Круча

В последние годы старик по осени болел. Как только вековая липа шатром нависавшая над домом, начинала желтеть и пестрым ковром из сухих листьев застилала двор, на старика находила хандра. Через силу он поднимался с постели, выходил к живности, которую еще доставало сил покормить: пяток курочек, да беззубого пса Топика. Пара ульев уже давно осиротела. Вчера еще он расколол несколько тощих березовых поленцев, и слабое эхо передразнивало его неверные удары по дереву. А сегодня утром, не открыв глаз, старик собирался с духом, чтобы подняться.
За долгую жизнь внутри у него уже все выболело и  сил осталось только на то, чтобы умереть покойно и без суеты. Но пока он, оказывается, еще жив. Видит холодное белое небо и желтую полоску блеклого восхода. Да и тот подрагивает, видать, не много осталось.  А он еще жив. Посреди груди что-то вздрагивает и тихо клокочет. Чудно, слышен родничок, и он бьет в груди. Оказывается, это чисто побеленный потолок в спальне и на нем тусклая лампа. А посреди клокота в груди слышится собственное дыхание.
Понемногу старик приходит в себя. Неслышно подошла старуха, заглянула в двери спальни и вернулась на кухню, греметь своими кастрюлями. Старик тяжело присел на кровати, медленно оделся, сунул ноги в растоптанные войлочные ботинки, надел потертый  выцветший бушлат и, держась за стену, вышел на крыльцо.
Топик, болезненно виляя хвостом, вылез из будки и, заглядывая в лицо старику, начал тереться о его ноги, оставляя на брюках клочья серой шерсти. Старик хотел оттолкнуть собаку, но передумал. Топик, как и он, доживал свой век, и, кто знает, встретятся ли еще.
Следом на крыльцо вышла старуха:
-- Ты это куда Матвей собрался? Не здоровится же.
-- Да ничего, вроде, отпустило. Схожу на кручу. А ты, знаешь что: протопи ка баньку. Знаю – не суббота, да что-то парку захотелось.
Прихватив стоявший у двери батог, выточенный им когда-то из грушевой ветки, старик отправился за калитку. Как всегда в подобные дни, он увидел на земле белую тень. Неяркое осеннее солнце расплавило на открытых местах выпавший за ночь иней, а там, где от лучей его защитили дома и деревья, иней остался лежать белой тенью.
Матвей был крупным человеком, видно Бог не пожалел на него глины. Природа, раздумья и труды имели достаточно времени, чтобы выточить его замечательное лицо – четкое и живое. Старик направился по мосту через ручей за деревню. Только его легкие наполнились хрустящим пьянящим воздухом, как начала  стихать ноющая боль в груди. Подводили ватные ноги. Сколько себя помнит старик, колени его были крепки всегда. А в последние годы потихоньку слабели. Да что там  жизнь уходила, а что сделать успел? Дом, построенный на берегу, разбитый много лет назад сад, да несколько ульев в нем – вот и все достояние. Да еще воля и вот эта красота его окружающая, которые он не уступил бы ни за какие сокровища мира.
По мягкой дороге он шел вдоль берега на кручу -- береговой обрыв -- попрощаться с обессилевшим от былой жары, обмелевшим Днепром. Кажется, еще недавно расцветающий лес закидан ржавыми красками дозревающей осени. На высоком берегу вдруг очнувшийся ветерок поднял шальную огненную метелицу из осенней желтой листвы. Природа сняла свою золоченую одежду, словно окончился веселый пир, и пора укладываться спать под снежное покрывало, пока не разбудят буйные весенние деньки. Днепр здесь могучим коленом огибает высокий мыс, на котором тесно сгрудились корабельные сосны, поблескивая на пробивавшемся солнце медным отливом. Внизу, как по волшебству, разошелся легкий туман. Раскрылась величественная река, отражающая в своем застывшем зеркале синеву небесного простора и трепетное сверкание солнечных лучей. И неизвестно, что было мягче и глубже -- вода или небо.
Туман растаял и теперь видны на противоположном берегу, окутанные
неуловимо сизой дымкой голые ивовые кусты, склонившиеся к самой воде.
