Подруги по протоколу

РАССКАЗ


ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть первая. Новая жизнь в старом здании
Глава 1. Явление Веры народу
Двери районного суда распахнулись утром четырнадцатого сентября 2015 года так решительно, будто в здание входил не человек, а стихийное бедствие. Впрочем, Вера Сергеевна Кольцова мало чем уступала стихийному бедствию — разве что масштабом разрушений. Пока — масштабом разрушений.
Она вошла стремительно, цокая каблуками по казённому линолеуму, и первое, что бросалось в глаза любому встречному, — форма судебного пристава, сидевшая на ней так, словно была сшита лично Джорджо Армани в перерывах между показами. Тёмно-зелёный китель подчёркивал тонкую талию, юбка — ровно до колена, ни миллиметром выше, ни миллиметром ниже. Высокий хвост из русых волос покачивался в такт шагам, как маятник метронома, отсчитывающего ритм её жизни. А на носу — очки. Те самые очки. Но о них позже. О них нужно говорить отдельно.
Вере было тридцать два. Возраст, в котором женщина уже не верит в сказки, но ещё не разучилась смеяться над ними. У неё был четырнадцатилетний сын Никита, кошка по имени Депозит (названная так в период профессиональной деформации) и квартира, в которой порядок появлялся примерно с той же регулярностью, что и комета Галлея.
Нет, Вера не была неряхой. Она просто исповедовала философию управляемого хаоса. «Я точно знаю, где что лежит, — говорила она, — а если не знаю, значит, оно мне не нужно». Никита давно перестал спорить с этой логикой. Депозит вообще никогда не спорила — она была мудрой кошкой.
Но вернёмся в здание суда.
Вера не успела сделать и десяти шагов, как из-за угла вывернул знакомый силуэт в такой же форме.
— Кольцова?! — раздался изумлённый бас.
Это был Лёша Громов, пристав из соседнего отдела, человек-гора с лицом херувима и руками, способными гнуть подковы. Правда, подков ему никто не давал, поэтому он гнул должников — в переносном, разумеется, смысле.
— Громов! — Вера расплылась в улыбке. — Ты-то что здесь делаешь?
— Мы на дежурстве, — Лёша мотнул головой в сторону зала заседаний. — А ты? На допрос вызвали?
— Обижаешь. Я на собеседование.
За Громовым, как утята за уткой, показались ещё двое знакомых приставов — Женя Тихонов и Марина Зубова. Женя был худой, нервный и вечно жующий — то жвачку, то ручку, то собственные ногти. Марина — полная его противоположность: спокойная, круглолицая и непробиваемая, как танк Т-34.
— Верка! — Марина обняла её так, что у Веры хрустнул позвоночник. — Сколько лет, сколько зим!
— Полгода, — уточнила Вера, массируя рёбра. — Мы на совещании виделись в марте.
— Ну да, — согласилась Марина, — а кажется — вечность. Пойдём покурим? У тебя есть минут десять?
Вера посмотрела на часы. Собеседование было назначено на десять, а сейчас — без двадцати.
— Пойдём. Мне как раз нужно нервы успокоить.
Они вышли через служебный вход во двор, где между мусорными баками и припаркованным фургоном конвоя располагалось неофициальное место для курения. Тут уже стояли двое незнакомых парней в штатском — видимо, адвокаты. Вера достала тонкую сигарету, Громов щёлкнул зажигалкой.
— Так что, серьёзно? — спросил Женя, перестав жевать ручку от удивления. — Ты в суд переходишь? Из приставов?
— Из приставов, — кивнула Вера. — На должность секретаря судебного заседания. Или помощника, если повезёт.
— Вер, ты там звезда была, — Громов покачал головой. — Помнишь, как ты КАМАЗы арестовывала? Да тебе памятник надо ставить при жизни.
Вера затянулась и выпустила дым тонкой струйкой.
— Памятник мне чуть не поставили. Посмертный.
Все замолчали. Даже адвокаты навострили уши.

Глава 2. Про КАМАЗ и про месть
История была такая.
