На кордоне

Если кто-то ночью на самолете пролетал над этим бесконечным лесом и от скуки вглядывался в иллюминатор, то на северном краю его увидел бы абрис спящего городка, на юге -- серебром поблескивающую под лунным светом широкую ленту Реки, а между ними трепещущий одинокий огонек. Днем даже с птичьего полета трудно было бы разглядеть под бронзовыми стволами корабельных сосен небольшую избу, сложенную из смолево-желтых бревен. Бревна -- одно к одному, запилы и зарубы «в лапу» такие, что меж бревнами не пройдет и лезвие. Рядом – колодец с крышкой домиком, сбитый из очищенного горбыля  сарайчик и укрытый землей погреб. Посреди кордона длинный толстого теса стол под двускатной крышей из дранки. Над ним, на деревянном столбе лампочка с металлическим абажуром, которая при дуновении ветерка в тишине ржаво скрипит, словно ночная одинокая птица. Слева в мелколесье прячется узкий длинный вольер, сваренный из частей старой железной изгороди, остатков ржавой сетки, прутов и уголков. В углу его мятая алюминиевая миска с остатками изглоданных костей. Вдоль ограды вольера, ни на что не обращая внимания, маятником мечется молодая с лоснящейся шерстью волчица.
Накатанная тележными колесами, выходящая из леса дорожка, приводит к конюшне, где за плотной дверью  похрапывает конь Булат. Рядом под одной крышей овин, заполненный доверху сеном, и отсеки, набитые земляного цвета свеклой и золотистым сухим и теплым овсом. Тут же длинные под козырьком из той же дранки деревянные ясли.
Весь декабрь и вот уже половина января стоят теплыми. Бывало, наметало с утра, как сегодня, мягкого рыхлого снега, который к обеду таял. Взбух в овраге рыжий ручей, лесное озеро так и не замерзло.
Михаил вышел на крыльцо, чтобы умыться, слегка ударил ладонью по примерзшему носику рукомойника и ощутил на лице огуречную свежесть суденной воды. Зубры, которым в такую мягкую зиму корма хватало в лесу, на кордон так и не приходили, и тонкий слой снега вокруг кормушек был непорочно чист, а черные ясли на его фоне казались инородными и ненужными. Следом за хозяином выскочил веселый смолянисто-черный пес с белыми заушинами. Жена Валентина за масть звала его Жуком, а Михаил Жучарой – за хитрость. Молодой, весеннего помета он редко выходил с Михаилом в лес и с любопытством кидался на все, что движется. Зубров он увидел только раз издалека и, сразу, почувствовав опасность, прижался к сапогу хозяина. Михаил Жучару берег, даже за ограду кордона он выходил только под присмотром, а ночи проводил в сенях. Михаил знал, какая это лакомая добыча для волков – уже двух предыдущих собак утащили они в лес.
Последний случай произошел прямо на глазах у Михаила. Три волка среди зимы кинулись на собаку прямо на кордоне, выскочив из-за сарая. Не успел Михаил опомниться от такой звериной наглости, как на выручку кинулся старый могучий зубр, кормившийся у яслей. Два волка успели избежать копыт лесного великана и скрылись в кустах, правда, прихватив собаку, а у сарая осталась лежать совсем молодая волчица. Она волочила переломанную ногу и желтым глазом смело смотрела на Михаила. Тот пожалел разбойницу, выходил и даже построил для нее вольер.
На крыльце показалась в стеганной безрукавке Валентина. С ведром в руках она прошла к дощатому курятнику и, отрыв двери, начала привычно подзывать птицу, разбрасывая зерно. Куры тоже редко покидают сарайчик, вездесущий коршун постоянно караулит на вершине одной из сосен.
Изба состояла из сеней, большой комнаты и кухни, отгороженных русской с полатями печью. На столе у окна уже стоял завтрак и лежал номер «Комсомольской правды» с разгаданным вчера Михаилом кроссвордом.
-- Съезжу в Бабичи, в контору заповедника. Еще не все положенное зерно вывез. Должны же зубры прийти, не век же такой хлипкой зиме быть, а заметет, потом не выберешься, -- за завтраком делился с женой своими планами Михаил.
-- В магазин обязательно зайди, да не забудь к Полине Петровне наведаться. Она одна осталась, кто корову еще держит? Творог да сметану, наверное, кроме нас, никто уж и не покупает? Радиации боятся! -- Валентина, протирая полотенцем, ставила на стол трехлитровую банку.