Почти шестьдесят лет назад Матвей впервые увидел этот обрыв снизу, с борта буксира, тянувшего по днепровским водам крутогрудую баржу. Круча вся в дырках, рядом с которыми, словно огромные комары, роятся черные ласточки-береговухи, а наверху -- девушка в белом ситцевом платьице и белой же косынке. Чуть ниже по течению за зеленью раскрывалась Унорица. Словно избы бежали от леса, через поле и встали на берегу, дальше бежать некуда. Остановились перепуганные, зажатые с двух сторон тихими ручьями, и глядят, заворожено на просторный луг и синюю кромку леса вдалеке. Тесно стоит деревня!
Матвей услышал, как кто-то сказал на буксире:
-- Какие места, так и хочется бросить якорь!
Что-то пророческое послышалось Матвею в этих словах. Да так и оказалось, уже через несколько дней, в другом рейсе, дизель на буксире заглох именно у этой кручи. Моторист Матвей отправился искать помощи в деревню, а нашел там девушку Надю, ту самую в белом платье.
На свадьбе гуляла вся команда, а потом, когда буксир тащил баржи с щебнем или песком вверх по Днепру, или спускался, груженный лесом, подплывая к круче, весь экипаж высыпал на палубу и кричал Матвею: «Иди, твоя Унорка встречать вышла!». Надежда сверху махала рукой, а буксир отвечал звуком сирены, разносившимся над поймой.
В этих местах любили давать друг другу прозвища. С давних времен жители деревни Дюрдево на Березине имели дурную славу недалеких и вороватых людей. И хотя деревню позже переименовали в Комсомольск, где был построен крупный животноводческий комплекс, и куда приехали новые поселенцы, прозвище «дюрдевцы», ставшее синонимом «злодеев», навсегда за ними закрепилось. Жителей Стасевки за то, что там постоянно были многодетные, по семь-двенадцать детей, семьи, по сей день называют «китайцами».  «Буслами», прозвали, тех, кто живет в Черном, за рекой, потому что, наверное, полюбилась деревня этим общительным птицам. В Озерщине живут – «щавливлики», а саму деревню зовут Щавлеградом, за то, что его жители когда-то постоянно в начале лета собирали, заготавливали щавель в пойме Днепра и продавали его в городе. Тех, кто проживал в Унорице, почему-то дразнили «казявками» и «унорками».
Река всхлипывала в тишине. Старик узнал бы ее голос из тысячи всплесков утренней волны, шорохов песчаной отмели, шелеста прибрежной травы. Сколько он себя помнит, река кормила его, давала работу и всегда дарила радость от каждой встречи. И вот, старик был уверен, это их последняя встреча. Он больше никогда не вернется на свою кручу, и никогда не увидит раскинувшийся под ногами, затихающий перед зимой, засыпающий Днепр. Грустно и радостно от этой мысли.
Новый дом молодые решили строить на фундаменте родительской хаты Надежды, сожженной фашистами во время оккупации. Со стройматериалом  было туго, опять выручал Днепр. В те времена большой сплав леса на Речицкий деревообрабатывающий комбинат шел с верховий Днепра и Березины. Часть бревен отрывалась от плотов, прибивалась к берегу или продолжала двигаться в полуподводном состоянии. Вот тогда, вооружившись багром, на своем чёлне выходил на «охоту» Матвей.
Взгляд старика скользнул с кручи вдаль, где за облетевшими ветками ракит блеснула заводь, уходящая вглубь берега. Вот сюда и заводил свой «улов» Матвей. Часть «урожая» шла на дрова, а стройные и гонкие бревна, пригодные к строительству, укладывались во дворе, тесались и высушивались. Бывало, что брал Матвей и грех на душу – приворовывал. Когда случалось, что его буксир шел с верховья с деловой древесиной, тогда, подходя к деревне, Матвей скидывал в воду со штабелей пару стволов настоящей строевой лесины. В назначенное время Надежда сторожила у берега в чёлне и тащила эту драгоценную добычу в заветную заводь.
