Как родились поэмы Илиада и Одиссея

В порту города Пирей, где пахнет тухлой рыбой, мочёными канатами и надеждами, которые разбились о причальные тумбы, стоял таверна самого низкого пошиба «У Посейдона».

Название конечно было ироничным. Во-первых, потому что бог морей терпеть не мог это заведение  как, впрочем, и всё, что с ним связано. Во-вторых, потому что клиенты «У Посейдона» обычно были настолько пьяны, что любой луже на полу поклонялись как Эгейскому морю.

Заведение пользовалось дурной славой. Сюда заходили только те, кому уже нечего было терять, кроме последней драхмы и собственного имени.

За дальним столом, уткнувшись носом в глиняную миску с дешёвым прокисшим вином, сидел человек. Проснувшись, он поднял голову, оглядел таверну мутным, но по-прежнему хитрым взглядом.Его звали Одиссей. 
Это был крупный, по-настоящему сильный мужчина — косая сажень в плечах, руки, были способны переломить весло о колено. Бронзовый загар намертво въелся в кожу, делая его похожим на статую, которую долго продержали в коптильне. Когда-то он был красив, это видел каждый, правильные черты лица, но теперь оно было опухшее, испитое. Красный нос, мешки под мутными глазами, обветренные губы. В мутных, заплывших глазах иногда вспыхивал огонёк: хитрый, живой, безумный. Огонёк человека, который обманул когда-то циклопа, а теперь пытается обмануть самого себя. На нём был грязный, драный хитон, который, кажется, не стирали со времён Троянской войны.
— Эй, Антикл! Царю Итаки — налить! Я сегодня отчаливаю!

Трактирщик по имени Антикл, мужик с лицом, которое сама судьба вылепила для вечных вопросов: «Ты опять?» и «Когда заплатишь?», глянул на него с тоской человека, который знает этого «царя» десять лет.
Он устало вздохнул и налил. Просто чтобы тот заткнулся.

— Одиссей, — сказал Антикл, глядя на его испитое лицо и грязный хитон, — какой ты царь? Ты — Силен с соседней улицы. Тебя жена выгнала за то, что ты продал её прялку. И ты не из Итаки. Ты из Фив. Или из Спарты.

— Молчи, плебей! — Одиссей икнул, и икота прозвучала, как боевой клич. — Я брал Трою! Я придумал коня! Я выколол глаз циклопу! И вообще — налей ещё, я расскажу, как убил пятьдесят троянцев!

В таверну зашли трое гребцов с пристани. Им было скучно, а Одиссей был единственным бесплатным развлечением. Они поставили ему кружку, и он начал.

– Ну ладно, – сказал Одиссей, допив  кружку за счёт новых слушателей. Глаза его масляно заблестели, а сам он выпрямился, качнулся так, что едва не упал со скамьи. – Ладно. Хотите знать, как пала Троя? Слушайте! И слушайте внимательно, смертные! Я там не просто сидел в кустах! Я там воевал!

Он хлопнул ладонью по столу, разлив остатки вина, и заговорил нараспев, раскачиваясь, словно корабль в шторм:
«Было это… было это на десятый год осады,… Но сперва про бои! Думаете, я сразу коня придумал? Нет! Я, Одиссей, лично убил пятьдесят троянцев! Пятьдесят! Помню, выходит на меня Гектор, великий Гектор, шлемом сверкает, копьё – во! – как мачта! И кричит: “Выходи, Одиссей, на смертный бой!” А я ему: “Гектор, друг, ты посмотри на меня – я маленький, юркий, меня неудобно убивать. Пойди лучше к Аяксу, он большой в него легче попасть”. Гектор опешил, пока соображал, я ему копьём в лодыжку – бац! И убежал. Не убил, конечно, но напугал. Он потом месяц хромал. Говорят, до сих пор в Аиде прихрамывает.

 — А почему ты убежал? — спросил один гребец.

— Тактическое отступление, — важно ответил Одиссей. — Стратегия! Я, между прочим, потом ночью угнал коней у царя Реса. Белых, быстрых, как... как я убегаю от Антикла, когда денег нет.

Антикл мрачно хмыкнул.

Одиссей тем временем разошёлся. Гребцы слушали, открыв рты. Одиссей врал так сочно, так красочно, так убедительно, что даже Антикл замер с грязной тряпкой в руке. Потому что в каждой его лжи была какая-то дикая, пьяная правда. Или хотя бы похожесть на правду.
Коней этих потом Ахиллес забрал, а слава-то всё равно моя! Правда, по дороге назад я заплутал и наткнулся на троянский пикет, пришлось прикинуться нищим. Это легко. Я много практиковался с тех пор.

