Поводыри

— ПутникОво! Кто сходит в ПутникОво?! — звучит на весь вагон резкий и немного визгливый голос проводницы. Несмотря на свои объёмистые габариты, она достаточно ловко идёт по проходу плацкартного вагона.
Я вздрагиваю, поднимаюсь и спускаюсь вниз с верхней полки под недовольное ворчание попутчиков. Они уже расстелили постели, собираясь спать. А мне же ещё и сумку с багажной полки достать надо.
Подошла проводница.
— Тебе же в ПутникОво сходить? Чего стоишь? Поезд тормозит, давай быстрее!
От её голоса уж точно все проснулись, послышались недовольные возгласы. Быстро хватаю сумку — и к выходу.
Пришлось задержаться в тамбуре: дверь не открывалась. Проводница что-то делала с ней, ворчала. Наконец у неё получилось, дверь медленно отодвинулась, но не до конца, в самый раз, чтобы протиснуться мне вместе с сумкой. Сзади раздалось громкое ворчание — проводница закрывала дверь.
Огляделся — и застыл в изумлении: ни фонарей, ни здания вокзала, ни людей. Только короткий перрон и маленькая будка. Поезд набирает скорость, а я стою с открытым ртом, в полной растерянности и со стучащей в голове назойливой мыслью: «Что делать?».
Поезд ушёл. Вокруг лес. Подошёл к краю платформы: в темноте виднеется узкая тропинка. Но идти по ней что-то совсем не хочется: кто знает, куда она меня приведёт? Подошёл к будке. В ней свет: может, есть кто? Спрошу — вдруг помогут.
Будка оказалась билетной кассой. Над светящимся окошком висела едва заметная надпись. На стекле с внутренней стороны приклеены бумажки. Одна со стоимостью билетов, а другую я читать не стал. На мой несмелый стук тут же последовала реакция. Услышал, как где-то сбоку открылась дверь и прозвучал старческий голос:
— Заходи, мил человек! Гостем будешь.
Когда глаза привыкли к свету, удалось разглядеть старика, любезно меня пригласившего. Обычный старик: явно деревенский, простой. На теле рубаха, поверху тканый ватный жилет. Брюки непонятного цвета и галоши. Седой, разумеется. Удивительно, что седина чистая, белая, как снег. А глаза голубые, ясные. У стариков бывает такая поволока в глазах, от усталости прожитой жизни и равнодушия к ней, будто живут они ещё, но только телом, а душа давно стоит на пороге Небес, потому и нет у них интереса к жизни земной.
Но этот старик смотрел ясно, в глазах искорки. Сам подвижный, быстрый. Удивительно!
— Не стесняйся, вон на стул садись, у стола который. Сейчас чаю налью. Спешить тебе некуда, потому не торопись, пей спокойно.
Осторожно делаю глоток. Всё происходящее выбивает меня из колеи. Кажется, что оно ненастоящее: стоит только встряхнуть головой, как морок рассеется и я снова окажусь в вагоне, дремля под стук колёс в ожидании свой станции. А на ней, как и положено, будет вокзал, такси, гостиница, душ и кровать, на которой я, наконец, высплюсь.
— Спасибо! — говорю старику, чуть придя в себя. — Очень вкусный чай.
— Да, рад, что тебе он по нраву. Я его сам по лесам и полянам собираю. Польза с него большая. Пей! Надо ещё будет — скажи, налью не жалеючи.
— Скажите, а не страшно вам здесь одному ночью?
— А что мне бояться? — Он с удивлением смотрит на меня. — Тут лес только да поезда. А на платформу токо наши деревенские ходят. От них страху ждать не приходится: все меня знают, уважением почитают.
— Понятно. А где я вообще нахожусь?
— А вот сего вопроса я с тебя ждал! — Дед озорно смеётся. — Ты тут не первый такой, ну об этом потом расскажу. Платформа сия Путник;во кличется. За что её так прозвали, не ведаю. А сам город Путник;во далее будет, на следующей остановке он. А проводники порой путают. Путниково и Путниково — сходи, пассажир, будь любезен, на землю твёрдую.
— Ах вот оно как… — в задумчивости я замолкаю.
Моя растерянность веселит деда, он опять смеётся.
— Звать-то тебя как? А то разговоры ведём, а имён не ведаем.
— Алексеем, — отвечаю ему машинально, спешно собирая мысли в голове.
— А меня Егоркой кличут. Дед Егорка я, стало быть. Меня тут все знают.