Почти за тридцать лет на своем буксире избороздил Матвей Днепр, и Припять, и Березину. Построил дом, вырастил детей. Большего не нажил, если не считать язвы желудка. Потому и списался на берег. В те времена жива была еще на наших реках такая профессия – бакенщик. Работа не хитрая. Каждый вечер выходил бакенщик на гладь воды, зажигал расставленные по фарватеру фонари, разместившиеся на деревянных приякоренных плотиках. По правому берегу – белого, по левому – красного цвета.
У бакенщиков были особенные лодки. Тяжелые, цельнометаллические, с громадным тупым носом, в багажнике которых от непогоды можно было спрятаться всей семьей. Стоял на этом баркасе стационарный мотор, в простонародье – «трещетка», который вопреки всем инструкциям и гарантиям тянул любой груз. И сложенные на жерди копны сена, перевозимые с луговой стороны реки, и даже корову, бережно переправляемую на лодку по сходням.
… Старик оперся на свой киёк. Подводят ноги, спина не гнется, а глаза по-прежнему зорки. Даже с кручи в прозрачной осенней воде у  самого берега видит рыбу. Спинки узкие, плавники и хвосты черные. Кийком ударил по краешку обрыва, комочек сорвался, плюхнулся в воду. Рыбы мотнули хвостами — и вглубь. Как и в молодости стоял старик на берегу и, как прежде, до оторопи, до блаженства захватывает дух. Будто возносится над миром, парит над ним, смятенно и восторженно оглядывает синеющие дали. По-прежнему особенный для Матвея этот мир реки с таинственной тенью под кустами, нависшими над водой, с веселым журчанием волны от проплывшей лодки, луговыми цветами, глядящими в воду. С узкой тропинкой сквозь высокую траву на низком берегу, где густо растут ивовые кусты, не пройдешь между ними: лопухи, и крапива, и сумрак.
В первое время, Надежда, привыкшая провожать мужа в рейс, выходила с ним к реке, когда тот собирался зажигать фонари на бакенах. Матвей поднимался вверх по течению. Надежда слышала: стихала «трещетка», значит, муж достиг первого в верховье бакена на своем участке и сейчас будет на веслах сплавляться от бакена к бакену, зажигая фонари.
Надежда много раз наблюдала за тем, как Матвей зажигает бакены, и все время восхищалась -- уж очень руки у мужа ловкие. Ей казалось, что он и спички с собой не берет, а просто так, от горячих рук его фонари загораются. Один за другим вспыхивают огоньки на воде, то белые, то красные. Подъедет лодка к бакену, только протянет руку бакенщик — вспыхивает фонарь. Вот засветился огонь на последнем, самом дальнем бакене. Красный. Наступили потемки. От воды поднимается пар. Глухо поплыл над водой звук запустившегося мотора. Вскоре тяжелый баркас тупым носом мягко уткнулся в берег.
В короткие летние ночи Матвей часто домой не возвращался. Он расставлял сеть где-нибудь в старице, затем вытаскивал лодку на отмель и устраивался на ночь, забравшись в носовой отсек. Ночной мягкий ветер пробирался в Матвеево убежище, а сквозь широкий лаз он видел просторное небо с крупными и желтыми, словно осенние яблоки, звездами, склонившимся над прибрежными кустами.
Часто в эти ночи думал Матвей о Боге. Он не знал, верит он или нет. О том, что будет дальше, старик не задумывался, но веровал в окружающие его красоту, добро и радость от каждой прожитой минуты. «Человек неверующий, что бакен незажженный, -- думал Матвей. -- Нет от него ни света, ни пользы». Рокот двигателей и легкая волна от проходивших мимо ночных судов, вскоре убаюкивали Матвея.