А Диомед? Эх, Диомед! Он храбрый, но глупый. Говорит: “Одиссей, пойдём в разведку”. Я говорю: “Пойдём”. И мы пошли. Я, между прочим, нашёл, где стоит фракийский отряд, подсчитал все копья, даже собаке кость бросил, чтобы не лаяла. А он бросился рубить всех подряд. А я, я определял стратегию! Потом пришли назад, а Агамемнон: “Одиссей, ты трус, потому что вернулся без ран”. А у меня, блин, спина была в стрелах утыкана! Я их потом три дня выковыривал. Но я молчал. Я герой. Герои не жалуются.

И вот… – Одиссей сделал торжественную паузу, икнул и продолжил, – когда все надоело, когда все уже охрипли орать друг на друга. Ахиллес – тот вообще неделю в шатре сидел, потому что его девку отняли. Брисеиду. Красивая была, зараза. Глаза – как маслины… Кхм. Короче, мы устали. Агамемнон ныл. Менелай рыдал в свою бороду, потому что Елена, оказывается, уже и не помнила, зачем сбегала. А троянцы сидели за стенами плевались и бранились.

И тут я, Одиссей! – он стукнул кулаком в грудь, из грязного хитона вылетела пыль. – Я говорю: “Мужики, коня надо!” А все: “Чего? Ты опять напился?” Нет, говорю, серьёзно. Коня. Огромного. Деревянного. Внутри – мы. Снаружи это как бы дар. Типа мы уходим, принимайте подарок от греков, мы типа проиграли».

– И они поверили? – недоверчиво спросил один из гребцов.

– Троянцы? – Одиссей презрительно хмыкнул. – Друг мой, эти люди впустили в город мужика с копьём наперевес, который орал: «Я Никто!». Конечно, поверили! Но сначала был цирк. Приходит Лаокоон, жрец, такой весь из себя умный. Орёт: «Бойтесь данайцев, дары приносящих!» И тыкает копьём в коня. А копьё – бах! – попадает, прям в отсек, где прятался Аякс Теламонид. Аякс, царствие ему небесное, был здоровый как шкаф и матом ругнулся так, что внутри всё задребезжало. Лаокоон услышал: «Ёлки-палки, мать вашу, вылезать, что ли?» – а, тот подумал  «Наверное, эхо».

– А потом? – спросил трактирщик, вопреки воле заслушавшись.

– Потом змеи! – Одиссей развёл руками, изобразив удава. – Две здоровенные гадины из моря выползли и сожрали Лаокоона вместе с детьми. Троянцы сразу решили: «Это Афина сердится, что мы коня не принимаем! Тащите его в город!» А я из дырочки в коне смотрел и думал: «Боги, какое же это стадо…»

– А ты не боялся? – спросил третий гребец, пододвигая ему ещё вина.

– Боялся? – Одиссей вновь гордо выпрямился и качнулся. – Я, Одиссей, боялся? Конечно, боялся. Мы там восемь часов просидели, в этой деревянной коробке. Воняло от нас, как от козла в течке. Менелай плакал, потому что его задел локтём Диомеда. Агамемнон требовал, чтобы ему дали командирское место у самого… как его… у ануса коня. И все хотели пить. Когда троянцы наконец вкатили нас в город и ушли праздновать, я сказал: «Всё, мужики, вылезаем». А Нестор, старый пердун, застрял в проходе для… ну, куда конь срет. Пришлось его маслом мазать. Троянским маслом, кстати. Хорошее масло было.

А дальше, – Одиссей понизил голос до трагического шёпота, – дальше была резня. Но не интересная. Я зарубил нескольких траянцев, один хитрый пытался спрятаться в погребе. А это был  винный погреб. Выпил чуть-чуть – для храбрости. И потерял всех своих людей. Они разбежались по городу мародёрить. Кто-то, говорят, даже с Еленой пытался танцевать, но её  Менелай утащил на корабль. Город горел. Аякс Малый, дурак, изнасиловал Кассандру прямо в храме. Афина так обиделась, что потом, – тут он зловеще поднял палец, – потом я за это десять лет по морю плавал. Справедливость, блин.

А самое главное было в конце. Самый последний штурм. Стены Трои горят, крики, стоны, боги с неба орут как на стадионе. И вот стоим мы с Ахиллесом на башне. Он – красивый, в доспехах, блестит, как новый горшок. Я – рядом, потный, усталый  и со сломанным копьём. Ахиллес такой: «Одиссей, сейчас мы их! Смотри, вон Парис, на стене! Сейчас я покажу, как надо воевать!» Я говорю: «Ахилл, не высовывайся, у него лук». А он: «Я бессмертный, кроме пятки! А пятку я прикрыл!» И высовывается по пояс. Красуется. Прямо как павлин.
И тут – шшшых! – стрела! Парис, гад, меткий, зараза. И летит эта стрела… Ахиллес ещё рот открыл сказать: «Да что этот карлик мне сделает…» И – хрясь! Прямо в пятку! Туда, где сухожилие. Ахиллес выпучил глаза, говорит: «Одиссей… а я же говорил, что я… бессмертный…» И падает. Как мешок с костями.
И в тот же миг, – тут голос Одиссея стал трагическим, он поднял палец к потолку, – в тот же миг вторая стрела! Парис, видимо, решил дубль сделать. И летит она прямо… прямо в мою спину! Потому что я, дурак, повернулся к нему задом, когда Ахиллеса поднимал. И эта стрела – бах! – попадает мне в спину. И что вы думаете?
В кабаке замерли все. Даже Антикл перестал скрести горшки.