— Где тут?
— Да в деревне нашей. Поводыри называется. Большая деревня, хорошая, с магазином, и клуб раньше был. А ещё этот — запамятовал, как его — фельдшерский пункт. Уф, спьяну не выговоришь! При нём аптека имеется. И остановка есть. Через нас все автобусы идут. Так что завтра уедешь. Первый автобус в шесть утра тут будет. Потом передышка у них, а после один за другим. Много их тут, из Поводырей, во все стороны разбегаются и в них же съезжаются.
Я наклоняюсь к сумке: у меня ещё осталось, вроде, печенье, неудобно за чужим столом сидеть за чужой счёт.
— Ты чего там забыл? — весело спрашивает дед. — Мне твоя спина не интересна. Когда по сердцам беседуют, глаза надобны.
— Да я печенье хочу достать. — Мой голос звучит приглушённо.
— Брось ты это, — говорит дед, вставая. Слышу, как он отодвинул свой стул. — Ежели чего хочешь, скажи — у меня тут всё есть. Да и что с твоих печениев, вот у меня пирожки тут, их по вечеру Томка с печи сняла. Когда принесла, ещё тёплые были. С мясой они — будешь?
Дед с довольной улыбкой смотрит, как я с аппетитом жую пирожок, чешет в затылке, потом наливает чаю и себе, делает глоток и тоже хватается за пирожок.
— Оголодал, на тебя глядючи. Ух как ты их уплетаешь, аж живот мой застонал!
Мои мысли постепенно приходят в порядок. На душе становится спокойно и легко. Правда: какое-то дивное спокойствие вдруг овладевает мной. Сам не понимаю, как это произошло. Может, из-за благословенной тишины, повисшей за стенами будки? Здесь очень тихо: ни чужих мыслей и чувств, зудящих в пространстве, ни бесконечного шороха шин за окном, криков соседей и их топота над головой… Вообще никакой суеты. Только этот удивительный дед и его вкусный чай, а теперь ещё и пирожки «с мясой».
— Дед Егор, а почему вы сидите здесь, ведь касса не должна, вроде, работать ночью?
— Верно! — Дед задорно улыбнулся. — А я и не продаю билеты. Это Томка аль Наташка делают. Вон Наташкин стул — видишь какой, из железа, прочие её не держат, трещат и ломаются. Вот такая она баба! — Дед широко развёл руки. — Мы ежели вдвоём только её обнимем, одному никак, до спины не достать. Но хорошая она, добрая! Повезло еёному мужику: всё она при себе имеет и в доме хозяйка ладная.
— Ну а вы что тут делаете тогда?
Дед широко улыбается и хлопает себя по коленке.
— А ты вот мне скажи, что бы ты делал, кабы меня не было? То-то! Вот для таких, как ты, тут и сижу, чаем пою, да истории всякие слушаю. И ты мне свою расскажешь — вот и будет мне от тебя спасиба такая за чай, тепло и кров. Аль откажешь дедушке?
— Не откажу, — отвечаю ему немного смущённо. Не особо-то я стремлюсь открывать душу незнакомому человеку, но и отказать не могу. Да и что рассказать, не знаю. Ничего особо хорошего в моей жизни нет: муть какая-то, кому это интересно?
— Дед Егор, а много ли людей тут застревают, как я?
— Застревают, скажешь? Неправда твоя! Знаешь, жизнь она такая нахалка бывает: шутить она любит, но при этом и пожалеть может. Но она не злодейка, она из нас человеков сделать хочет. Кто енто понял, счастлив, а кто не понял — тот дурень. Одни покоряются, как раб — колотушке господина, другие, пока жизнь не видит, пытаются кусок пожирнее у неё из-под носа стащить. А есть и такие дурни, что сражаться с ней пытаются — это с жизнью-то, понимаешь, Алёшка? С жизнью сражаться — что гору лопатой ровнять. Глупость великая.
И тебя вот не случайно жизнь сюда определила. А вот пошутила она или во что-то потребное тебя носом ткнула, узнаем вскоре. Ты пирожки жуй, что рот открыл? У меня тут в будке случайностей не бывает. Да что ты меня всё выкаешь? Я тебе начальство что ли? Кличь меня по-доброму, по-нашему, на «ты»!
Был у меня тут как-то начальник один. Крику с него! И обманули его, и подставили, диверсию против него сыграли. На меня чуть не с кулаками кидался, еле угомонил. Я, говорит, важный человек, меня люди ждут, совещаться со мной должны. Телефон требует. А у меня телефон как раз и не работает: гроза была — видно, провода какие повредила. Тишина в трубке, кричи не кричи — толку что с петуха яйца требовать.