-- Каждый старается сберечься. Трусливый заяц смешон, храбрый еще смешнее, -- Михаил уже одевал ватную куртку.
Каждая дорога начинается с тропинки. В заповеднике, где уже лет пятнадцать не сеяли и не пахали, не сновали машины и трактора, наоборот, дороги постепенно зарастали и превращались в тропинки. Это сейчас, бесснежной зимой, голый лес был прозрачным и просторным. Летом же дорога, по которой ехал в деревню Михаил, выглядела, как зеленый тоннель, на нее, словно любопытные мальчишки, мог выглянуть и с раскосой мордой барсук, и остроносый лис, а то и величаво раздвинув кусты, выйти косуля.
По обе стороны дороги когда-то богатые пашни заросли, только возле Бабичей после был распаханный кусок земли, где растили для зубриного стада свеклу и зерно.  Черное поле лежало нагим, как перед пахотой, но не пахло тем особым запахом близкого зачатья, а было мертвым.
К обеду Михаил загрузил телегу овсом. В магазине закупил заказанные женой продукты, бережно уложил меж мешков несколько бутылок дешевого вина – вдруг засыплет снег дорогу, когда выберешься? Полина Петровна вместе с творогом и сметаной вручила единственному своему покупателю с десяток зимних груш.
-- Свои, радиактивненькие? -- пошутил Михаил.
--А, -- махнула рукой Полина, -- чему быть, тому не миновать.
Именно эту фразу не раз читал Михаил в письмах своих родителей, когда те после аварии на Чернобыльской станции отказывались выселяться из деревни. Он ехал назад и с трудом вспоминал названия деревень, которые прежде густо населяли эти богатые земли, что облюбовали его предки многие годы назад. Оревичи, Кожушки, Ломачи, Чемков.
Еще не скрылись из вида Бабичи, как ветер сменился на северный и юго-восток завалили печные дымы. Мороз пришел разом. Еще рыбьим блеском мокрели крыши, но уже хрустела под колесами телеги ломкая кромка льда, пощипывало щеки, и воздух становился студеным и острым. Лес притаился, словно прислушивался к звукам, редко нарушавшим тишину, и вдруг, словно проснулся во хмелю, застонал, зашумел, а с опустившихся к самым макушкам деревьев белесых туч обезумевшим танцем закружил снег. Пока Михаил разгружал телегу и ставил в стойло коня, все вокруг – и земля, и сосны, и небо – стали белым.
В хате тихо, только печь живет своей жизнью – топится. Валентина занимается женскими делами на кухне, Михаил читает за столом свежую «Комсомолку». За годы, проведенные вместе, они привыкли не мешать друг другу  словами.
Михаил выглянул в темное окно. Природа еролашила. От выпитого вина, далекой вьюги за окном, домашнего тепла на него напала сладкая истома. Он зевнул длинно, звучно, как умеют собаки. Но сон не брал, а вспоминались почему-то далекие дни.
…Из армии он возвращался счастливым. Женился перед самым дембелем. Часть стояла у маленького городка на Запорожье, там и встретил свою Аню. Темноволосая, с карими круглыми глазами, с тонкой нежной шеей. В школе у него была любовь – Валентина. Как положено, в невестах ходила, ждать обещала, но все это – детство, считал Михаил. Другое дело --  Аня, здесь до боли, до головокружения. Пускай, намекали в деревне на какое-то Анино прошлое, но Михаилу было все равно, что там было. И когда отец Ани спросил его: «У вас это серьезно?», не задумываясь, ответил: «Да!». Родители Михаила на свадьбу не приехали, сославшись на посевную. В деревню на Полесье молодые прибыли с двумя чемоданами и Аниным приданым – ручной швейной машинкой. На свадьбу пришла вся деревня, кроме Валентины, накануне она перебралась куда-то в город.
Работать Михаил устроился егерем в местное охотхозяйство. Всегда мечтал об этом. Не мог жить без леса, своей Реки, озер и ериков. Утром, когда кормил скотину, запрягал коня, громко покрикивал на них, заставляя повиноваться, потом, войдя в дом, шумно подтрунивал над заспанной Анютой. А когда углублялся в лес, выходил на гладь утреннего озера, разговаривал только шепотом, будто боялся разрушить хрустальную чистоту этого каждый день нового мира.
