Выстрел

Михаилу Алексеенко

Году шел пятый месяц. Был он зелен, мечтателен и светел. А человеку было серо и муторно в полутемной комнате с узкими окнами. Даже в утренние часы сюда не пробивалось солнце: стоявшая напротив девятиэтажка, как серая скала, довлела над пожухшей избёнкой.
Когда-то теща настояла, чтобы он с молодой женой прописался тут с надеждой, что микрорайон переступит улицу и начнет шагать дальше. А он встал намертво и не двигается уже чуть ли не двадцать лет. Облезла нарядная когда-то девятиэтажка, а бедная изба и совсем уж упала на колени, хоть на протезы ставь.
Порой ему казалось, что он и родился в этой убогой хатенке, хотя временами волной накрывали щемящие воспоминания деревенского детства: лес, ночная река с лунной дорожкой из березовых плашек и  запах отавы на лугах. С малолетства отец пристрастил его к охоте. Опыт стрелка потом пригодился в армии: даже в округ на соревнования посылали.
Кроме, как в армию, он вообще из Речицы не уезжал. Отпуск проводил на Днепре. Своей лодки так и не нажил, но рыбаки брали его с собой охотно. Ловкие места, повадки рыбьи он знал, как святые отцы псалмы.
Ружье же после одного случая на охоте он больше не заряжал. В то утро стоял он, прислонившись к шершавой березе, на номере, ждал, когда собаки выгонят косулю. А как вышла косуля на поляну: шерстка на солнышке играет, а она ушками прядет, ноздри от испуга раздувает – да как же в это чудо стрелять можно! Встретились его глаза с ее черносливами – человеческого взгляда такого глубокого он не видел –

душу перевернул. Смутно помнит, как сиганула она в чащу, как подбежавшие охотники у виска пальцами крутили…
А сегодня, слоняясь от безделья, рыбалка еще не открыта, огород посажен, он вдруг вспомнил  о ружье. Достал его из чулана, где теща хранила еще прабабкины тряпки. Нашел патронташ, шомпол, остатки масла.
Он все любил делать основательно, на века. Да вот на века не получилось. Мог бы дом построить, да теща из года в год трубила: «Все, в план включили, скоро сносить будут. Зачем на стройку тратить. Дадут квартиры и вам, и мне». Сына бы родил, да где там: то с тещей в одной комнате жил, то с дочкой. С женой по-людски и поспать негде было. Мужики в городских квартирах хоть в тесноте жили,  так могли с женой хотя бы в ванной спрятаться. А тут, куда ее вести, не на улицу же, в сортир? Дерева и того не посадил – ждал, что участок снесут. Вот так вся жизнь – под снос.
Было слышно, как на кухне занудно бубнили бабы. Как же они похожи! Маленькие, толстенькие с короткими ножками и с одинаково скрипучими голосами. О нем забыли, и его это устраивало. Он  гладил вороненую сталь ствола, теплое ложе и приклад, и забытая нежность обволакивала его.
Он не слышал, как в комнату вошла теща, как обошла вокруг стола, на котором он чистил ружье. Потом заглянула дочь. Потом влетела наглая муха, и, не найдя лучшего объекта, начала жужжать над ухом. За мухой показалась жена и жадно уставилась на ружье.
--Сколько оно сегодня стоит? – ни к кому не обращаясь, мечтательно растягивала она.
– Че? – он перехватил жадный взгляд трех пар одинаковых глаз, а тут еще и нахальная муха чуть не влезла в ухо.
-- А баксов сто дадут, - уже рассуждала дочь.
-- Вы что сдурели, бабы? Мне его батька на шестнадцать лет подарил.

Тут настала очередь "тяжелой артиллерии". Закатив глаза, завопила теща:
-- Батька подарил! А ты, что – не батька! У доченьки выпускной вечер, а ни платьишка порядочного нет, ни туфелек человеческих! Отец называется! Всю жизнь в халупе семью проморил, жена-красавица ни света, ни радости с ним не видела! А сейчас и  родная дочь при живом отце – сирота…
Жалея себя, захныкала дочь. Заголосила жена, бросившись под защиту на грудь матери. Да еще доставала муха. Он отмахнулся от нее, проследил, как, обиженно жужжа, она устало уселась на потолок, потом переломил ружье, дослал в ствол патроны и, не убирая приклад со стола, выстрелил дуплетом в потолок, в то место, где  сидела муха.
Он поднялся и пошел из смрада и гари мимо оторопевших женщин через темные комнаты к выходу. К встречавшему его солнцу.