хозяина, оказалась в длинной пристройке, в которой был сарай для хранения дров, летняя кухня. Перед входом в баню оказалась большая комната, оббитая деревом. Здесь был камин, длинный, сбитый из толстых полированных досок стол с тяжелыми лавками под ним. В углу, у окна стоял небольшой верстак с неизвестными инструментами на нем.
Чем занимается здесь хозяин, стало ясно, когда оглянулись на стены. Из-за камина блестящими шлифованными камешками глаз глядела на нас голова лося. Сбоку чучело разъяренного волка испуганно оскаливалось на его огромные, в полстены рога. С другой стороны на эту сцену поглядывало любопытное рыло кабана. Особенно поразило воображение моих мальчишек чучело медведя, он будто только что вылез по плечи из своей берлоги, разбуженный лесным шумом. Я же залюбовался огромным глухарем. Крупная голова с желтоватым крепким клювом на гордо вытянутой темно-серой шее, с черным зобом, отливающим зеленым металлическим блеском. Его ноги крепкие, оперенные до самых пальцев, опирались на треугольную подставку под самым потолком. Я вспомнил, как видел когда-то глухаря в небе – древняя загадочная и гордая птица. Дикий вид, стремительный, скользящий полет, когда несется он, первобытно вытянув шею.
Баня у Василия была похожа на маленькую лесную избушку, в которой не было ни одного гвоздя, где тебя встречал устоявшийся запах распиленного дерева и свежий аромат пихты от запаренных в кипятке веников. Мягкая и жаркая парилка долго не отпускала с широкого полка, а в помывочной ждала прикрепленная к потолку шайка с ледяной водой.
Распаренные, усталые, но довольные вновь вошли в комнату с камином. Здесь на столе стоял приготовленный хозяйкой старинный дровяной самовар. Иван и Павлом пили чай из трав с незнакомым запахом, а мы с Василием его самогонку, настоянную на этих же травах. Мальцы брали сложенные в центре стола крупные желтые бублики, щедро посыпанные черными зернышками мака и оттого смахивающие на свернувшихся калачиком ящерок. Мы же закусывали грибами, тонко нарезанной вяленой дичиной и таящем во рту деревенским салом.
Пацаны уже заснули на лежаке у камина, сморенные новыми впечатлениями, ядреным паром и пьянящим теплом потрескивающего в камине костра, а мы с хозяином беседовали об охоте. Василий рассказывал историю каждого экспоната, застывшего на стенах в комнате: где добыл, как выделывал, похоже не подозревая, что это ремесло по-мудреному называется -- таксидермизмом. Я тоже вспомнил, как при охоте на медведя тот одним движением лапы порвал молодую и горячую лайку; как я промазал в секача, а затем прятался от него на ветках так кстати оказавшейся рядом осины; как три ночи подряд вместе с товарищем сидел в засаде  в сене на возу, поставленном у кошары, поджидая волка, повадившегося таскать овец.
Я пожаловался Василию, любуясь чучелом, что ни разу не был на весенней охоте на глухаря. На вальдшнепа ходил не раз и хорошо помню его стремительный силуэт, казавшийся в вечерних сумерках больше истинных размеров птицы. Прощаясь, мы с Василием уже обнимались по-братски и решили непременно по весне отправиться на глухаря.
Природа в ту весну не вставала, вскочила на ноги. Еще вчерашний, казавшийся вечным снег вдруг разом пожух под разгулявшимся солнцем и в одну ночь исчез с полей. Весеннюю охоту всегда ждешь с нетерпением. Чуть задул южный ветерок, жадно втягиваешь грудью потяжелевший воздух, вслушиваешься в уже забытые звуки пробуждающейся природы.
Я помнил наш с Василием уговор сходить на глухариный ток, но знал, что охота эта не простая, требующая определенных знаний и навыков, может, тогда Василий погорячился и не имеет этих самых навыков, не знает заповедных глухариных мест. «Ну что ж, -- думал, вспоминая вечер у камина, --чай пить все мастера».
Но вот как-то вечером, когда вернулся с буровой, Иван с Павлом с нетерпением кинулись ко мне, наперебой рассказывая, что приходил дядя Вася и приглашал на глухариную охоту.
-- Ты принесешь такую же большую и красивую птицу, как у дяди Васи, -- спрашивали они меня.
-- Обязательно принесу, -- уверил сыновей.
Через несколько дней Василий заехал за мною на своем мотоцикле с коляской. Мы долго петляли по лесным дорогам, пока не встали на лужайке, где паслись сосенки, как будто стоящие вокруг взрослые деревья выпустили их поиграть на детской площадке. Здесь мы разбили свой маленький лагерь: поставили палатку, наносили дров под будущий костер. Затем, оставив здесь мотоцикл, отправились вглубь леса. Впереди было заросшее тугорослыми мелкими сосенками болото, под ногами поцелуйно чмокала мокрая земля. В лесу стихали последние звуки, по-вечернему мутнело, и только тонюсенькая березка вздрагивала от весенней радости.
Наконец выбрались на гриву в моховых болотах, поросшую чахлыми, кривыми сосенками, где рядом с березой и елью стояли островки высокоствольных осин. Под некоторыми деревьями на крупном сером снегу виден разбросанный помет глухарей.