 С час он так кричал, по платформе бегал, топал громко. Но по тропке не пошёл. Постоял возле, портфелем своим махал, ругался — но не пошёл. Благо осень его остудила: ко мне попросился в будку, сидел смирно, чай пил. А потом жаловаться начал. Но не скулился, а хорошо так, по-мужски говорил.
Оказалось, что с Москвы его пригнали, доклада требуют срочно, а ответа нужного с мест нет. Вот и поехал сам разбираться. Я его спрашиваю: а что знать-то тебе потребно? Может, я и скажу что нужное. Он в ответ усмехнулся, но нехорошо: горькая у него усмешка была, свысока такая. Но вопросы задавать начал, я ему отвечал.
Он ведь, Алёшка, сначала сквозь ухо мои слова пропускал, а потом прислушался и за бумагой в портфель полез. А я что — я всё про наши края знаю, да не из газетов, мне всё, что нужно, люди говорят.
А он такой всё бормочет: «Так-так-так, это важно. А вот это надо проверить. В план внесём. Понял». Алешка, он такие слова говорил, что ни запомнить, ни повторить не смогу. А утром ушёл. Довольный, аж сиял весь. Сказал: такого доклада мне ни один начальник на местах не сделает. Я, говорит, тебе должен, дед Егор. Жди подарка!
А мне подарок его на что? Не для подарка ему делал, а по совести — от души, стало быть. Его ж, Алёшка, повысили тогда и вроде награду на грудь повесили. А мне он и вправду подарок сделал. Новый телевизирь привезли, чайник еликтрический и ещё мопед.
Ух что мне с этого мопеда было! Смеялись деревенские надо мной, особенно ребятня. Дед-мопед прозвали. А как им не смеяться, когда мне с первого раза кепку с головы сдуло! А как поехал, скорость добавил, так борода в сторону улетела, вот сюда, за плечо. Срамно и смешно. Мальчишкам я отдал тот мопед, пусть развлекаются.
А начальник тот молодец: по сердцу дела решать надо. — Дед поднялся налить нам чаю. — Тогда по совести будет. И слово своё держать проще: его совесть-то и подпирает. Он горячку с головы прогнал, сердце послушал —  и с того всё у него ладно получилось.
Лёшка, тебя, если потребность одолеет, с платформы спустись — там сам всё увидишь. И пирожок жуй, неча просто так кишку полоскать. А было и так, что человек тут у меня сидел который не по совести поступил. С добротой, а ведь только она разумение верное даёт, разминулся, за удобством для себя погнался — и худо себе он с этого обрёл. Рассказать тебе про него?
— Да, конечно, — отвечаю деду, прожевав кусочек пирожка. — Мне очень интересно.
Мне и в самом деле интересно. Мне нравится, как дед рассказывает. И истории у него интересные. И вот ещё что: я почему-то расхотел спать. Совсем недавно глаза слипались, а теперь бодр, будто проспал всю ночь. И на душе при этом хорошо. Куда вся хмарь моей жизни отступила? Только тепло теперь и спокойно.
— Тогда слушай, — говорит дед, почёсывая свой белоснежный затылок. — Откуда он ехал, не скажу. В далёких краях был, много мне интересного рассказал. И вот напоследок такую историю поведал. Довелось ему жить среди людей, которые не то чтобы дикие, но сурово живут и очень просто. Он в этой — помогай, Лёшка, мне правильно слово сказать, ты городской, знаешь его. Эх, попробую выговорить: испхди, тьфу. Ещё раз пробую: ихсподи… Ну вот куда в незнакомое место люди гурьбой идут, чтобы научничать там и работы эти, учёные делать?
— Экспедиция, дед Егор.
— Во, правильно, молодец, знаешь! Вот и был там этот Гришка — так того мужика звали — в этой самой искпедиции. А там к собакам нрав другой. Собаки у людей тех ниже скота считаются. Не кормят их толком, не ласкают, за друга не принимают. Только овец пасти заставляют — и всё на том.
И вот приголубил Гришка пса одного. И по голове погладит, и пожрать даст. Пёс счастлив, по пятам за ним ходит, от всех охраняет. Так вот в дружбе такой поди уж года два они провели. А исхпедиция закончилась. И поехал Гришка домой, пса же того так там и оставил.