Месяцев восемь назад Вере поступило исполнительное производство — обычное, рядовое, каких через отдел проходили сотни. Некий гражданин Хрящёв Геннадий Павлович задолжал по кредиту сумму, которую приличные люди стесняются произносить вслух, — не потому что она большая, а потому что стыдно столько задолжать при наличии собственного бизнеса. Бизнес, впрочем, был специфический: Хрящёв занимался грузоперевозками. У него было три КАМАЗа, два из которых стояли на приколе, потому что денег на солярку не было (деньги ушли на новый джип, но это уже другая история), а третий ещё бегал по маршруту Москва — Астрахань, перевозя что-то, о чём Хрящёв предпочитал не распространяться.
Вера, как положено, отправила уведомление. Потом второе. Потом третье. Хрящёв не реагировал. Тогда Вера позвонила ему лично.
— Геннадий Павлович, — сказала она голосом, которым диспетчеры объявляют об отмене рейса, — вы получали наши уведомления?
— Какие ещё уведомления? — ответил Хрящёв. — Я ничего не получал. И вообще, меня нет.
— В каком смысле — вас нет?
— Ну в прямом. Меня нет дома. Я в рейсе.
— Геннадий Павлович, мне всё равно, где вы находитесь. Мне нужно, чтобы вы погасили задолженность.
— Не могу.
— Не можете или не хотите?
— И то и другое.
— Тогда я буду вынуждена наложить арест на ваше имущество.
— На какое ещё имущество? — голос Хрящёва дрогнул.
— На транспортные средства, зарегистрированные на ваше имя. У вас, если не ошибаюсь, три единицы техники марки КАМАЗ.
Пауза.
— Женщина, — сказал Хрящёв тем тоном, которым обычно начинаются большие неприятности, — вы в своём уме?
— В своём, Геннадий Павлович. А вот вы, похоже, нет, раз игнорируете судебного пристава-исполнителя.
Через неделю Вера приехала на базу Хрящёва с группой обеспечения. Два КАМАЗа стояли на площадке, покрытые пылью и голубиным помётом. Третий, по данным ГИБДД, был в пути. Вера составила акт, наложила арест и оставила постановление под дворником одного из грузовиков — потому что ни самого Хрящёва, ни кого-либо из его сотрудников на базе не оказалось.
Через три дня Хрящёв сам пришёл в отдел.
Это был мужчина лет пятидесяти, крупный, краснолицый, с шеей, которая плавно переходила в плечи, минуя стадию подбородка. На нём была кожаная куртка, которую он, видимо, не снимал с девяносто третьего года, и золотая цепь толщиной с мизинец.
— Где Кольцова? — спросил он с порога.
Вера подняла глаза от монитора. Поправила очки. Эти очки заслуживают отдельного описания, и оно будет — но позже.
— Я Кольцова, — сказала она спокойно.
Хрящёв ожидал увидеть кого угодно — сурового мужика, властную даму бальзаковского возраста, хотя бы кого-то, внушающего страх. Но перед ним сидела молодая женщина в очках, с высоким хвостом и взглядом, от которого у Хрящёва дёрнулось левое веко.
— Это вы мои КАМАЗы забрали? — он навис над её столом.
— Не забрала. Наложила арест. Забрать — это следующий этап, если вы не погасите задолженность.
— Вы понимаете, что это моё дело? Мой хлеб? Мои КАМАЗы?
— Геннадий Павлович, — Вера сняла очки, протёрла их краем рукава и надела обратно. — Присядьте. Давайте поговорим спокойно.
— Я спокоен!
— Вижу, — кивнула Вера. — У вас жилка на виске пульсирует, и вы покраснели, как светофор. Это нормальная реакция спокойного человека.
Громов, сидевший за соседним столом, тихо хрюкнул в кулак.
Хрящёв сел. Скрипнул стулом. Потом скрипнул зубами. Потом зашёл в тупик — скрипеть было больше нечем.
— Послушайте, — сказал он, понизив голос, — я заплачу. Мне нужно время.
— Время — это то, что я вам давала. Три уведомления. Два звонка. Один личный визит. Геннадий Павлович, я не нарушаю закон — я его исполняю.
— Вы просто баба злая, — выпалил Хрящёв.
Вера выпрямилась. Медленно положила ручку на стол. Посмотрела Хрящёву в глаза — и он вдруг почувствовал себя школьником, вызванным к директору.
