Приют из вербы и песка

Старик Назар всегда говорил, что его "халупа на курьих ножках" – лучшее место на всем Белом Свете, и он не шутил.
Его дом, если это можно было так назвать, стоял на высоком берегу Днепра, напоминая собой птичье гнездо, свитое из всего, что подвернулось под руку: криво сколоченные доски, обмазанные глиной, тростниковая крыша, которую приходилось латать каждую весну, и печной дымоход, подпираемый корявой вербовой веткой. Он был до неприличия ветхий, в нем гуляли сквозняки, а во время ливня в углу спальни (где стояла старая, продавленная койка) приходилось ставить таз.
Соседи, устроившиеся в новеньких, кирпичных особняках с высокими заборами, жалели Назара. Особенно богач Пантелей, владелец огромного, мраморного "дворца" на холме. Однажды, сжалившись, Пантелей предложил:
— Послушай, Назар. Твоя хибара скоро рухнет. Иди, поживи у меня, пока я в городе. Дом огромный, пустует! Комнату тебе выделю, чистую, теплую. Поживи по-человечески!
Назар, поблагодарив, согласился. Собрал свой узелок с парой рубашек и старой, но любимой книгой, и перебрался в роскошные, холодные стены.
Дворец был великолепен. Зеркала в золоченых рамах, толстые, беззвучные ковры, картины, на которых были изображены важные люди. Но Назару там не спалось.
На толстом матрасе было слишком мягко, и тело ныло. Запахи — чужие, незнакомые: дорогой воск для пола, пыльная позолота, прохладный аромат камня. Назар чувствовал себя как муха, попавшая в хрустальную вазу. Стены были немыми и равнодушными. Когда Назара накрывала тоска, когда он, старый и одинокий, думал о жене, которая когда-то жила с ним в хибаре, он чувствовал себя чужим даже в своей печали. Во дворце было тихо, но эта тишина не утешала, а давила. Эти стены не знали его, и потому не могли разделить его боли.
Через три дня Назар не выдержал. Он тихонько собрался и вернулся к Днепру, к своей шаткой обители.
Когда он отворил скрипучую дверь, на него пахнуло родным запахом: сушеной мяты, табачного дыма, старого дерева, нагретого солнцем, и еле уловимым ароматом свежей речной рыбы, которую он сам ловил. В углу, под койкой, проснулся старый кот Мурчик, его единственный спутник, и радостно замурчал.
Назар рухнул на свой продавленный матрас. И впервые за эти три дня — задышал.
- Ах ты, мой вербовый друг, — прошептал Назар, поглаживая ладонью шершавую стену.
Он знал, что эта стена помнит все: и его дикий смех, когда он выиграл пари на ярмарке, и его тихие слезы, когда хоронил жену, и его надежду, которую он не терял, когда ждал письма от внука. Она помнила, как под ней сушились связки лечебных трав, как кипел самовар в мороз, и как он пел под луной, совсем еще молодой.
Его дом был не просто местом. Он был соучастником его жизни, его личным летописцем и самым понимающим собеседником. Он был ветхий и незащищенный, но он был Назару другом, который не только видел его страх, но и помогал его пережить. А это, решил Назар, дороже любого мраморного дворца.