А потом — он мне рассказывает — люди ему позвонили с места, где учёные работы он делал. Говорят, что сидит пёс на дороге и его, Гришку, ждёт. Каждый день сидит, никакая сила с места его сдвинуть не может. Не верит пёс, что его предали и бросили. Верит, что приедет друг и всё опять будет хорошо и ласково.
И Гришка этот на твоём вот стуле сидит, слёзы мне льёт. Говорит, не могу, сердце у меня рвётся, что делать, не знаю. То всё, поди, уж год с половиной назад было. А вот с пару месяцев назад его на этот перрон уже не жизнь, а совесть согнала. Специально он приехал, чтоб мне конец сей драмы поведать.
Позвонил он человеку тому, что про собаку рассказал. «Так вот», — учит он человека оттуда, — «подойди и скажи псу, что к Гришке поедем, он сам за тобой куда хочешь пойдёт. Так и привезёшь его ко мне. Не могу», — Гришка говорит, — «без пса этого. И он без меня с тоски подохнет. Вези, я всю дорогу тебе оплачу и сверху много за труды дам».
Собаку Гришке человек привёз, благодарность принял, а от денег отказался. «Я», — говорит, — «по зову сердца приехал. Оно меня вело, а не деньги твои. Обидеть хочешь — ещё раз их мне дай. А хочешь другом быть — извиняйся».
Гришка повинился, счастливого пса забрал. И вот, здесь уже сидя, чай мой попивая, вдруг свистнет с силою — в миг уже лапами в дверь скребут.
Гришка говорит:
— А я его Егоркой, в честь тебя, кличу. Не обидно тебе?
— Нет, — говорю ему, — не обидно, а гордостно. Пусть пёс тебе и людям памятью о доброте и верности будет. Нету счастья без доброты и совести. А пёс чудесный! Ох уж я тут его натрепал и наласкал! Умная псина, всё понимает! Настоящий друг, верный.
Странно себя чувствую, слушая деда Егора. С одной стороны, эти его истории хорошо заканчиваются. А с другой… лёгкие они. Если бы в жизни только такие проблемы были!
— Ты чегой-то закручинился? Аль задумался? Давай тебе ещё одну историю расскажу — может, с неё нос подымешь. Девка тут у меня как-то образовалась в будке. То уж зима была, морозно, звёздами всё небо усыпано, да месяц от холода на небе ёжится.
А девка та, Олькой звать, тихонько так в дверь мне стучится. Еле расслышал, понимаешь, будто мышка скребётся. Это она стеснялася: неудобственно ей, понимаешь, меня беспокоить. Ну мне что? Чаем напоил, вон как и тебя, пирогами потчевал. Жуёт, глаз поднять не смеет. С лица вроде и ничего девка, ток худа больно, аж смотреть боязно, это тебе не Наташка.
Дед тихонько похихикал, поднялся, включил чайник. Выглянул в окно.
— Темно ещё, — задумчиво, ни к кому не обращаясь, произнес он. — Значит, долго нам ещё толковать.
— Так вот, — дед уселся, тронул меня за колено, чтобы привлечь внимание. — Олька та сама не знала, куда ехала. Ты когда-нибудь слыхал про такое? Села в поезд и поехала куда глаза глядят. Да только не дура она, наоборот, хорошая девка. Это она с жизни своей так удумала. А жизнь у неё такая была, — дед важно поднял указательный палец. — Поехала она из своей деревни в город учиться, доктором хотела стать. Поехала матери вопреки. Отца у ней не было — с чего, не знаю, но вдвоём они жили. А мать её учёбы не хотела, говорила, что пусть при доме остаётся, ей помогать. А Олька упрямая, мечта у неё: вот отучусь, говорит, назад приеду, но доктором уже, буду людям помогать — и тебе, конечно. Ругались они, но Олька на своём осталась, а мать на своём.
Уехала Олька учиться. Трудно ей было. Днём учится, вечером работает, без деньгов-то не проживёшь. Мать же ей помогать не хотела. Вот девка и жила. А как учиться кончила, домой поехала. А мать её на порог не пускает, видеть не хочет. Говорит, раз против моей воли пошла, знать тебя не знаю. И без наследства оставляю. Езжай куда хочешь!
Алёшка, ты когда-нибудь подобное слышал? Мать дочку в дом не пустила!
Я в ответ пожимаю плечами. Как ему объяснить: в детдоме я и похуже истории слышал. Такие жёсткие ситуации у ребят были, что не каждый взрослый сможет перенести. Да и моя история — из таких. У меня такое за спиной, что ни самому пережить, ни другим рассказать.