Жили они в большом родительском доме. Аня работала в школе в библиотеке, возилась с детишками, а вот со своими как-то не получалось.  Все уж как-то радостно и безоблачно было на душе у Михаила, не замечал подкрадывающейся беды. Он любил все вокруг: свою Анюту, свой дом, свою работу. Мать подсказывала: что-то не ладное с Аней творится -- грустная, рассеянная. Михаил отмахивался: скучает по родителям, ничего, привыкнет.
Так прошел год. Беда раньше придет к тем, кто ее не ждет. Как-то летом Михаил вернулся домой пораньше. В округе обнаружили следы браконьеров, потому в охотхозяйстве собрались ночью устроить облаву. Родители в это время должны были быть на ферме, жена -- в школе. Хотелось спокойно отоспаться, приготовиться к ночной работе. Неладное он почувствовал сразу же по поведению собаки, как только вошел во двор. Недовольно лая, она повела его к навесу, где хранилось сено. Михаил снял с плеча ружье и осторожно полез на сеновал. Может лиса метила в курятник, да, почуяв собаку, спряталась в сене?
От неожиданности Михаил скатился вниз. На сеновале были Аня и незнакомый мужик. Михаил автоматически вскинул ружье. Вскочивший на ноги голый мужик два заряда картечи принял на себя…
Уже в суде Михаил узнал о переписке его жены. Убитый был Аниной первой любовью, в своих письмах за что-то просил прощения и умолял Аню вернуться, твердил, что приедет и обязательно заберет ее. Приехал, себе на смерть, другим на горе.
Это уже в тюрьме Михаил услышал, что закон, как паутина: слабый завязнет, а сильный порвет и пойдет дальше. Понял, что сильных и удачливых  за «колючкой» нет. В тюрьме – совсем другие люди, беззащитные и озлобленные, слабые, они как раз и годятся на заклание. Они непродуктивны и общество отдает их. В тюрьме не снились Михаилу ни Анна, ни родители, а лишь заветное его озеро. Полное до краев издалека черной, а вблизи прозрачной, как росса, водой. Будто стоит он на берегу в этой тиши, не потревоженной ни ветерком, ни рябью, и затухают мнимые страсти, ровно бьется сердце, а к горлу подступает ком.
За восемь лет, что Михаил провел в тюрьме, все изменилось не только в его жизни. Навсегда исчезла из его судьбы Аня, не вынеся горя, умерла мать, тяжело заболел отец. Но было еще и другое, жуткое и непонятное. Над его родными местами прогремел Чернобыль, не стало его деревни. А когда пришло время, выходить на волю, с карты мира исчезла и страна, в которой жил Михаил. В новой Беларуси все бродило, искало выход. Кругом новые люди, новые отношения, новые деньги, с которыми непонятно как обращаться.
Родители так и не покинули родной деревни. Мать покоилась рядом на кладбище. Отец дождался сына, но прожил недолго, приготовив все для своих похорон. На кладбище был только Михаил, да пара бомжей, помогавших рыть могилу. Они единственные, кто остался в деревне, поселившись в брошенных домах. Сестра, живущая за Уралом, не смогла приехать на похороны.
Пока живы родители, мы как бы защищены от смерти, что-то вроде наследников второй очереди. В это время и свою жизнь, и родительскую любовь воспринимаем как должное. После смерти отца Михаил почувствовал себя  совершенно беззащитным перед грядущим, но, может быть, страшенней было другое – ему некого было защищать, не о ком было самому заботиться, как это до последних дней делали его родители. Зная в какой мир придет после заключения их сын, они, как могли, побеспокоились хотя бы о первых днях его пребывания на воле. Михаил нашел погреб, забитый, соленьями, вареньем, банками с самодельной тушенкой, трехлитровые баллоны с закатанными в них шматками сала. Перед самой смертью отец достал откуда-то из шкафа расписанную эмалью металлическую банку. В ней были незнакомые Михаилу белорусские рубли и тонкая пачка тоже им доселе невиданных долларов.
В эту зиму время Михаил убивал с особой жестокостью. Дни летели, как деньги во хмелю. Единственные соседи -- пара бомжей, обосновавшаяся в деревне, потихоньку марадерствовала в округе. Сбывала найденные в брошенных в спешке домах вещи. Иногда выискивали самогонку, домашнее вино, кое-какие съедобные припасы. Михаил опустошал погреб и доставал раз за разом из трюмо заветную металлическую банку. Дни и ночи тянулись в угаре, тягостно и безысходно.
