Отец ЛСД

Возвращение в майский лес.

Старику было сто два года. Он умер у себя дома, в предместье Базеля, где по утрам пахло сырой землёй и Рейном. Альберт Хофман — химик, подаривший миру самую знаменитую молекулу двадцатого века, — ушёл так же тихо, как и жил последние десятилетия: без шума, почти незаметно для тех, кто не знал его имени. Но те, кто знал, говорили: умер «отец ЛСД».

Детство его было райским, хотя и бедным. Вспоминая Баден — курортный городок, где семья снимала квартиру, Хофман повторял: «Это был настоящий рай». И ключ к этому раю он нашёл не в деньгах. Однажды майским утром — он не помнил года, но до конца жизни мог указать то самое место в лесу — мальчик вдруг увидел мир залитым необыкновенным светом. «Он сиял, проникая мне в самое сердце», — писал он позже. Это было чувство полного единения с природой, блаженства, безопасности. Нищий ребёнок среди птичьих песен и зелени — вот первый опыт того, что спустя десятилетия назовут психоделическим переживанием.

Весной 1943 года, когда Европа полыхала войной, в лаборатории фармацевтической компании Sandoz произошло негромкое чудо. Хофман синтезировал диэтиламид лизергиновой кислоты — ЛСД-25. А через несколько дней случилось то, что молодые люди шестидесятых назовут «трипом», а история — «Велосипедным днём». Приняв дозу, он сел на велосипед и поехал домой. По дороге реальность рассыпалась на куски, стены поплыли, время растянулось, как жвачка, а ужас перемешался с восторгом. Это был первый в истории человечества документированный опыт воздействия ЛСД на человека — и он же стал легендой.

Хофман принимал своё «трудное дитя» много раз. И никогда не называл его наркотиком в том смысле, какой вложили в это слово политики и газеты. Для него ЛСД был «лекарством для души». Психиатру Станиславу Грофу в 1984 году он признался: «Я многое понял о том, как был создан этот мир. Я почувствовал истинное великолепие природы, животного и растительного царства». Эти слова стоят особняком в истории науки — их сказал не хиппи, не гуру, а серьёзный швейцарский химик с докторской степенью.

Он был знаком с битниками, с Гинзбергом, с Хаксли. Когда Олдус Хаксли умирал от рака в 1963 году, Хофман сделал ему инъекцию ЛСД — по личной просьбе писателя. У Хаксли была своя теория: умирать нужно с открытым сознанием. И Хофман помог. Позже, когда его самого спрашивали о смерти, он говорил: возможно, я хотел бы уйти так же.

Но вот что удивительно. Сам ЛСД, по словам Хофмана, не изменил его отношения к смерти. Никакого откровения, никакой новой картины загробного мира. «Я вернусь туда, откуда пришёл, — сказал он однажды. — Туда, где я был до того, как родился. Вот и всё». В этой простоте — удивительное мужество. Никакого страха, никакой надежды на бессмертие. Только спокойное узнавание: мы приходим из ниоткуда и уходим в никуда. И майский лес, который однажды подарил мальчику сияние на всю жизнь, — он тоже был частью этого ниоткуда.

Помимо «ЛСД: мой трудный ребёнок» — книги, где химия спорит с поэзией, — Хофман написал больше сотни научных статей. Но главное, что он оставил людям, — не молекула, не синтез, а свидетельство: глубокое, подлинное чувство единства с миром можно пережить и без наркотиков. В детстве, в лесу, под утренним солнцем. А ЛСД — всего лишь ключ, который иногда помогает его отыскать. Иногда — слишком хорошо. Иногда — ценой безумия.

Хофман прожил долгую жизнь. Он видел, как его открытие превратилось в символ свободы, а потом — в запретный плод. Он не рвал на себе волосы, но и не радовался. «Мой трудный ребёнок», — повторял он с грустью. И улыбался. Ему было сто два года. Он умер у себя дома, в предместье Базеля. И, наверное, в последний миг перед ним снова сиял тот самый свет — из далёкого майского леса, где ничего ещё не случилось, а рай был просто в том, чтобы быть.