— Алёшка, а ты чего такой смурной сидишь? Послушай старого человека: тоской сердце не лечат.
— А чем его лечат? — Мой голос звучит глухо, может быть, даже зло. Просто на душе так погано, что и слов на это нет. А дед Егор разбередил своими разговорами что-то такое во мне. Просто я уже засунул свои чувства глубоко-глубоко, и в сердце у меня пусто — и с того хорошо. Не хочу я ничего чувствовать, больно от этого. Вообще ничего не хочу!
— Ну как же! — Дед удивлённо улыбается. — Заботой его лечат, благодарностью да любовью. Других лекарств для сердца нет. А эти — самые лучшие. Человеку заботой жить надобно. Остальное после приходит. А ещё беседа, Алёшка, лечит. Вот прольёшь слово — и на сердце легче. Со словами и боль, и тоска с души бегут. Это я тебе верно говорю.
— Вот ты бы мне свою историю поведал, сам бы понял, что прав я. Не молчи уж! От молчания твоего легче не будет. Вижу, камень на душе твоей, да тяжкий он. Так он тебе и жить не даст, вынул бы ты его.
— Дед Егор, не знаешь ты, чего просишь. А настаивать будешь — пожалеешь. Скажешь, мол, спросил на свою голову. Нет, не проси! Не скажу.
Он действительно не знает, чего хочет. К моей истории трудно быть готовым, а ещё труднее — принять её. Не знаю, кто и как свою жизнь живёт, но моя, пожалуй, из самых плохих. И, как мне кажется, лучше она не станет. Что толку рассказывать её деду — всё равно ничего уже не изменить. Исправить сделанное невозможно.
Да и не хочу ему ничего говорить. Нет, не боюсь. Он меня не выдаст. Осуждения тоже не боюсь. Я всё делал осознанно, знал, на что шёл. Для меня всё по справедливости вышло. Чужие мнения меня не волнуют. Хотя не хочется, чтобы он потом на меня косо смотрел. Но и это пережить можно. Уже утром я отсюда уеду.
Не хочу ему говорить. Просто… Слишком хороший этот дед, не хочу, чтобы он жил с тем грузом, что у меня на душе. Не каждому дано сделанное мной. Не все поймут. А не поняв, так легко меня осудить. Впрочем, я не боюсь осуждения: я всё делал осознанно, ясно и чётко понимая, что к чему и зачем.
Дед меж тем качает головой недовольно.
— Камень на сердце душу в ад потянет, низко опустит в такое дно, где и черти жить не захотят. Я стар, Алёшка, много чего видел и людей разных познал, я не с любопытства до тебя охочий. Вижу, беда тебя грызёт, с того и приставучий такой. Изъест она тебя, сгинешь. Потому не губи себя, говори! Душе слово надо, ей с того легче.
Я внимательно слушаю деда, удивляясь, с какой настойчивостью он ко мне пристаёт. Хотя, если честно, прекрасно понимаю, что не в настойчивости дело. Похоже, он и в самом деле хочет мне помочь. Да вот только я сам не вижу никакой нужды в его помощи. Вообще ни в чьей. Мне не нужно помогать. Поэтому молчу. Дед Егор снова и снова пытается меня разговорить. Я скупо отвечаю отказами или молчанием. Наверное, мы бы долго так препирались, но тут произошло непредвиденное.
— Я человека убил, дед Егор, понял? — слышу свой раздражённый голос, прозвучавший помимо моей воли, минуя все мои внутренние запреты. — Хотя и не человек это был, а сволочь.
— Что делать? — думаю про себя. — Проговорился! Ведь решил, что никому ни слова… Ладно, дед меня не сдаст, это очевидно. Да и мало ли что я сказал? Хотя, пусть знает всё целиком. Он ведь ждёт рассказа. Ох, пожалеет об этом!
— Он врачом был, дед Егор. Хороший врач, известный специалист, уважаемый человек — авторитет. А у меня редкая болезнь в детстве была, и маму к нему направили как к лучшему специалисту.
Только вот работал он в платной клинике. И приём его стоил дорого, ещё и за анализы денег надо. А мы жили бедно. Мама у меня детдомовская. У неё, кроме меня, никого не было. Никакой родни, вообще никого, понимаешь? И у меня никого, только она. Нас особая любовь соединяла, такая… Никому не понять.
