Цветы

Она мыла посуду, когда хлопнула входная дверь. Обычно он возвращался позже — после семи, усталый, с папкой под мышкой и вечным «что на ужин?». Но сейчас часы показывали только половину шестого.

— Ты рано, — крикнула она, не оборачиваясь.

Тишина. Только шорох — как будто он что-то ставил на тумбочку в прихожей. Странно. Она выключила воду, вытерла руки о полотенце и вышла в коридор.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка перед первой учительницей. В руках — охапка полевых ромашек. Простых, белых, с тонкими стеблями, перевязанных грубой бечевкой. Без блестящей упаковки, без банта. Словно он только что свернул с обочины и нарвал их в придорожной канаве.

— Это… — начал он и запнулся. Кадык дернулся.

Она моргнула. За пятнадцать лет брака цветы от него можно было пересчитать по пальцам. И всегда — к восьмому марта, к юбилею, с четким чувством исполненного долга. Красные розы в целлофане. Стандартные, правильные, бездушные.

А тут — ромашки. Вторник. Обычный апрельский вторник.

— Ты чего? — тихо спросила она, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то теплое и совсем не вовремя.

Он сделал шаг, протянул цветы и вдруг сказал то, чего никогда не говорил раньше:

— Я сегодня шел с работы и думал. Знаешь о чем? О том, что последний раз я дарил тебе цветы просто так — когда мы встречались. Ты тогда смеялась, что их тут же завянет кот. И ты была права, кот их сожрал. — Он улыбнулся уголком рта. — А потом мы поженились, и я почему-то решил, что цветы — это лишнее. Что ты и так знаешь. Что к чему эти нежности, когда у нас ипотека, работа, ребенок, ремонт.

Она молчала. Ромашки пахли горьковато-сладко — так пахнет лето, которое еще не наступило, но уже обещает прийти.

— А сегодня я шел и смотрел на женщин, которые несли цветы. И думал: а когда моя жена в последний раз получала цветы просто так? Не потому что «положено», а потому что я проходил мимо и увидел их и подумал о ней. И я не мог вспомнить.

Он замолчал. Она увидела, как дрожит его рука, сжимающая стебли. Он всегда был таким — внешне жестким, прагматичным, человеком цифр и сроков. И вдруг сейчас он стоял перед ней растерянный, будто совершил преступление.

— Глупость, наверное, — добавил он виновато. — Просто... ты вчера вечером сидела на кухне, проверяла тетрадки (она работала учительницей начальных классов), и на тебе был этот старый свитер, который ты носишь уже лет десять. И я смотрел на твои руки, которые этими же тетрадками машут на переменах, и на твои волосы, которые ты закалываешь, когда устала. И я подумал: какая же ты красивая. И что я ни разу тебе этого не сказал. Ну, не так, чтобы ты поверила.

Она шагнула к нему. Забрала ромашки. Потом взяла его ладонь — шершавую, с заусенцами, — и прижала к своей щеке.

— Дурак, — прошептала она. — Дурак ты, слышишь?

— Слышу, — ответил он и вдруг крепко-крепко обнял ее, прямо поверх ромашек, которые хрустнули между ними, выпустив еще один глоток полынно-лугового запаха.

Она плакала. Он не видел — она уткнулась ему в плечо. Но он чувствовал, как дрожат ее плечи, и понимал, что, наверное, надо было дарить цветы не сегодня, а вчера. И позавчера. И каждый день за те пятнадцать лет, которые она ждала этих ромашек.

Кот, вышедший из кухни, с независимым видом прошествовал мимо, покосился на цветы и философски отвернулся: трава и трава, не мясо.

А на столе в тот вечер стояла старая керамическая кружка, полная ромашек. И он впервые за долгое время смотрел на жену не бегло, не между делом, а так — внимательно, долго, словно видел первый раз.

И она улыбнулась.

По-настоящему.