Черепная коробка с эхом

Проснувшись утром - с ледяным виском, прижатым к подушке,
ощутил, что сознанье - не более чем квартира без жильца.
К вечеру ветер задул в игрушки,
и я почувствовал: я - никто, но в квадрате, и это лицо
примеряет личина того, кто всегда по ту сторону зеркал.
Я творил, что хотел: воскрешал, убивал, толкал
трамваи под откос, но трамваи шли мимо,
ибо в этом городе даже рельсы неумолимы.
И тогда в черепную коробку, где эхо живет с тех пор,
как из нее вынули душу, вполз вопрос, как тать:
«Что мы будем делать завтра?» Но завтра - как приговор,
который некому зачитать.

Потому что сегодня - некому верить. И не во что. В пустоту,
где ты жгла мне ладони своими руками, покуда я нес тебя
через лужи, через года, через эту черту,
за которой уже не разобрать: любя - не любя,
жив - не жив. Я носил тебя, как консьерж - чужой багаж,
обещая звезду у ног, а точнее - подолгу врал,
что достану ее с небес. Но мой экипаж
не предусматривал звезд. И в этом моя мораль:
не хватило сил. Не любви. Не гнева. А просто - мышц,
чтобы удержать равновесье, когда ты идешь по лезвию
бритвы, именуемой бытом. И свет из-под ресниц
гаснет быстрее, чем я успеваю сказать: «Не лезь
в мою жизнь». Но ты уже в ней. Как воздух. Как грипп. Как смерть.

Думаешь, время придет? Оно приходит лишь в виде
мебели, что стареет, и пыли на корешках книг.
Настоящее время - это когда не видно
берегов. И часы не тикают, а возник
просто звук, означающий: «было». И было - вчера,
позавчера, до нашей эры, когда мы могли
свернуть не туда, но свернули туда, где гора
сходит с ума по воде. А теперь - лишь угли
в остывшей плите.

Время уходит за дверь,
за горизонт, за предел, где кончается слово «тело».
И чем быстрей оно идет, тем ясней теперь:
юность - не время года. Юность - то, что мы не допели,
не долюбили, не допили, не дотерпели до конца.
И теперь, когда вечер опускается на столицу,
я стою у окна и вижу: в пустоте лица
отражаются лишь те, кому некуда торопиться.
То есть - мы. То есть - я. То есть - тот, кто, сойдя с ума,
по утрам просыпается богом, а к ночи - никем.
И вопрос, как гвоздь, заколоченный в темень: «Родная, ты?» Но вместо ответа - снег, время, немота взамен.