Глава 3. Колодец совести

Поляна выкатилась из-за деревьев, как поднос со свежими пирогами — неожиданно, заманчиво и с лёгким подвохом. Гора вышел на неё, царапая левое ухо, и вдруг замер. Зуд пропал.

Вот так вот раз, и нету. Как не бывало. Словно кто-то невидимый щёлкнул пальцами и сказал: «Хватит, наигрались». Кузнец осторожно провёл ладонью по шее. Ничего. По пятке. Ни намёка.

— Ну слава те, Господи, — выдохнул он с такой благодарностью, будто вернули ему десять лет жизни. — А то б я себя до костей расчесал.

Радость, впрочем, длилась недолго. Потому что радость на острове Буяне гостья редкая и обычно приходит с сестрицами: подозрением и грядущей бедой.

Горло запершило. Во рту пересохло так, будто он ночь напролёт с открытым ртом в овине спал. Язык прилип к нёбу, губы потрескались, и даже слюна, кажется, куда-то испарилась. Захотелось пить. Не просто захотелось, а возжаждалось, как говорили монахи в церковных книжках.

— Воды бы, — прохрипел Гора, оглядываясь. — Хоть глоточек...
И тут как по волшебству на поляне появился колодец. Хотя почему как…!?

Старый, замшелый, покосившийся набок, точно пьяница, прислонившийся к столбу. Сруб его почернел от времени, верёвка, намотанная на ворот, выглядела так, будто сто лет никто её не трогал. Мох густо порос на камнях, травка пробивалась меж щелей. И всё это источало то самое особое обаяние, которое в народе называют просто: «не подходи, не твоё, не пей, козленочком станешь».

Но пить-то хотелось! Жажда грызла так, что в глазах мутнело. Гора шагнул к колодцу. Ноги сами несли, голова одобряла — вода же! Вода не бывает плохой! Ну, то есть бывает, конечно, но редко, правда ведь?

Вспомнился второй совет Головешки: «Если встретишь колодец с водой чёрной — не пей».
— Ага, с чёрной, — пробормотал кузнец, подходя ближе. — Сейчас гляну. Если вода нормальная, значит, совет не про этот колодец. Логично же?

Он навис над срубом, заглянул вниз.
Вода была не чёрная. Обычная, чистая, даже дно каменное просматривалось. Гора облегчённо выдохнул и уже хотел было зачерпнуть ковшиком, который, как назло, валялся тут же на срубе, когда вдруг вода дрогнула.

Не от ветра. Ветра не было. Дрогнула сама по себе, и в ней отразилось... не его лицо.

Нет, сначала показалось, что его. Но потом изображение поплыло, словно кто-то размешал краски в горшке, и вместо бороды, усов и широкого носа кузнеца Горы проступило нечто иное.

Лицо мальчишки. Лет десяти. С перепачканным сажей носом и виноватыми, до боли знакомыми глазами.
— Нет, — прошептал Гора, отшатываясь. — Только не это...
Но вода не слушалась. Она показывала дальше.
Вот мальчишка — а это был он, Гора, только в детстве — стоит у чужого плетня. В руках у него связка сушёной рыбы. Большая такая связка, аккуратная, перевязанная лозой. А рядом с плетнём старуха Дария, соседка, хромая на обе ноги, бедная как церковная мышь. У неё муж помер, сыновья на войне сгинули, сама она еле-еле перебивалась: то грибов насушит, то рыбёшку на продажу наловит.

И вот эту рыбу, последнюю, на зиму заготовленную, мальчишка-Гора стащил.

Просто так. От скуки. Вроде как в игре. Побежал потом хвастаться корешам: «Смотрите, какой я ловкач!» А рыбу съели втроём, за баней, посмеиваясь. Даже вкусной не показалась, чересчур солёная была.

А Дария потом всю зиму голодала. Гора слышал, как мать его с отцом шептались: «Совсем старуха плоха стала, на ладан дышит». Весной её и схоронили. Тихо так, без особых почестей — некому было.

И никто не узнал про рыбу. Гора молчал. Даже на исповедь не пошёл, струсил. Забыл потом, вернее, старался забыть. Запихал воспоминание куда-то в дальний угол души, завалил сверху другими мыслями, делами, заботами. Зарос тот угол паутиной, и вроде как не было ничего.

А вода помнила. Или остров помнил. Или совесть, наконец, из спячки проснулась и рожу свою показала.

Гора стоял, глядя в колодец, и чувствовал, как внутри всё сжимается в комок тугой, колючий. Стыдно было. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, перековать себя заново, как неудачный подкову.

— Мальчишка был, дурень, — пробормотал он вслух, оправдываясь перед самим собой. — Не понимал ничего...
Но оправдание не клеилось. Потому что он-то понимал. Ещё тогда, за баней, когда грыз солёную воблу, понимал, что нехорошо вышло. Просто махнул рукой: «Да ладно, старая, переживёт». Не пережила.

Вода в колодце снова дрогнула, и лицо мальчишки исчезло. Осталось только отражение Горы — взрослого, бородатого, с печатью вины на лице.
— Что мне теперь с этим делать? — спросил он колодец, не ожидая ответа.
Колодец, естественно, промолчал. Но вода в нём слегка заколыхалась, словно усмехнулась.