– Что? – выдохнули гребцы хором.
– Отскочила! – Одиссей расхохотался, хлопнул себя по животу. – Представляете? Отскочила, как от стенки! Потому что спина у Одиссея, мужики, закалённая! Десять лет осады, потом десять лет по морю – такая спина, что стрелы не берут! А Ахиллес – он был хороший парень, но нежный. Пятка, видите ли, у него уязвимая. А у меня уязвимого места нет! Ну, кроме кошелька, – он грустно посмотрел на пустую кружку. – Кошелёк у меня всегда уязвимый.

Я последним покидал Трою. Стоял на стене, смотрел на пепелище, на плече тело Ахиллеса (тяжёлое, зараза, хоть и мёртвый), в спине дырка от стрелы Париса как сувенир. А в голове вдруг щёлкнуло: «Одиссей, ты гений. Ты придумал коня. Ты убил пятьдесят траянцев. Ты ногу Гектору прострелил. У тебя спина – как панцирь. Тебя будут помнить тысячу лет».

В кабаке заржали. Одиссей довольно улыбнулся своим испитым, обветренным ртом и допил кружку.
Никто в таверне не верил ни единому его слову. Никто, кроме одного человека.
А потом… – он сделал трагический глоток, – а потом я поплыл домой.

– И что, доплыл?

– Доплыл бы, но Посейдон! Злобный Колебатель земли! Он меня ненавидит. За что? – Одиссей обиженно моргнул. – За циклопа. Полифема. Я ему глаз выколол. Обожжённой  палкой. Представляете? Он орал: «Кто это сделал? Кто это сделал?», а я в ответ: «Никто!». 

– Ты выколол глаз циклопу, назвался Никто, – подытожил Антикл. – И теперь десять лет пьёшь в моём кабаке. Боги, какая карма.

– Это не карма! Это приключения! – обиделся Одиссей. – Вот, слушайте дальше! Был я у Кирки, прекрасной богини. Она превратила моих людей в свиней!
– Свиней? – переспросил второй гребец.
– Да. И они, знаете, не жаловались. Кормила она их хорошо. Но я, я – Одиссей! – заставил её расколдовать их. Потом были сирены. Они поют так сладко, что гребцы бросаются в море. А я что сделал? Я залепил всем уши воском! А сам велел привязать себя к мачте. И слушал. Красиво пели, черти. Про то, как хорошо быть дома…

Тут Одиссей замолчал. Посмотрел на свою пустую кружку. В таверне стало тихо. Даже Антикл перестал скрести горшки.

– А потом? – спросил третий гребец.

– А потом я остался один. Все мои люди погибли. Потому что я… я был слишком умным. Съели они быков Гелиоса. А я говорил,  не ешьте! Нет. Жареное мясо, видите ли, вкуснее, чем доплыть до Итаки. – Он горько усмехнулся. – И вот я на плоту. Без команды, без паруса. Посейдон разбил плот в щепки. А меня выбросило на остров… Калипсо.

– Кто это? – спросили гребцы хором.

– Богиня. Восемь лет меня держала. Красивая. Умная. Я ей говорю: «Отпусти, я царь, у меня жена». А она: «Останься, будешь бессмертным». И знаете что? – Одиссей наклонился, понизив голос до шёпота. – Я почти согласился. Почти. Но потом мне стало как-то стыдно. И я уплыл.

Он выпил залпом остатки вина и заплакал. Негромко, по-пьяному, уткнувшись в грязный рукав.
Антикл положил тряпку.

– Одиссей, – сказал он мягко. – Ты не царь Итаки. Ты – Силен с соседней улицы. Тебя жена выгнала за то, что ты продал её прялку.
– Нет! – заорал Одиссей, вскакивая. – Я царь! Я взял Трою, я спускался в Аид! Дайте мне ещё вина! Запишите! Пусть все знают!

В самом тёмном углу кабака сидел старик. Его звали Гомер. Он не пил вина,только воду. Он не ел мяса,только хлеб, размоченный в подливке. Но его тонкие, нервные пальцы без устали водили по навощённой дощечке.

