Все начинается с полета

Отец Аэлиты был сельским учителем. Занимался он так называемым трудовым обучением, преподавал физкультуру, но особенно любил литературу. Вот и дочь единственную назвал в честь героини Алексея Толстого. Мать, правда, переиначила ее космическое имя на сказочное – Эля. Но Аэлита все же была больше похожа на космическую девочку: худенькая, с огромными серо-голубыми глазами, в которых удивление могло мгновенно обернуться веселой суровостью, а одним движением строгая прическа на ее голове превращалась в пышное облако из светло-русых волос. Она переняла любовь отца к литературе, и после окончания библиотечного техникума работала в библиотеке на центральной усадьбе соседнего колхоза. Жила она тут на постое у нестарой еще женщины – Яковлевны. Жила тихо-мирно, с работы – домой, особой дружбы ни с кем не водила.
Хозяйка постоянно упрекала ее: чего сидишь в избе, в окошко не выглянешь? Никакой принц к тебе не прискачет и ангел с неба не спустится. Сходила б в кино, на танцы. Наши хлопцы, конечно, оболтусы, но выбрать можно, я ж вижу, как они на тебя заглядываются. Оберегала хозяйка свою подопечную только от геологов. На околице деревни стояла геологическая экспедиция. Геологи, в большинстве своем, - люди молодые, бесшабашные и денежные, но наезжали они в село временами, в основном же промышляли по лесам и долам. Вот пойди и узнай, что у них на уме, кто из них холостой и сколько у кого полевых женушек по соседним деревням.
Но большие глаза Эли скорее следили за перипетиями судеб книжных героев, чем за деревенскими хлопцами, а уж тем более за геологами. Да с некоторых пор и работы у нее прибавилось. Библиотека находилась в

здании сельского Совета, был у них и один телефон, поэтому, когда секретарь сельсовета ушла в декретный отпуск, председатель Пал Палыч предложил Эле совмещать эти должности. Теперь она допоздна задерживалась в Совете, печатала какие-то справки, документы. Однажды, когда она сидела в пустом здании и дверь в приемную была открыта, увидела, как вместе с председателем к нему в кабинет прошел незнакомый мужчина. Был он на голову выше Пал Палыча и при разговоре сверху как-то бережно рассматривал своего собеседника. На дворе был теплый август, и незнакомец был одет в белую рубашку с короткими рукавами, из которых выглядывали загорелые мускулистые руки, и синие брюки с тонкими голубыми лампасами.
Вечером Яковлевна, которая всегда была в курсе событий, вещала, что прилетел тут из города вертолет, будет постоянно стоять на базе геологов, что-то срочно  нужно  по  буровым  развести.   Один-то  вертолетчик  ничего – приятный,   а второй, главный у них что ли, бугай-бугаем, страшный, но женщин любит. Те бродяги-геологи на машинах во всей округе девок поперепортили, а этот, представляешь, на вертолете. Да и пьяница, говорят. Пал Палыч знакомый его какой-то, он у него и остановился. Рассказывал, что спрашивает его: Петруха, мол, что-то ты сегодня как-то не совсем выглядишь? А тот ему: на свадьбе вчера был, так двадцать две рюмочки выпил, а двадцать третья не пошла, должно быть, сообщает, не свежая водка попалась. Вишь, не свежая ему, четверть огородил и только разобрался. Да ты его, наверное, видела, бабы говорят, к Палычу в сельсовет пошли…
Утром Эля по делам пошла в школу. Находилась она на пригорке за селом и окнами одной стороны выходила на базу экспедиции. Тут Эля увидела одетую в комбинезон фигуру Петра, на фоне которой МИ-2 казался скорой помощью с пропеллером. Петр что-то крикнул рабочим, грузившим в кабину ящики. Вскоре завертелись винты. Эля вместе с мальчишками, столпившимися у окон, следила за вертолетом, пока тот