А этот врач сразу так с мамой, уже на первом приёме, грубо говорить начал, снисходительно. Я ему в лоб:
— Обидишь маму — убью! — и пистолет игрушечный навёл. Он посмеялся, не поверил, в коридор выставил. Я только потом понял, о чём он с мамой тогда говорил.
Она ему сказала, что анализы мне сделать не сможет, денег нет. Так знаешь, что он придумал? А, дед? Он её своей любовницей сделал! Сразу понял, что деваться ей некуда и ради меня она на всё пойдёт. Она и пошла. Он к нам домой, типа меня лечить, приезжал. Хотя да, меня он вылечил. Но и другое не забывал. Меня на кухню выставит — а сам к маме в постель.
А потом он дальше пошёл. Всё очень хорошо продумал. Он умный. Стал маме наркотики колоть. Он врач, знает, что и как делать. А потом в службу опеки обратился. Показал жуткие условия моего проживания. Да, дед Егор, всё по его плану вышло.
Что видит служба опеки? Холодильник пуст, квартира не убрана, мать детдомовская, да ещё и наркоманка. Лишили её родительских прав. Меня в детдом отправили. А маму он заставил на него квартиру переписать. Хороший план, да, дед? Всё хорошо продумал этот врач, до мелочей. Она ведь умерла от наркотиков. Он, дед, её убил и квартиру нашу себе прибрал.
Только вот одного он не учёл — меня. Я всегда своё слово держу. Вырос, вернулся и убил его. Маму спасти не смог. А перед ним слово сдержал.
Я не мстил. Объясню, чтобы ты, дед Егор, правильно понял. Месть — дерьмовая штука, бессмысленная. Просто этот гад жил безнаказанно. Доказать я ничего не смогу. Пытался. Меня никто даже слушать не хотел, тем более поверить.
Он ведь не просто убийца. Он две жизни погубил.
Мы с мамой были счастливы.
Я считаю, что безнаказанно жить эта сволочь права не имеет. Не место ему среди людей. А ты теперь, дед Егор, суди меня, как хочешь. Предупреждал же, что пожалеешь о свой просьбе. Теперь вот живи с моей судьбой. Сам попросил. Рассказать её другим нельзя и пережить невозможно. Ну, что скажешь, дед?
Он в ответ молчит, качает головой. Потом в окно уставился, думает что-то, губами шевелит, потёр ладонь о коленку. Потом долго смотрел на меня внимательно.
— Я тебе не судья, Алёшка. Не судья… Бог тебя судить будет, да ты сам. Хорошо будет, коли к согласию придёте. Без этого душа в маете будет, не ведать ей покоя. Ты ехал-то куда?
Я вздрогнул от неожиданного вопроса.
— Да в Путниково…
— Хех, — дед Егор внимательно смотрит на меня, — а дальше я тебе сам скажу. В Путниково бригаду на лесоповал собирают. Делянка далеко в лесах будет. Денег дают изрядно, но и жизнь там непростая. Не всем по нраву такое дело. А тебе вот в самый раз, от людей да от себя сбежать. Да только, Алёшка, известно дело — от себя не убежишь.
— Я и не бегу, — мрачно отзываюсь деду. — Там люди простые будут, мужики. Там спокойно и всё понятно… Честно, как есть. Без этих всех — как сказать — выкрутасов. А там, в городе, как нет мне места. Я чужой среди них. Ты не поймёшь меня.
— С чего не понять? Пойму. Я ведь понял, куда ты едешь. И понял почему. Да вот только ты сам себя ещё не понял. И деда слушать не хочешь. Ты от жизни только маленький кусочек откусил, а я уж почти весь пирог съел. Срамно тебе должно быть, Алёшка!
Смотрю в окно. Чувствую себя странно. С одной стороны, дед меня и в самом деле понимает. И, что важнее всего, не осуждает. Хотя, может, просто не показывает этого. С другой стороны, он будто раздел меня. Ничего не оставил. Трудно это мне. Я к такому не привык. В детдоме мы так друг с другом не говорили. Я вообще так ни с кем не говорил.
— Вот ты уедешь, — продолжает между тем дед Егор, — а дальше что? Поживёшь с мужиками. Да, жизнь простая и понятная, но дальше-то что? Сколько такой жизни тебе надо будет, чтоб сердце тоской сжало и думать заставило? Думать, Алёшка, нужно, думать. Жизнь с мужиками в лесу ты не проживёшь. Да и что это за жизнь будет? Эх, Алёшка…
В такой жизни ни смысла, ни коромысла. Енто только ж срамота с неё. Пустота и глупость, Алёшка.