Михаилу показалось, что за все это время он проснулся только однажды, когда молочный свет весеннего солнца вдруг пролился через промерзшие окна избы. Шатаясь, заросший и измятый, вышел на крыльцо, и не смирившийся еще мороз и ветер с жадностью набросились на свежатинку. У озера, только ступил он на нетронутый весенний наст, как целая поляна вдруг охнула и опустилась.
Весенний ручей был еще не шумным и серебристо-холодным, видно, солнце не поспевало за ним. Но на берегу, у места, где он впадал в озеро, уже зияла большая с дымкой проталина. Михаил осторожно подошел ближе и лег на живот у самой черной воды. С глубины глаза в глаза смотрели на него две глупые с утиными носами щуки. Будто после долгой болезни в Михаиле начали всплывать прежние краски, запахи, забытые воспоминания.
В доме он застал по-хозяйски расположившихся бомжей. Все, что было ценное в родительском доме, уже давно было продано и пропито, но один из бомжей по-хозяйски держал в руках, единственно, что осталось,  швейную  машинку – Анино приданное. Как когда-то, кровь бросилась в голову, и опять от ярости потемнело в глазах. Почувствовав Мишино исступление, гости, перегоняя друг друга, выскочили на улицу.
Выйдя за ними из дома, Михаил, будто впервые за много лет увидел свою деревню. Редкие, черные и полуразрушенные, как зубы в старушечьем рту, стояли на улице избы. Он заходил в дома односельчан, которые знал еще с детства. Разбитые окна и зеркала, вспоротые диваны и матрасы, развороченные дымоходы и  вырванные половицы – здесь, видно, уже по нескольку раз побывали мародеры в поисках денег и «кладов». Эти картины потом долго мучили и не отпускали. Душа ныла, как отсиженная нога.
… Брошенные деревни оживают только раз в году, когда на Радуницу открываются в зону пункты пропуска, и едут сюда те, кого связывает с этой землей уже только заросшие могилки на пустынном кладбище. Встречаются здесь родственники и знакомые, которых судьба разбросала за сотни километров друг от друга. Но нет в этих встречах ни радости, ни светлой грусти воспоминаний, а только горькое чувство потери жизненной опоры.
Накануне Радуницы Михаил, будто замаливая грехи перед односельчанами, прибрал все кладбище, украсил вход в него сосновыми лапками и набухшими ивовыми ветками. На Радунице через много лет он впервые встретил Валентину. Она подошла, молча присела на лавку рядом с Михаилом у могил его родителей и положила свою ладонь на его руку. Повернув голову к Вале, Михаил почувствовал, что все эти годы они двигались в сторону друг друга, углубляясь по длинному и темному тоннелю, в котором только при их встрече вдруг появился свет.
-- Здоров, Михаил! – услышали он голос подходившего мужчины. Это был Павел Павлович, директор охотхозяйства, где Михаил работал егерем перед тюрьмой. Михаил слышал, что несколько лет назад в этих места был образован заповедник, и Павел Павлович его возглавил.
– Говорили мне, что у нас тут свой Маугли объявился. Так это, выходит, ты? Миша, вот что, наведайся ко мне в контору. Мы тут стадо зубров в наши леса завезли, уход нужен, охрана. Думаю, тебе подойдет.
Уже через несколько дней Михаил строил у глухом лесу кордон. На лесной поляне под одинокими соснами поставили избу, вырыли колодец, и даже подвели сюда свет. Поселившись здесь, Михаил огородил кордон забором из жердей, построил овин и навес и начал заготовку кормов для зимовки зубров. А поздней осенью они с Валентиной встречали их уже вместе. Первой через ворота кордона прошла крупная самка. Валя тут же назвала ее Маткой. За ней, не обращая внимания на людей, проследовало все стадо. Последним к яслям, соблюдая достоинство, подошел квадратный, с огромным горбом и крутым лбом бык, покрытый плотной рыжевато-коричневой с подпалинкой шерстью. «Мамонт!», -- восхищаясь размерами и совершенством животного, воскликнул Михаил. Так к нему эта кличка и приросла…
Михаилу не спалось. За окном метель на минуту стихла, и в ночной тиши будто кто-то вздохнул. Это тяжелый снег сполз с крыши. Потом послышались волчьи завывания. Им ответила волчица в вольере, и испуганно заскулил Жучара в сенях. Вновь, заглушая волчьи голоса, стала править в ночном лесу метель.