не скрылся где-то в  высоте. Вдруг в груди у нее затеплился незнакомый, обжигающий уголек. Она не понимала, потянуло ли ее нестерпимо в небо или захотелось, чтобы вертолет скорее вернулся на землю.
Целый день она выглядывала в окно и прислушивалась – не летит ли, а когда услышала лопотание винтов, еле сдерживая себя, чтобы не побежать, вновь пошла в школу. Винты еще кружились, когда Петр вышел из кабины и, сложившись чуть ли не вполовину, проследовал к конторе экспедиции, размахивая рукой и весело разговаривая с напарником. Вечером Эля опять сидела в своем кабинете, когда появились мужчины. На этот раз Пал Палыч заметил ее. Он подвел к ней летчика:
--Знакомься, Петруха, моя правая рука – Аэлита Григорьевна.
Пал Палыч всегда на людях называл Элю по имени-отчеству, для солидности. Эля не знала, как себя вести: подавать ли руку, вставать? Петр сам с какой-то медвежьей грацией взял ее ладонь, и она утонула в его теплой руке. Эля только беззвучно хлопала глазами, глядя на него. Петр, хоть и нависал над сидящей Элей, не был страшным, как обрисовывала его Яковлевна. На нее смотрели искрящиеся темные глаза, а лицо оказалось совсем молодым и веселым.
-- Так что же ты, Пал Палыч, не берешь свою помощницу с нами, она мола бы помочь,- сказал Петр, не поворачивая головы к приятелю.
Мужчины вошли в кабинет председателя, а Эля, почувствовав, как горит ее лицо, выскочила на улицу. Она специально пошла домой окольной дорогой. В этот день вся деревня говорила только о вертолетчиках.
-- Этот непутевый опять в сельсовете?- с порога начала Яковлевна. – Споит Пал Палыча, вот те крест, споит. Ты знаешь, что он нынче учудил? Рыбнадзор районный попросил его полетать, посмотреть, кто на реке балует. Летят, а тут рыбаки сеточку пустили, а сам рядом на лодчонке. И что    удумал этот антихрист, прости Господи: садится прямо