Гомер был придворным поэтом. Он пел свои песни в домах богачей. Богачи любили песни про героев. Богачи любили кровь, подвиги и чтобы всё было красиво. А настоящих героев, знаете ли, днём с огнём не сыщешь. Все герои либо умерли, либо сидят в кабаках и клянчат на третью кружку.

Гомер искал сюжеты. Он шастал по злачным местам, слушал пьяных бродяг, отлавливал самые сочные, самые бессовестные враки  и превращал их в поэмы. Потому что, правда, скучна. Правда  это когда мужик приходит домой усталый  с войны и говорит: «Дорогая, я никого не убил, просто стоял в строю». А поэма это когда тот же мужик через час в кабаке рассказывает, как он заколол циклопа.

Гомер слушал Одиссея уже давно. Он знал, что никакой он не царь. Он знал, что Итаки, скорее всего, вообще не существует  или существует, но там нет никакого дворца. Он знал, что Пенелопа  это, наверное, та самая торговка рыбой, от которой Одиссей сбежал, задолжав за прялку. И циклопа не было. И сирен не было. И коня не было ну, может, игрушечный.
Но какая разница?

Гомер слушал и записывал. Потому что это было гениально. Этот пьяница, этот оборванец с испитым лицом в грязным хитоне тряс кулаками и ревел на весь кабак, но он рассказывал лучше любого трезвого царя.

— Продолжай, — тихо сказал Гомер из своего угла. — Что было дальше? Как ты попал к Кирке? Она превратила твоих людей в свиней?
— Да! — заорал Одиссей. — В свиней! Красивых таких, розовых! А я заставил её расколдовать их! Потому что я — хитроумный!
— А как ты заставил? — спросил Гомер, не поднимая головы.
Одиссей замялся. Потом почесал загорелую шею и сказал:
- Я ей пригрозил, что расскажу Посейдону про её долг. А Посейдон, знаешь, не любит, когда ему не платят. Море, оно такое — обидчивое.
— Хорошо, — сказал Гомер и выцарапал на дощечке: «И дала ему Кирка зелье, но Одиссей не поддался чарам, ибо был стоек духом и чист помыслами».
— А что ты там пишешь? — подозрительно спросил Одиссей.
— Песню, — ответил Гомер. — Длинную песню. Про тебя, про Трою, про твои приключения. Ты будешь в ней героем, Одиссей.
— Царём! — поправил Одиссей.
— Царём, — согласился Гомер. — Обязательно и записал «Многославный царь Одиссей, муж, равный богам».
Одиссей хотел ещё, что-то сказать, но не успел. Вино сделало своё дело. Его крупное тело обмякло, голова упала на стол, и могучий, загорелый, испитый «царь Итаки» захрапел — так, что амфоры на полках Антикла жалобно задребезжали.

Трактирщик вздохнул и пошёл готовить новую порцию дешёвого вина на завтра.

Гомер улыбнулся, спрятал дощечку за пазуху и сделал знак Антиклу.
— Завтра нальёшь ему ещё вина. За мой счёт. И пусть завтра расскажет про лотофагов. Я не записал его рассказ. Говорят, что это такие цветы, от которых всё забываешь. Очень интересный сюжет.
Антикл налил и буркнул под нос:
— Какие лотофаги? Он просто налопался ревеня в прошлом году и три дня блевал за сараем. А ты это в поэму запишешь.
— Запишу, — сказал Гомер. — Красиво запишу. «Сладкий лотос, дарующий забвение родины». Звучит?
— Звучит, — нехотя признал Антикл.

В таврне «У Посейдона» стало тихо. Только Одиссей всхлипывал во сне и бормотал что-то про Пенелопу, про Итаку и про то, что завтра он обязательно поплывёт на родину.

Где-то далеко за морем тосковала настоящая Пенелопа,  или не настоящая, какая разница, — разматывая за ночь то, что соткала за день. Боги смотрели с Олимпа и смеялись. Посейдон, чьим именем назвали таверну, делал вид, что не имеет к этому никакого отношения.

И через тысячу лет школьники будут учить наизусть «Илиаду» и «Одиссею», не подозревая, что всё это родилось в грязной таверне портового города Пирей, где крупный загорелый бродяга с испитым лицом в драном хитоне клянчил на кружку кислого вина, а слепой старик ловил каждое его слово, потому что хорошая история стоила дороже правды.
А правда — она всегда скучная.

Правда в том, что Одиссей проснулся на следующее утро под забором таверны «У Посейдона», почесался, нашёл в кармане засохшую корку, съел её и пошёл к причалу. Он долго смотрел на море, щурясь на солнце своими мутными, но по-прежнему хитрыми глазами. Потом вздохнул, развернулся и пошёл обратно в кабак.
— Антикл, налей, — сказал он, садясь на своё место. — Я сегодня точно уплываю.
Антикл налил.
Гомер достал свои дощечки.
И всё началось сначала.