— А где в ней смысл, дед Егор? — спрашиваю с горькой усмешкой.
— Вот молодец, — дед улыбается, — спрашивать начал. — Алёшка, для смысла в жизни человек нужен. Хотя бы один человек, которого ты счастливым сделаешь. И не просто на час, на минуту, а жизнь человеку счастливой сделать. Понимаешь, Алёшка, каждый день делать так, чтобы человек от этого счастлив был.
— Понимаю. Мама так делала. Пока эта сволочь, — мои кулаки сжимаются, — но я…
Дед Егор не дал мне договорить, звонко хлопнув ладонью по моей коленке.
— И вот теперь скажи мне, Алёшка: для лесоповала мамка тебя любила и растила? Такой жизни она тебе хотела? Ты подумай, подумай… Или для счастья она тебя холила?
— Не для лесоповала, конечно. И были бы счастливы, если бы не эта сволочь.
— Он, Алёшка, перед Богом за свою жизнь ответ держит. А ты за свою держи. Если в Бога не веришь, держи перед матерью. Она тебя для чего рожала и растила? Для любви и радости? Мамка твоя всё лучшее, что могла, для тебя сделала. Вот и ты делай всё лучшее, что сможешь. Пусть она, с небес на тебя глядучи, радостна будет, что не зря прожила, что сыночек её хорошо и правильно живёт, а не лес с мужиками в тайге валит.
Я молчу, не зная, что сказать. В словах деда есть правда. Да, конечно, всё так и есть. Да вот только правда эта хороша, когда со стороны рассуждаешь. А есть и другая правда. Реальная, настоящая. Когда тебя просто выводят из дома, а там мама, беззащитная, беспомощная, и ты ничего не можешь сделать. Тебя просто тащат, потому что сильнее, и никто не хочет слушать, просто затыкают рот. Другая правда — когда рядом с тобой ребята с переломанными судьбами. У многих всё было ещё хуже, чем у меня. И всё, что нас ждёт впереди — отчуждение, осуждение и презрение. Мы детдомовские, и это клеймо на всю жизнь. Второй сорт, неполноценные. Да вот только нашей вины в том нет, а только тех, кто нас такими сделал. Ну и какое тут счастье со смыслом?
— А что мне ещё делать? — хмуро спрашиваю деда. — И что, по-твоему, лес валить плохо?
— Эх, да не в лесе дело, Алёшка! Ты и сам это понимаешь.
— А в чём? — Мой голос звучит дерзко, почти зло.
— Дорогу тебе выбрать надо. Две их у тебя. По одной пойдёшь — пустота и никчёмность с тобой рука об руку пойдут. По другой пойдёшь — жизнь свою построишь и человека рядом счастливым сделаешь. Жизнь, Алёшка, строить надо, а не от других ждать. У других счастья твоего нет. У них и своего не густо, а твоего и подавно не сыскать. Потому сам ты своё счастье построить должен.
Вон Олька, про которую тебе говорил. Она у нас в Поводырях осела. Дом ей свой собственный определили: Никитишна померла, а дом без хозяина остался. Теперь Олька в нём. Фельдшером стала. У нас медпункт пустой стоял. В нашей глуши охочих работать немного, в город бегут. Теперь там Олька: лечит нас, заботится. Знаешь, как нам старикам это важно? Нет? То-то.
Мы ведь, что смогли, сделали уже, и что ещё можем — сделаем. От других счастья не ждём, не умеем. Вон мы страну для вас какую построили. Она теперича другая стала. И делая её, на нас смотрите, чтобы не стыдно было.
Ты вон про детдом говорил, — дед Егор задирает рукав рубахи, — а я, хочешь, тебе про Биркенау расскажу? Это концлагерь был такой в Польше. Меня туда мальчонкой сопливым угнали. А вот откуда я родом и мамка с папкой кто у меня — знать не знаю. Вот осел в Поводырях, не зря землю топтал. Папка с мамкой пусть довольные спят, мне перед ними не стыдно.
Я молча смотрю на него. Сказать мне нечего.
Вдруг послышался лёгкий топот ног, в дверь тихонько постучали.
— Это Олька, она меня поутру кажный день блюдёт, чтобы я лекарства ел. А я забываю. Старый стал. — Дед Егор тяжело вздохнул. — А ведь утро уже, засиделись мы с тобой. И ведь нехудо вышло, а, Алёшка?