на воду, цепляет колесьями поплавки и поднимает сеть. Лодку ту с рыбаками бурей из вентилятора на берег выбрасывает, рыбнадзор весь белый, нет, говорит, с этим ошалелым больше не полечу.
Петр исчез надолго. Как ни прислушивалась Эля, вертолета не было слышно, видно работал где-то на дальних буровых. По бабам шастает, беззлобно заключала Яковлевна, но Эле почему-то это было неприятно слышать.
Наступила любимая для Эли пора – золотая осень. Голубое, промытое утренней прохладой небо, желтые с темными прожилками трезубцы кленовых листьев, неброские запоздалые осенние цветы вызывали в душе Эли какое-то сладкое предчувствие и манящую тревогу.
В один из таких дней из своего кабинета, на ходу натягивая плащ, выскочил Пал Палыч и, ворвавшись к Эле, с порога весело закомандовал:
-- Звонили из экспедиции, быстро собирайся, летим, -- и, не обращая внимания на недоумение девушки, продолжил: -- Это ж не трактор тебе и даже не такси, а вертолет, быстрей! Для пущей важности он даже показал рукой на небо.
По дороге Пал Палыч объяснил, что сегодня они будут летать над родным Эллиным селом и ей надо повнимательней смотреть, а лучше зарисовать все, что она увидит: как течет река, как располагается лес, где стоят контора, школа и ферма. Оказывается, Пал Палыч загорелся желанием начертить схему «своего» сельсовета: каждое хозяйство со своей структурой, полями, лесами, лугами и дорогами. Вот, оказывается, чем занимались они с Петром в кабинете по вечерам.
-- Потом отдам в школу, чтобы тушью нарисовали, - мечтал Пал Палыч. -- Ни у кого нет, а у меня будет висеть над столом!
Винты уже крутились. Стараясь справиться с ревом мотора, Петр что-то кричал своим пассажирам и радостно улыбался. Эля, раньше боявшаяся садиться даже на качели, вдруг не почувствовала страха, когда вертолет легко оторвавшись от земли, чуть заметно покачнулся и резво помчался ввысь. Она смотрела на широкую спину Петра, штурвал в его руках выглядел рождественским калачом. Пилот будто слит был с машиной, и когда вертолет делал крен, казалось, что это Петр, по- мальчишески   раскинув   руки,   поочередно   опускал   их  то  вверх,  то  вниз.  И  Эле хотелось бежать вслед за ним, перепрыгивая лужи, деревья и облака. Так легко и просторно ей было только в детских снах, казалось, расправь только руки, и полетишь все выше и выше.
В пейзаже, видневшемся в иллюминаторе, она узнала родное село. Вот пруд, где она училась плавать. Зеленовато-коричневатая лужица сверху, а рядом букашечки-бабы, что полощут в воде белье. Вот родная школа. Даже разглядела отцовский дом. Излучина реки, золотистые березки, горевшие еще ярче на краю черного, свежевспаханного поля. Старая деревянная церквушка с синим куполом на пригорке, а рядом погост, где лежат Эллины предки.
-- Как я все это люблю, - чуть ли не крикнула Эля. Она поняла, что впервые произносит это слово вслух. Хотелось говорить это громче и громче, чтобы звучало оно, как сладкий звон с сельской колокольни: «Люб-лю! Люб-лю!» Она уже понимала, что кричит не только о том, что ей так дорого и стелется там, под бортом вертолета.
В кабинете Пал Палыча они сверяли свои впечатления и записи с планшетом Петра. Эля настаивала, чтобы на карте была нарисована церковь на пригорке и кладбище. Пал Палыч возражал: ему, члену партии и председателю Совета, церковь в кабинете не нужна. Спор только тогда прекратился, когда Петр положил свою тяжелую ладонь на разгоряченную руку Эли и обратился к Пал Палычу: «А ведь церкви так и строились, чтоб отовсюду видно было, они, как реперы, могут служить поверочной точкой при нивелировании». С научной точкой, обосновывающей необходимость присутствия у него в кабинете рисунка церкви, председатель согласился.
Ночью Эля летала, вдалеке звучали колокола, а на пруду на лодке рассерженные рыбаки махали ей руками.
На землю уже спустились тучи, раскисшими дорогами и изморозью разверзлась поздняя осень. Петр больше не появлялся в деревне. В один из дней Эля затемно вернулась из райцентра, где получала книги. Разгрузив связанные стопки прямо посреди библиотеки, она, продрогшая и голодная, кинулась домой. Яковлевна, попричитав, стала кормить постоялицу и будто невзначай стала рассказывать новости.
-- Этот-то чумной вертолетчик опять сегодня выкинул фортель. Сторож на базе рассказывал. На буровой одной вроде авария случилась, срочно какая-то деталь потребовалась, а дороги-то видишь, нынче какие? Этот блаженный и говорит: полечу. Куда полечу - туман да ветер. Да и деталь эта  вроде трубы, в вертолет не лезет и тяжелая. Чумной тот командует помощнику: один полечу, чтоб легче было. Полетел, а эту трубу ему снизу привязали. Сторож перепугался, чуть оторвал трубу эту, говорит, а ветер качнул, она на той веревке аж вертолет закружила как игрушечный.
Эля, не дослушав, выбежала из дома. Добежав до школы, она увидела на освещенной площадке около экспедиции вертолет с устало опущенными лепестками-лопастями. Растерянно поглядев на еще светящиеся окна базы, она повернулась и бросилась к сельсовету. Не закрывая дверей, Эля остановилась на пороге кабинета председателя. Петр в черной кожаной куртке сидел к ней спиной, затем, повернувшись и  оперевшись одной рукой о стол, широко раскрытыми глазами он посмотрел на Элю. Пал Палыч, застывший над картой в позе военачальника, подняв голову, тоже растерянно глядел на нее.
Едва сдержав накативший в горло комок, Эля побежала в библиотеку. Она села на пол за стопками новых книг и, обхватив согнутые колени, зарыдала. Если и плакала она когда-то от утраты или  обиды. Здесь не было ни того, ни другого, а ей хотелось плакать, будто что-то давно

созревшее просилось наружу с молодой силой и неистовством. Петр вошел в расстегнутой куртке, привстал на одно колено и неслышно взял ее на руки. Не так, как бывалые кавалеры в мелодраматичных фильмах, а комочком, с прижатыми коленями, словно спрятал и грел ее, как раненую птицу, под курткой на теплой, широкой груди.
Так и вошел он в кабинет к Пал Палычу:
-Пал Палыч, ты председатель Совета, ты - власть?
-Власть, - растерялся Пал Палыч.
- Тогда расписывай прямо сейчас.