Свой крест

В молодости я любил встречать Новый год у своих друзей в Подмосковье. А в тот год случилось так, что вырвался я в поездку только числа 30 декабря, из-за чего пришлось брать билет в общий вагон. Народу набилось так, что утрамбовывалось в купе по четыре-пять человек на сидениях внизу, лежали на вторых полках, а кое-где и на третьих, багажных. Но, главное, в исправно натопленном вагоне стояли смрад  и прокисший запах пота.
Ехали мы в первом вагоне, поэтому я решил выйти в непроходной тамбур впереди состава: меньше суеты и хлопанья дверей. При свете тусклой лампочки я увидел стоящую справа высокую фигуру мужика. Одет он был в дешевую ушанку, фуфайку, а на ногах были огромные резиновые сапоги, при неярком отсвете скорее напоминающие ласты. Он смотрел в окно. Мне стало не по себе от такого соседства, но я все же устроился у левой двери. За окном была ночь, и в стекле я видел лишь свой расплывчатый силуэт.
В тамбуре, видно, из-за того, что наш вагон шел сразу же за локомотивом, не болтало, и было не очень холодно. Через какое-то время молчания я услышал на удивление молодой голос: "Выпить можешь?". Обернувшись, я увидел, как мужик наливал что-то в алюминиевую кружку из трехлитровой банки, поставленной на откидной стульчик, прикрепленный к стенке тамбура.
В кружке оказалась густая кисловато-горьковатая жидкость.
-- Бражка, -- пояснил мой попутчик. -- Только это и смог достать у вокзала. А ты ничего, не струсил. Другие дверь откроют -- и ходу. Молодой. По молодости я тоже ничего не боялся. В армии-то был?
-- Нет, в этом году заберут.
-- А я вот в восемнадцать в другую сторону загремел.
От выпитого и от похвалы я почувствовал себя увереннее. В дороге всегда легко говорится. Здесь можно откровенничать больше, чем перед самым близким человеком. Вот остановится поезд, вы расстанетесь, и все ваши тайны уйдут с попутчиком, с которым вы вряд ли когда-нибудь встретитесь вновь. Мой спутник прислонился к стенке тамбура и заговорил, бут-то ждал этого долго:
-- В восемнадцать я окончил техникум и приехал в свой родной город, где давно не был. Городок у нас небольшой, но пацаны отчаянно дрались между собой. Вроде свои территории защищали. А что защищать-то -- нищие рабочие бараки? Дрались жестоко. Носили с собой велосипедные цепи, кастеты и стилеты. Наша бывшая компания была исключением. Мы не пили, не курили, занимались                с самими сконструированными железками, потому могли отмахнуться одними кулаками. Когда я вернулся, друзья мои разъехались, кто на учебу, кто в армию. Вот меня и встретили одного. Вспомнили былые обиды. На танцах. Трое с цепями и ремнями. Менты стоят в стороне, наблюдают, что выйдет. А когда я эту троицу кого поломал, а кого пинками прогнал, один из ментов на меня и кинулся.
Я вроде и не бил, а просто локтем встретил. Тот навзничь. Нагнулся я к нему. У него голова на бордюре, рядом открытая фуражка с фамилией, вытравленная хлоркой на внутренней стороне. И глядящие на меня распахнутые черные глаза. Я видел, как в них затухал блеск. Молодой  парень был, чуть старше меня. Только из армии. Пацанов тех, что на меня напали, за хулиганку -- на сутки, а меня за убийство стража порядка на восемь лет.
Мы опять выпили из холодной кружки, по очереди посидели на откидном стульчике и продолжили. Мой спутник -- вспоминать, а я тихо слушать.
-- Жалко было мне этого хлопца. Ни за что погиб. Я перед его родителями на суде повинился, да и как будто в его черные глаза заглядывал: прости, мол. Немного легче становилось. И даже, вроде, стал он мне на зоне помогать. Урки с уважением относились: мента порешил. Это ж не то, что собутыльника -- молотком по голове.
В тюрьме люди тоже живут. Можно проживать, только не лезь ни в какие группировки, кампании. Честно скажу, если и пришлось пару раз подраться, то только, когда других защищал. Там я со временем понял: жизнь штука простая. Уважай себя, уважай других, какими бы низкими и подлыми они ни казались. И, если не можешь изменить то, что происходит вокруг тебя, не дай, чтобы изменили тебя.
Разное было. Одно время грозили в бетон залить, мы ж железобетонные блоки делали. Один зэк рассказывал, как в прошлой отсидке мужика в колесо "Кировца" уложили между шиной и камерой и сбортировали. Попугали да и отстали. Начальство бригадиром назначило, я ж по специальности строитель. Даже урки по отчеству звали -- это большого стоит.
В первое время мне часто снился один и тот же сон. Будто вишу я над пропастью, упершись в ее края руками и ногами. Гляжу вниз, в уходящую черную мглу. Пошевелишь рукой или ногой и сорвешься в бесконечную бездну. И только недавно начал летать. Легко, без усилий, как в детстве, низко-низко над рекой, над лесом.
В тюрьме я много читал. Думал. У каждого из нас свое испытание в жизни. У кого легче, у кого тяжелее. Как в Писании: свой крест. Пускай он будет тяжким, только неокрашенным кровью других.
В тамбуре становилось все холоднее, не помогала и брага. Я уже с удовольствием зашел в теплый вагон и тут же забылся где-то в уголке. Сквозь сон слышал, как останавливался поезд, как затем резко дернулся наш вагон. Вышел в тамбур. Там сияло солнце. Локомотив на станции перецепили, и наш вагон оказался последним. На задней стенке тамбура, что прежде упиралась в тепловоз, в двери открылось окно. Сквозь него я увидел моего ночного собеседника, идущего по перрону.
Высокий, он прямо смотрел перед собой. И из уходящего поезда дорога, по которой он шагал, казалось, становилась все шире и светлее.