— Я — судебный пристав-исполнитель. У меня есть должностные обязанности, и я их выполняю. А вот вы, Геннадий Павлович, — должник, который уклоняется от исполнения решения суда. И если через тридцать дней задолженность не будет погашена, ваши КАМАЗы уйдут на реализацию. Это не угроза. Это закон.
Хрящёв встал. Постоял. Подышал.
— Я тебя запомню, — сказал он тихо, и в голосе его было столько мрачной решимости, что даже Громов перестал хрюкать. — Ты у меня ещё попляшешь. Я когда-нибудь отомщу. За всё.
И вышел, хлопнув дверью так, что с вешалки упала шинель начальника отдела.
Вера просидела неподвижно минуту. Потом повернулась к Громову.
— Лёш, я тебе бутылку коньяка должна.
— За что?
— За то, что ты здесь сидел. Если бы не ты, я бы, наверное, ему в лицо степлером кинула.
— Вот такая история, — закончила Вера, затушив сигарету о край урны. — Потом ещё звонки были. Не на рабочий, а на мобильный. Молчит в трубку и дышит. Классика. Я участковому заявление написала, но толку — ноль.
— Ну и жук, — покачала головой Марина.
— Жук — это мягко сказано, — Вера скрестила руки на груди. — Но дело даже не в нём. Дело в Никитке. Ему четырнадцать, он и так нервный. Если узнает, что маме угрожают, — с ума сойдёт или, ещё хуже, решит маму защищать. А мне не нужен подросток, играющий в супергероя.
— Так ты поэтому уходишь? — спросил Громов.
— Поэтому. В суде спокойнее. Там бумажки, протоколы, заседания. Никаких КАМАЗов. Никаких Хрящёвых.
— Ну, — протянул Женя философски, — в суде свои Хрящёвы. Только в костюмах.
— В костюмах — это уже другой уровень, — усмехнулась Вера. — К костюмам я готова.
Она посмотрела на часы.
— Всё, ребят, мне пора. Собеседование через пять минут. Пожелайте удачи.
— Удачи! — хором сказали Громов, Женя и Марина.
И Вера пошла обратно в здание, цокая каблуками по ступеням. Хвост качнулся влево, потом вправо. Очки блеснули на осеннем солнце.

Глава 3. Собеседование, или как произвести впечатление
Кабинет судьи Татьяны Михайловны Серебряковой располагался на третьем этаже, в конце длинного коридора, пропахшего копировальной бумагой и несбывшимися надеждами истцов. На двери висела табличка, отполированная до зеркального блеска, — видимо, к судье часто ходили и часто за табличку хватались, прежде чем решиться войти.
Вера хвататься не стала. Она постучала — коротко, по-военному — и, услышав «Войдите!», толкнула дверь.
Татьяна Михайловна оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой, серебристой — в тон фамилии — и взглядом, который явно был заточен на распознавание лжи, как антивирусная программа. Она сидела за столом, заваленным делами, и пила чай из кружки с надписью «Лучшая бабушка в мире». Контраст между надписью и выражением лица был настолько вопиющим, что Вера на секунду усомнилась — может быть, это ирония.
— Садитесь, — Татьяна Михайловна указала на стул.
Вера села. Положила папку с документами на край стола. Выпрямила спину.
— Кольцова Вера Сергеевна, — начала она. — Судебный пристав-исполнитель, стаж — четыре года. Высшее юридическое образование. Хочу перейти на должность секретаря судебного заседания.
— Почему уходите из приставов? — спросила Серебрякова, не отрывая взгляда от Вериного лица.
Вера на мгновение задумалась. Врать не хотелось — она вообще не умела врать, это было одним из её немногочисленных недостатков (или достоинств, смотря с какой стороны посмотреть).
— Потому что один должник угрожал мне физической расправой, — сказала она прямо. — У меня ребёнок, и я не хочу подвергать его опасности.
Серебрякова подняла бровь.
— Заявление в полицию писали?
— Писали. Отказной материал.
— Ожидаемо, — Серебрякова хмыкнула. — А что за должник?
— Хрящёв Геннадий Павлович. Грузоперевозки. Три КАМАЗа. Вернее, теперь два — один ушёл на торги.