Чтобы не подшуметь прилетающих глухарей, мы отошли вглубь леса, и присели на сухую кочку у шершавого соснового ствола. Лес притаился, словно прислушивался к звукам, редко нарушавшим тишину. Незадолго до наступления темноты  послышалось громкое хлопанье подлета первого глухаря: «Фл-фл-фл». Затем -- еще один, еще и еще. Мы насчитали около десятка подлетов. Затем один за одним запели петухи. Чтобы не нарушить эту идиллию, осторожно стали выбираться к своему биваку.
У костра Василий поделился:
-- Гляди, уже сколько лет на одном и том же месте токуют? Почему выбирают именного его – не известно.
Затем он налил своей, уже известной мне настойки:
-- Ну, давай за удачную охоту, он поднял пластмассовый стаканчик, не пьют на небеси, а тут кому ни поднеси. И на боковую, немного подремлем.
Проснулись мы в кромешной темноте и отправились к токовищу по только Василию известному маршруту. Василий шел с частыми мгновенными остановками, как ходят звери. Стояла безветренная, теплая и тихая ночь. Только однажды как будто валенок кто-то бросил из темноты – шур-шур-шур – пролетело мимо большое, продолговатое. Догадался -- сова. До места нашей вчерашней засидки мы добрались, не проронив ни слова.
Рассвет предвещал только легкий ветерок, который, потершись о замшелые стволы сосен, взмыл вверх, закудрявил верхушки и растворился в молочнопрозрачном воздухе. Светлело, стволы берез на краю поляны выступили из темноты. В дальних соснах запел дрозд. «Ю-ю-ю-и…», -- откликнулись со всех сторон его собратья. «Пинь, пфинь», -- разбужено прокричал зяблик. И тут заурчал, зашептал, защелкал глухарь: «Тэк-тэк-тэк», словно с ветвей деревьев на листвяную подстилку у земли падают крупные капли. Прощелкав несколько раз, глухарь останавливался и чутко прислушивался. Затем, начиная забываться, начал издавать звуки, похожие на те, что издает коса при точении. Звуки эти были быстрыми и продолжались всего несколько секунд. За это время мы успевали сделать несколько быстрых шагов, останавливались, как в детской игре «замри», и все повторялось вновь.
Сначала послышались какие-то шелестящие звуки, и вот сквозь низкий сосонник уже можно было увидеть глухаря. Прохаживаясь по сучку голой осины, он постоянно поворачивался в разные стороны, поэтому песня звучала то сильнее, то тише, и казалось, что звук ее доносится из разных мест. Глухарь вытягивает раздувшуюся шею, опускает вниз крылья, разворачивает хвост, закидывает вверх голову и трясет ею.
Василий показал мне взглядом: «Стреляй!». Бесшумно сняв с плеча ружье, я выстрелил. Глухарь тяжело упал на землю, забил одним вытянутым крылом и затих.
Когда Василий помогал мне укладывать птицу в вещмешок, я спросил:
-- А чего ты не подождал, когда другие подлетят?.
-- А зачем, у меня есть свой глухарь, -- спокойно ответил тот. – Только не поет.
Когда дома я выложил из рюкзака в кухне глухаря, тот поднял свою бородатую голову, раскрыл с коричневой радужиной глаза под красными бровями и, будто прося помощи, приоткрыл желтый крепкий, крючковатый клюв. Перебитое выстрелом крыло его свисло со стола.
-- Он живой! – обрадовано закричали сыновья.
-- И что прикажешь с ним делать? – растерянно обратилась ко мне жена.
-- Что делать? Ты что не знаешь, как с петухом поступают – отрубить голову и в суп! – как можно безразличнее ответил жене.
У обоих сынов одинаково округлились глаза и от того они стали еще больше похожи друг на друга.
-- Папа, не надо рубить! Мама, давай вылечим его и потом отпустим! – заголосили они одновременно, переводя молящий взгляд то на меня, то на жену.
Я сдался сразу:
-- Делайте, что хотите!
Следующим вечером Иван и Павел ждали меня около курятника. Здесь на полу лежал глухарь с перевязанным крылом. Он, не поднимая головы, следил за мной своим грустным радужным глазом.
-- Он ничего не ест, пап, -- жаловался Иван. – Пашка раскрывал ему рот, а я насыпал зернышек, а потом налил водички.
Затем я пару дней мотался по буровым, а, когда вечером вошел в дом, то увидел в зале на ковре распластанного глухаря. При электрическом свете его темно-серая, с мелким струйчатым рисунком спина и раскрытый веером хвост казались черными. Вся его фигура была одновременно и зловещей и трагичной. Дополняли картину зареванные мордашки детей и жена, утирающая глаза краем фартука.
… С тех пор я много раз бывал на охоте, стоял на номере, выходил в загоны, но ни разу не выстрелил в дичину. Меня спрашивают об этом, а я вспоминаю слова великого писателя и охотника Эрнеста Хеменгуэя. Когда его спрашивали, не жалко ли убивать дичь, он отвечал: «А зачем она такая вкусная?!». Когда мне задают вопрос, почему не стреляю в дичь, отвечаю: «А зачем она такая красивая?»