…Зубры Михаила приняли сразу. Потому что, наверное, от него пахло их общим домом – сосновым ядреным духом, утренней росой, горечью нечаянно потревоженной травы. Звери не переносили фамильярности, но ничего не имели против, когда егерь, находясь на расстоянии, наблюдал за их размеренной  и осмысленной жизнью.
Это только на первый взгляд все очень просто: здесь они пасутся, а там --  отдыхают. День за днем наблюдал Михаил, как зубры обживали новое для них пространство, каждая деталь в этом играла определенную важную роль --  стойла, лежки, чесала, песчаные купалки, устойчивые тропы, места водопоя. В привычной столовой зубров чистый осинник сменялся густым подлеском из рябины и орешника. В низинке -- ольшаник с зарослями крапивы, болотным разнотравьем, чуть дальше – пятачок сосняка-жердняка на песчанике. Если со стороны поля пройти вдоль кромки леса, то возникнет полная уверенность, что прохаживаешься вдоль умело подстриженных кустов. Это деревца граба, из-за постоянного общипывания веточек зубрами приняли «цивилизованную» форму куста на городской аллее.
Устроившись у теплого соснового ствола, Михаил любил наблюдать за стадом. Главной здесь была Матка. Отойдя чуть в сторону, она, будто неохотно, пощипывала листочки и внимательно следила строгим глазом за порядком. Спокойно и тщательно паслись взрослые коровы, рядом резвились молодые бычки. Мамонт показывался редко, стадо он посещал только в начале сентября, во время гона. Этой осенью Михаил увидел его вдруг одряхлевшим, обвис могучие горб, а крепкие ноги его стали неверными. Совсем другие, пышащие здоровьем и молодым желанием, быки заняли его место рядом с самками.
...Светало медленно и неохотно. К утру метель затихла, только взошедшее солнце заискрило все вокруг. Деревья, изгородь, крыши построек и колодец – все покрыто толстым слоем белого пушистого снега. Все предметы приняли непривычные очертания. Кажется, крыша овина прогнулась под тяжестью, которую на нее навалили. Погреб превратился в огромный сугроб. На колодезном журавле – белая шляпа с опущенными полями. Каркая, взлетели над деревьями одна над другой три вороны  и сразу же опустились. Слышно, как с сучьев тяжело обрушился снег.
Выйдя на крыльцо, Михаил тут же открыл двери обратно в хату:
-- Валя, зубры идут!
Первой через ворота кордона прошла Матка. Она привычно подошла к яслям, за ней, сохраняя порядок, проследовали взрослые зубры и только затем, тыкаясь им в бока, начал искать свое место у кормушки молодняк. Михаил невольно отмечал, как пополнилось стадо за те годы, что они с Валей поселились на кордоне. В это утро Мамонт на кордоне так и не появился.
Возвращаясь к дому, Михаил обратил внимание на вольер. Волчица привычной и монотонной рысью носилась вдоль изгороди. С тех пор, как  у нее начала заживать нога, она с упорством проделывала эту процедуру, будто знала, что обязательны будет на воле. Михаил вспомнил ее голос сегодня ночью, она будто призывала свою стаю: «Ждите!».
Михаил подошел и открыл двери вольера:
-- Выходи, затворница. Охотиться не разучилась?
Волчица удивленно остановилась у выхода.
-- Что же ты? – спросил Михаил. -- Не бойся, нет Мамонта. Встретишь в лесу, больше под ноги ему не попадайся!
Волчица, словно поняв человека, медленно вышла из вольера, хвост у нее был опущен и только кончик смотрел вверх. Перед тем, как волчица скрылась в кустарнике, показалось Михаилу, что увидел, как в ее глазах с новой силой зажглись сила и уверенность.
Михаилу не терпелось окунуться в красоту лесного первоснежья, пока  следы не подтаяли, пока их не замела поземка, пока не образовался прочный наст.  На лыжах по слегка поскрипывающему снегу он вышел за изгородь кордона. На просторе от яркого солнца великая белизна разом темнела, до боли обжигая глаза. Ни единого оттиска на белом нетронутом покрывале. Зверь затаился: оставишь след – тут-то тебя и приметят! Но Михаил знал, что вскоре  лесные обитатели освоятся и начнут покидать свои лежбища под кустами и в норах. Звук шагов гаснет в белых шапках, повисших на ветвях деревьев. Приглушенно долетает тивканье синиц, собравшихся в одну крикливую компанию -- так веселее зимнюю стужу переживать. А вот под сосной на снегу куча крупных щепок – это дятел  шелушит и с усердием вкусные семена  из шишек извлекает. Лесную дорогу то и дело пересекают странные тропы-борозды с многочисленными отпечатками парных копыт, а рядом перерытая и взъерошенная лесная подстилка. Это уже кабаны. Между деревьев петляют следы зайца.