— Знакомая фамилия, — Серебрякова нахмурилась. — Он у нас проходил. По кредитному спору, если не ошибаюсь.
— Именно. Это мы исполняли решение вашего суда.
— Ирония, — Серебрякова отпила чай. — Значит, я, можно сказать, косвенно виновата в ваших неприятностях.
— Ну, если рассуждать в этой логике, то во всём виноват Центробанк, который выдал лицензию банку, который выдал кредит Хрящёву, — парировала Вера.
Серебрякова посмотрела на неё внимательно. Потом — впервые — улыбнулась.
— У вас хороший язык, Вера Сергеевна.
— Острый, — уточнила Вера. — Меня за это часто ругали.
— В суде пригодится. Только не на заседаниях.
Дальше пошли стандартные вопросы: опыт работы с документами (огромный), знание процессуального законодательства (достаточное), навыки работы с ГАС «Правосудие» (базовые, но «я быстро учусь»), умение вести протокол (разумеется). Серебрякова задавала вопросы быстро, как пулемётчик, — и Вера отвечала с той же скоростью.
— Последний вопрос, — Серебрякова отодвинула кружку. — Вы в очках. У вас плохое зрение?
Вера замерла. Потом медленно сняла очки и повертела их в руках.
— Татьяна Михайловна, — сказала она с абсолютно серьёзным лицом, — мои очки — это отдельная тема. Зрение у меня минус два. Но очки — это не только коррекция зрения. Это аксессуар, щит и оружие одновременно.
Серебрякова моргнула.
— В каком смысле?
— Когда я снимаю очки и протираю их — это значит, что я считаю до десяти, чтобы не сказать собеседнику всё, что я о нём думаю. Когда я смотрю поверх очков — это значит, что я уже сказала всё, что думаю, и жду реакции. Когда я поправляю очки средним пальцем — ну, вы понимаете.
Татьяна Михайловна расхохоталась. Это был неожиданный звук — густой, грудной, совершенно не вяжущийся с образом строгой судьи.
— Вера Сергеевна, — сказала она, отсмеявшись, — вы приняты. Выход — через две недели, как оформите увольнение из ФССП. Добро пожаловать в районный суд.
Вера надела очки, встала и пожала протянутую руку.
— Спасибо, Татьяна Михайловна. Не пожалеете.
— Не сомневаюсь, — кивнула Серебрякова. — А теперь идите. У меня через десять минут заседание, а я ещё чай не допила.
Вера вышла из кабинета и прислонилась к стене в коридоре. Выдохнула. Достала телефон и написала сообщение сыну:
«Никит, мама теперь работает в суде. Нет, меня не посадили. Купи молока».
Ответ пришёл через минуту:
«Ок. Депозит опять разодрала обои».
Вера улыбнулась. Жизнь продолжалась.

Глава 4. Об очках и их опциях
Прежде чем двинуться дальше, надо рассказать о Вериных очках. Потому что без этого рассказа многое останется непонятным.
Очки были куплены три года назад в салоне оптики «Визион» на улице Ленина. Оправа — тёмная, прямоугольная, с лёгким изгибом на дужках. Стёкла — с антибликовым покрытием и фотохромным эффектом: на солнце они темнели, превращая Веру из строгой чиновницы в голливудскую шпионку. Вера выбирала их полтора часа, перемерив двадцать три пары, и вышла из салона с видом человека, нашедшего свой Экскалибур.
С тех пор очки стали частью её личности. Не аксессуаром — продолжением характера.
Вера разработала целую систему сигналов, которую никто, кроме неё, не знал в полном объёме. Частично систему знал сын Никита — он научился считывать «мама сейчас взорвётся» по тому, как она складывает очки и кладёт их на стол. Частично — Громов, который однажды получил невербальное послание через поправление очков средним пальцем и неделю не мог прийти в себя от восторга.
Но полный список опций был известен только самой Вере.
Снять очки и посмотреть на собеседника прищурившись — «Я вас вижу насквозь, и мне не нравится то, что я вижу».
Снять очки и потереть переносицу — «Я устала от вашей глупости, но я профессионал и буду терпеть».
Медленно надеть очки после паузы — «Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит».