Дверь открылась, и в помещение вошла невысокая стройная девушка. Уж не знаю, отчего её дед Егор худой назвал: прекрасная у неё фигура. Волосы светлые, не знаю, как такие правильно называются. А вот глаза меня просто потрясли — васильково-голубые, ясные и чистые. Олю нельзя было назвать красавицей, но вот обаятельная она, сразу к себе располагает. Милая такая, скромная.
Оля деловито поздоровалась со мной, едва удостоив взглядом. Тут же достала из сумки и положила на стол аппарат для измерения давления.
— Дедушка, вы же опять ночь не спали! — с укором смотрит на меня. — А я вам что говорила? Давайте руку, посмотрим, что с давлением, — давит грушу, внимательно следит за стрелкой, а дед ласково поглядывает на неё и довольно кряхтит.
— Ну ладно, нормально, — выносит вердикт Оля. — Но могло и лучше быть. Не бережёте вы себя, дед Егор! Давайте-ка лекарства пить.
Пока Оля роется в аптечке дед подмигивает мне, кивая головой в сторону девушки, с улыбкой подставляет ей ладонь, чтобы она насыпала в неё таблетки.
— А вы руки мыли, дедушка? Нет? Ну совсем как маленький! В ладонь не дам, пока руки не помоете. Теперь вы, — Оля строго смотрит на меня. — Кладите руку, буду ваше давление измерять.
— А моё зачем? Я ведь не старый ещё.
— Здоровье не только для старых, — строго отвечает девушка, — и для молодых тоже. Всю ночь без сна, и вы ещё спорить будете? Кладите руку на стол — и без разговоров!
Делать нечего, положил руку. Чувствую, как дед толкает меня коленкой под столом и хитро подмигивает. Ольга надевает мне рукав от прибора. Делает она это уверенно, настойчиво, но нежно, в каждом движении забота. Невольно любуюсь ею.
Мне она тоже дала таблетку. Да, пришлось мыть руки. А потом мы вместе пили чай. Правда, перед этим схлопотали за беспорядок на столе. перед тем, Оля как налить нам чаю, помыла кружки и вытерла со стола.
— Я Томку дожидаться не буду, — допив чай, громко заявил дед Егор. — Тебя, Алёшка, на автобус сведу, чтобы не заплутал.
— Я с вами пойду, — тихо сказала Оля, — мне тут тоже делать нечего. Меня ведь ещё Анна Михайловна ждёт, ей укол надо сделать, а потом на дежурство.
— Это Анька с Дровяной, конопатая она. Мы вместе из лагеря тут осели. Пятеро нас было. Да вот только двое и осталось. Олька, ты уж Аньку-то подлечи, а то она у нас особа уважительная, всех деревенских дурней грамоте обучила. Училкой она была, Алёшка. Её тут все уважают.
Пойдёмте, ребятки. Алёшке в Путниково надо, а мне домой. А то ведь задницу отсидел, а бока не отлежал — непорядок, надо исправлять!
Мы вышли. Дед Егор достал ключ, немного повозился с замком, поворчал, но дверь закрыл. Пошли. Путь был недолгий. Минут через пятнадцать мы уже были на остановке автобусов. Дед Егор сел на лавку, Оля пристроилась рядышком, я остался стоять.
— Автобус уже через минуту будет, — говорит дед, посмотрев на часы. — Они у нас исправно ходят.
И вправду: через минуту к остановке подошёл автобус. Народу в нём было много, но мне место нашлось. Сел. Автобус тронулся.
Дед Егор, бережно поддерживаемый Олей, идёт по дорожке. Сама она в лёгком платье и накинутой сверху кофте. И я, уезжающий неизвестно куда.
— Стой! — раздаётся на весь автобус мой крик. — Стой, кому говорю!
Автобус резко тормозит. Недовольные возгласы пассажиров, ворчание и ругань меня не волнуют. Всё это сейчас неважно.
Я выскакиваю из автобуса и почти бегом догоняю деда и девушку.
— Во, Олька, — не оборачиваясь говорит дед Егор, — твой жених вернулся.
— Дедушка, — смущённо пытается возразить девушка, — он не мой жених, да и…
Но дед не слушает её, только смеётся. Я же смотрю ей в глаза и просто беру за руку. Тихо говорю деду:
— Постараюсь сделать её счастливой.
Он подмигивает и тихонько похлопывает меня по плечу:
— Я рад, что ты меня понял!