Гора присел на корточки, подпёр голову руками. Жажда никуда не делась, наоборот, стала ещё сильнее. Губы трескались, в горле скреблось. Но пить из этого колодца теперь было всё равно что плюнуть себе в душу и растоптать сапогом.
— Засыпать его, что ли? — пробормотал кузнец. — Землёй завалить, чтоб не смотрел на меня так?

Он даже привстал, огляделся, где бы камней набрать. Но тут тень на запястье потеплела. Та самая, что старуха дала. Чёрный браслет ожил, скользнул вверх по руке, обвился вокруг плеча, а потом соскользнул вниз и тень легла на землю перед колодцем, растягиваясь, как кошка на солнце.


Гора пригляделся. Из тени, будто из прорехи в мире, вылезла... рыба. Маленькая, сушёная, кривобокая. Точь-в-точь как та, что он когда-то украл. Она лежала на земле, нелепая и мёртвая, и от неё пахло солью и стыдом.
— Что за...
Кузнец взял рыбу. Она была лёгкой, почти невесомой. Но держать её в руках было тяжелее, чем самый увесистый молот.
— Верни, — шепнул ветер. Или не ветер. Или вообще никто, просто мысль такая в голове мелькнула.
— Как вернёшь, дурья башка? — пробормотал Гора. — Старухи нет, рыбы нет, времени нет!
Но тень на земле продолжала лежать, терпеливая, словно ждала чего-то.

Гора посмотрел на колодец. Потом на рыбу. Потом на воду, где всё ещё виднелось его отражение.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно, понял.
Он встал, поднял рыбу повыше и опустил её в колодец. Рыбёшка камнем пошла ко дну, оставив за собой след из серебряных пузырьков. И вода дрогнула снова.

На этот раз в ней возникло не прошлое, а что-то иное. Старуха Дария. Сидит на лавочке, улыбается, морщинистая, но добрая. Смотрит на Гору и кивает. Мол, ладно, мальчик, бывает. Прощаю.

А потом её лицо растаяло, вода успокоилась, и колодец снова стал просто колодцем — старым, покосившимся, замшелым.
Но внутри Горы что-то сдвинулось. Комок тот колючий размяк, горло отпустило, и даже жажда чуть отступила.
— Спасибо, — прошептал он, сам не зная кому. — Прости меня, бабка Дария.

Ветер прошелестел в ответ, ласково так, по-доброму.

Гора выпрямился, вздохнул полной грудью. Тень на земле потянулась, свернулась колечком и вернулась на его запястье, обвив его легко, почти невесомо. Один предмет потрачен. Осталось два — уголёк и нитка.
— Ну что ж, — сказал кузнец вслух. — Дальше пойдём, раз уж начали.
Он обошёл колодец стороной — пить расхотелось, странное дело, и двинулся к краю поляны, где тропа петляла дальше, в глубь острова.

За спиной послышалось бульканье. Гора обернулся. Из колодца, медленно, словно нехотя, поднималась вода. Чистая, прозрачная. Она перелилась через край и потекла тонким ручейком ему под ноги.
— Пей, — прошептал кто-то. Или показалось.
Гора присел, зачерпнул пригоршню. Вода была холодная, вкусная. Он выпил, потом ещё раз, и жажда отступила окончательно.
— Спасибо, — повторил он и пошёл дальше.


Тропа вела дальше, мимо камней, заросших мхом, мимо ручья, журчавшего на непонятном языке, мимо куста шиповника, который зачем-то поклонился кузнецу, когда тот проходил мимо.
— И тебе здорово, — буркнул Гора.
Шиповник выпрямился, явно довольный.


Ещё через несколько шагов на тропинку вышел... человек. Вернее, вроде бы человек. Высокий, худой, в серой одежде, лицо в тени капюшона.
— Здорово, Горазд, — сказал человек.
Гора остановился.
— Ты меня с кем-то путаешь, — сказал он осторожно. — Я Гора, кузнец.
— А-а, — протянул незнакомец. — Точно, Гора. Извини. Горазд — это другой был, давно. Похож ты на него, вот и спутал.
— Бывает, — буркнул кузнец.
Но что-то кольнуло. Горазд. Имя отцовское. Отца его так звали, давно умершего. Неужто на отца похож? Никогда раньше не говорили.
— Ты кто будешь? — спросил Гора.
— Да так, — усмехнулся незнакомец. — Иду своей дорогой, ты — своей. Встретились, разойдёмся. Остров большой, но дороги тут узкие. На Буяне все рано или поздно встречаются.
— Понятно, — кивнул Гора. — Ну, счастливо оставаться.
Незнакомец кивнул в ответ и исчез между деревьев, словно его и не было.

А Гора пошёл дальше, и почему-то на душе стало тревожно. Горазд. Отцовское имя. Случайность? Или на Буяне случайностей не бывает?

«Не верь глазам, не верь ушам, верь нутру».
Нутро молчало. Но молчание это было красноречивее любых слов.
Впереди забрезжил свет, и тропа вывела на новую поляну. А там...