Поправить очки указательным пальцем — «Продолжайте, я слушаю».
Поправить очки средним пальцем — ну, об этом уже было сказано.
Протереть очки краем рукава — «Я считаю до десяти».
Протереть очки специальной салфеткой — «Я считаю до ста, и вам лучше уйти, пока я не досчитала».
Сложить очки и убрать в футляр — «Разговор окончен. Навсегда».
Посмотреть поверх очков, слегка опустив подбородок — «Серьёзно? Вы это серьёзно?»
Эта система работала безотказно четыре года в службе приставов и будет работать ещё долго — в суде, в жизни, в воспитании подростка и в общении с кошкой (хотя Депозит на очки реагировала одинаково — пыталась их сбить лапой).

Глава 5. Первые дни, или три мушкетёрши
Вера вышла на работу первого октября 2015 года.
Суд встретил её запахом кофе из автомата (отвратительного), стуком каблуков по коридору (непрекращающимся) и ощущением, что она попала в муравейник, где каждый муравей тащит своё дело — в буквальном и переносном смысле. Папки, папки, папки. Горы папок. Эвересты папок. Папки на столах, папки на подоконниках, папки на полу. Вера огляделась и почувствовала себя как дома.
Бардак. Прекрасный, родной, уютный бардак.
Кабинет, в который её определили, был рассчитан на четверых, но сидели в нём трое — и теперь, с приходом Веры, стало четверо. Соседками по рабочему пространству оказались:
Оля Маркова — секретарь судебного заседания у судьи Петрова. Огромные голубые глаза, вечно удивлённое выражение лица и сердце размером с арбуз. Оля была из тех людей, которые плачут на рекламе корма для котят и приносят бездомным собакам одеяла. Она работала в суде второй год и до сих пор вздрагивала, когда истцы начинали кричать на заседаниях. Её рабочий стол был идеально чист — ни пылинки, ни лишней скрепки. На мониторе висела фотография её кота Барсика, а в ящике стола лежал запас шоколадок «на случай стресса» — то есть запас обновлялся ежедневно.
Катя Жукова — помощник судьи Мельниковой. Двадцать девять лет. Шатенка с каре и манерой говорить так тихо, что собеседники невольно наклонялись ближе, — после чего Катя выдавала фразу, от которой у наклонившегося вставали дыбом волосы. У неё был талант формулировать оскорбления так, что человек осознавал, что его оскорбили, только через полчаса, по дороге домой. Её рабочий стол представлял собой нечто среднее между библиотекой Конгресса и баррикадой.
Ирина Ильина — секретарь у судьи Волкова. Тридцать один год. Рыжая. Громкая. Заразительно смеялась. Мать двоих детей — двойняшек четырёх лет, которых она с нежностью называла «мои террористы». Ирин стол был завален детскими рисунками, стикерами с напоминаниями и тремя недопитыми чашками кофе разной степени остывания.
Первый день прошёл в знакомстве с документооборотом, базами данных и кофейным автоматом. Второй — в попытках разобраться в архиве судьи Серебряковой, который предыдущий секретарь вёл по системе, понятной только ему и, возможно, высшим силам. Третий день стал переломным.
На обеденном перерыве Вера, Оля, Катя и Ира впервые сели вместе в маленькой кухне на втором этаже. Ира принесла домашние пирожки, Оля — шоколадки, Катя — термос с нормальным кофе, а Вера — историю.
Потому что Вера без историй — как суд без заседаний.

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть вторая. Надежда на Надежду
Глава 1. Семь утра, кофемашина и тишина
В районном суде в семь часов утра не было ни души. Охранник Петрович дремал на посту, подложив под голову газету «Судебный вестник» за прошлый квартал. Коридоры были пусты, гулки и таинственны, как декорации к фильму ужасов — с той лишь разницей, что настоящие ужасы начинались здесь позже, часов в десять, когда открывались двери залов заседаний и в них входили люди, ненавидящие друг друга по решению собственной судьбы и по подведомственности суда.
Но в семь утра суд принадлежал одному-единственному человеку — Надежде Александровне Соловьёвой.