У берега небольшой речки Михаил заметил следы крупных копыт, уже припорошенных снегом. Видно, ночью зубр прошел, отметил он про себя, это любимое место для их пастбища. Вдруг через несколько метров следы копыт перемешались с множеством вытянутых с явно выраженными когтями отпечатков. Свидетельства ночного происшествия уже наполовину были скрыты выпавшим снегом, но все равно была видна разыгравшаяся здесь трагедия. И через несколько шагов Михаил увидел ее финал. Можно было догадаться, что здесь стая волков сражалась с одиноким зубром и одолела. Посреди поляны Михаил узнал наполовину обглоданную тушу Мамонта. Раненный в осенних схватках, истощенный зимней бескормицей исполин проиграл голодной своре свой последний поединок. Сытые, волки где-то настороженно поглядывали из кустов на появившегося на их территории человека.
Природа в ту весну не вставала, вскочила на ноги. Разом потяжелевший снег за одну ночь потемнел и рассыпался крупными зернами. Повеселели сосны, и светоносно раскрылась березовая роща. Зубры в поисках первой зелени реже стали приходить на кордон. А Михаил все чаще  выходил на озеро и заглядывался в небо – ждал перелетной птицы.
Однажды он увидел, как лиса выбежала из леса, у самой кромки воды села на задние лапы, по-собачьи поставив перед собой передние и, не отрываясь, уставилась на озеро. Словно поджидала кого-то. Уже к закату начал близиться день, как лиса печально взлаила и побежала прочь, явно расстроенная чем-то.
Назавтра, заметил Михаил, она пришла опять, и все повторяется снова. Каждый день Михаил тоже приходил к озеру  и менял место, откуда следил за лисой, приближаясь к тому, где садился зверь. Та, не выказав никакого беспокойства, отступала от него на точно такое же расстояние, на которое
он приблизился.  Тогда Михаил вставал и не торопливым, но решительным
шагом шел за ней. Зверь поднимался и уходил, не позволяя сократить
расстояние.
На этот раз Михаил взял с собою Валентину посмотреть на  непривычное поведение лисы. Пришли они на берег чуть позже обычного. Лиса, по-прежнему, сидела и смотрела на озеро. Вдруг она упала на брюхо, стараясь быть незамеченной, поползла вдоль берега и скрылась в  кустарнике. На мгновенье Михаилу показалось, что оттуда на него метнулся дикий и в то же время молящий взгляд: «Уйди отсюда». Однако люди неторопливо последовали за лисой, желая, во чтобы то ни стало, узнать, наконец, причину ее поведения.
Вдруг с неба на воду что-то мягко и бесшумно упало. Поднявшись над
кустами, Михаил с Валентиной увидели лебедей. Но это были непривычные в заповеднике шипуны, а невиданные еще Михаилом этих местах кликуны. Их он узнал по фотографиям, висящим в конторе заповедника. Более толстые, чем у шипунов, прямые, похожие на телескопы, шеи. Лебедь и лебедка, молодые, от того с еще дымчато-серым опереньем и более темными головам, они медленно плыли вдали от берега, безмолвные и прекрасные. Он поднял из воды крыло, стараясь прикрыть ее. И с перьев, с шепотом сбегают капли воды. Она грациозно вытягивает шею, гладится о него. И красные с черными кончиками клювы их касаются друг друга. Снова взмах  крыла, снова плавное покачивание лебединой шеи и снова касание клювами. Лебеди что-то говорят друг другу мягко и счастливо.
Обнявшись, Михаил с Валентиной стояли завороженные этимзагадочным пробуждением жизни, а в нескольких метрах от них, забыв на миг свои инстинкты, сидела лиса. Так и стояли рядом люди и зверь, на
пороге нового рождения мира единые в своем естестве.
…Как загорелся и как угас этот огонь на кордоне, никто не видел. Вокруг были безлюдные вымершие деревни. Только далеко в лесу тревожно принюхались в дыму зубры, да смятенно завыла молодая волчица.
От чего загорелась изба, почему не выбрались из пожара Михаил с Валентиной, почему не разбудил их верный Жук, никто так и не узнал. По первозимку Матка вновь привела на кордон свое пополнившееся за лето стадо и долго смотрела на уже поросшее травой пепелище…