Рецепты от деда

Рецепты Тихона Назаровича.

Настольная книга деда Андрея Тихона Назаровича стояла на самом видном месте буфета, придавленная сверху ступкой из тяжёлого серого фарфора. Ступка — символ подавления, алтарь домашней аптеки. А книга — третий том «Многотомного руководства по внутренним болезням» 1956 года. Зелёный коленкоровый переплёт прожжён папиросой именно там, где описан диагноз «инфаркт миокарда». Словно сама смерть тыкала пальцем, но промахнулась.

Когда Андрей в детстве болел ангиной, дед не давал жаропонижающего до последнего. Он садился на край кровати, и внук слышал запах его рук — перекись водорода, старая кожа и махорка, которая никак не выветрилась из гимнастёрки сорок первого.
— Температура — наш союзник, а не враг, — хрипел дед. — В сорок третьем под Сталинградом у меня лежал лейтенант с гнойным плевритом. Тридцать девять и пять держался две недели. Выжил, стервец. Потом в Киеве главным инженером работал.

Тихон Назарович попал на фронт в августе сорок первого, двадцатитрёхлетним ординатором хирургического отделения. Его походной библией стал потрёпанный справочник Оппеля «Краткий курс военно-полевой хирургии» — карманный, в брезентовой обложке, с пятнами, похожими на кофе. Мать говорила: это не кровь, а йод. Но кто теперь разберёт.

Дед почти никогда не рассказывал про бои. Он рассказывал про ночь, когда при свете коптилки — стеклянной банки из-под селёдки с фитилём — накладывал гипс танкисту. Снаряд разорвался в ста метрах. Фитиль погас. Танкист затих и сказал:
— Доктор, это конец.
А дед достал из кармана губную гармошку, доставшуюся с довоенной студенческой самодеятельности, и в полной темноте наиграл «Катюшу». Гипс застыл криво — ногу потом пришлось переламывать. Но танкист выжил.

После войны дед вернулся в свою рязанскую глубинку. Имелся у него единственный выходной костюм и двенадцать пар хирургических перчаток, которые он кипятил и сушил на верёвке в кухне. К нему ехали за сто вёрст: вырезать грыжу, принять роды или просто «послушать лёгкие». Денег он не брал никогда. Брал яйцами, мёдом или солёными груздями. А на все Андрейкины детские жалобы на живот отвечал одно и то же:
— Голодный — поешь. Сытый — потерпи. А если и после этого болит — тогда я посмотрю.

Он умер тихо, в восемьдесят семь лет, во сне. На тумбочке лежал раскрытый третий том — на странице о хронической сердечной недостаточности. Ручкой подчёркнута фраза: «Ледяной душ и строфантин — только в условиях стационара». А на полях приписка шариковой ручкой: «Проверено 23.03.1982. Не помогает. Лучше — полстакана кагора и тишина».

Внуки разобрали книги. Андрею достались тот самый прожжённый том и гармошка. Гармошка не играет — сломались язычки. Но если приставить её к уху, слышно, как шумит время.
Как в темноте военно-полевого госпиталя кто-то вынимает заскорузлыми пальцами из кармана своё главное лекарство, которое не пропишешь ни в одном справочнике:
— Не бойся, браток. Я с тобой.

Вот такой рецепт оставил внуку дед Тихон Назарович.
И главная  здесь — не книга и не гармошка, а тишина между нотами. Та, что лечит лучше любого строфантина.