Сон летний короткий. Чуть забрезжил рассвет, река уже ждала Матвея, не шевелилась, лодка любовалась своим отражением в светлых водах, в затишье вдоль берегов курился туман. Матвей неторопливо тушил бакены, освобождал сеть, ставил лодку в затон и неспешно поднимался к деревне. Предстоял суетный день, наполненный деревенскими хлопотами, а начиналось смеркаться – Матвей вновь на реке. Знал Матвей, что у гробового входа будет он вспоминать эти дни! Наверное, не главное, сколько ты проживешь в этой жизни. Тридцать, пятьдесят, восемьдесят. Все равно жизнь покажется короткой. Жизнь состоит как раз из таких коротких мгновений, которых никогда не забудешь. Ни в тридцать, ни в пятьдесят, ни в восемьдесят.
Матвей любил и знал Днепр. На пике лета, когда река сужалась в берегах, и то здесь, то там проступали желтые спины отмелей, он и днем часто выходил на воду, длинными жердями, вбитыми в дно, отмечал меняющийся фарватер и приветствовал проходившие мимо буксиры. Рабочий Днепр тогда еще нужен был людям. Матвей застал на крутых речных отбоях гати, сработанные еще отцами из ивовых плетней и укрепленных камнями. Углубляли фарватер и плавающие земснаряды, вымывающие со дна песок.
Сегодня куда-то ушло все это. Забыт людьми Днепр. А после того, как бакены на реке стали зажигать фотоэлементы, совсем осиротели днепровские плесы. Исчезла древняя профессия бакенщиков -- последних романтиков двадцатого века, как исчезли в свое время в городах фонарщики.
Перед баней старуха, как обычно, перекрестила мужа со словами: «Смыть художества, намыть хорошества». «Какие уже нынче «художества», -- усмехнулся про себя Матвей Иванович, а вслух напутствовал жену. – Завари, Надежда, самовар». Пузатый латунный самовар каким-то чудом сохранился еще с довоенных времен, а нынче заваривался по большим праздникам, когда на Пасху приезжали дети, и за большим столом собиралась вся семья. На этом празднике, начищенный, блестящий на весеннем солнце он был главным и даже казался незыблемым символом семейного достатка и непоколебимости традиций и устоев.
В бане старик долго сидел на нижней полке, затем зачерпнул из тазика, где настаивался дубовый веник, четверть ковша воды и вылил на камни. Он глубоко вдохнул знакомый запах молодого дубка. И опять заклокотало в середине груди, толи от старческой боли, толи от воспоминаний. На дворе Топик опять лениво потерся о ноги хозяина. «Ну, бродяга, кого первым будут встречать там?», -- старик поднял голову к небу. Собака, будто догадавшись, о чем спрашивает ее старик, подняла на него умные глаза.
В этот вечер самовар на большом столе смотрелся буднично и сиротливо. И старик даже подумал, что он похож на кого-то из его друзей, не одного из которых уже пережил Матвей. Таких уже на много больше, чем тех, кто остался – давно шныряет по их домам старость. До сих пор не хотелось Матвею верить в немощь. Когда недавно был он у детей в городе, в автобусе девушка уступила ему место. Матвей поблагодарил и остался стоять, держась за поручник. Так и стоял, понимая, что в глазах других он уже старик, хотя еще не сгорбленный и высокомерный в своей не сдающейся мужской гордости.
В спальне Матвей вновь видит холодный белый потолок и подрагивающую желтую полоску лампочки. А внутри, под впалой грудью старика, затухает высыхающий родничок. Стараясь придать голосу твердость, Матвей позвал жену:
-- Видать, всё Надя, пришло время. С Днепром попрощался, в бане прихорошился, как ты говоришь, пора, -- Матвей поднял руку к губам жены, не давая ей перечить. – Чувствую слабость. Кто знает, чего бы ни натворил человек, не награди его Господь слабостью. Даже река и та стареет, исчерпается, а человек, тем паче, устает, заканчивается. Вот и моя жизнь, видно, иссякла. Не плачь, кто жить не успел, того помирать не выучишь. Видно, пора начинать жизнь в другом месте.
Матвей уронил руку на кровать. Перед глазами его стояла днепровская круча и суета черных с белыми брюшками ласточек. У старухи слезились в раз поблекшие глаза, но слез не было видно – они исчезали в густой сети морщинок, в бороздках увядших щек…