Надежда — или Надя, как звали её все, от председателя суда до уборщицы Зинаиды Петровны, — поднималась на третий этаж каждое утро с тем же невозмутимым спокойствием, с каким восходит солнце. Солнце не торопится. Солнце знает, что день без него не начнётся. Надя тоже знала, что судебный состав судьи Татьяны Витальевны Морозовой без неё — это как оркестр без дирижёра: инструменты есть, ноты есть, а музыки нет.
Она открыла дверь своего кабинета и на мгновение остановилась на пороге, как художник перед чистым холстом. Впрочем, холст был не совсем чистый — на столе громоздились четыре папки с делами, отложенными с пятницы, стопка неподписанных определений и записка от самой себя: «ПОНЕДЕЛЬНИК. НЕ ЗАБЫТЬ: 1) Протокол по делу Сычёвых. 2) Запрос в Росреестр. 3) Купить молоко».
Молоко было подчёркнуто дважды.
Надя включила свет. Кабинет был её гордостью. В то время как другие секретари и помощники ютились по двое-трое в клетушках, где при попытке открыть шкаф приходилось закрывать дверь, а при попытке открыть дверь — закрывать шкаф, Надин кабинет был — будем честны — роскошью по меркам районного суда. Большой. Светлый. Два окна, выходящих на проспект. Достаточно места, чтобы поставить стол, шкаф, сейф, кофемашину и ещё осталось бы куда поставить ёлку на Новый год. Этим кабинетом Надя была обязана стечению обстоятельств: предыдущий его обитатель — помощник ушедшего в отставку судьи — эмигрировал в Краснодар, кабинет опустел, а Надя оказалась первой, кто подал заявку на переезд. Точнее, единственной — остальные просто не знали, что кабинет освободился. Надя знала всё и всегда. Это было её суперспособностью.
Первым делом — кофемашина. Надя нажала кнопку, и аппарат — чёрный, итальянский, привезённый из дома, потому что казённый кофейный автомат на первом этаже варил нечто, по вкусу напоминающее раскаяние, — загудел, зашипел и начал священнодействовать. Запах свежемолотого кофе поплыл по кабинету, как знамя победы.
Вторым делом — компьютер. Монитор мигнул и высветил рабочий стол, на котором не было ни одного лишнего ярлыка. Папки — строго по категориям. Гражданские дела. Определения. Шаблоны. Переписка. Всё — как в аптеке. Нет, лучше, чем в аптеке. В аптеке бывает бардак. У Нади бардака не было нигде.
Вернее — почти нигде.
Глава 2. Портрет в интерьере
Стоит остановиться и описать Надежду Александровну подробнее, потому что без этого описания дальнейшие события потеряют половину колорита.
Надя была среднего роста — сто шестьдесят пять сантиметров, если в туфлях, сто шестьдесят один — если босиком, что знал только её муж Дмитрий и педикюрша Алла.             Натуральная блондинка — и это нужно было подчеркнуть особо, потому что в эпоху, когда каждая вторая женщина в городе была блондинкой благодаря стараниям салонов красоты, Надины волосы были настоящими. Густые, с тем самым солнечным оттенком, который парикмахеры пытаются воспроизвести часами и никогда не могут попасть в точку. Стрижка — каре с лёгкой асимметрией — сидела на ней так, что случайные люди в коридорах суда иногда оборачивались. Не потому что Надя была красавицей в глянцевом понимании этого слова, а потому что от неё исходило ощущение завершённости. Как от хорошей картины. Как от правильно составленного судебного решения.
Фигура — Надя сама признавала это с философским спокойствием — была слегка полновата. «Слегка» — это если смотреть доброжелательно. «Заметно» — если смотреть глазами её свекрови, которая при каждой встрече причитала: «Наденька, ты ещё пополнела!» — на что Надя неизменно отвечала: «Зинаида Ивановна, это не я пополнела, это ваш сын хорошо готовит». Свекровь замолкала, потому что её сын действительно хорошо готовил и действительно кормил жену так, словно пытался откормить её до размеров государственной важности.
Но Надя знала секрет, которого не знала свекровь и который знали все умные женщины с нестандартной фигурой: правильное платье решает всё. Сегодня на ней было тёмно-синее спортивное платье — приталенное, но не обтягивающее, с V-образным вырезом и рукавами три четверти. Платье делало то, что не удавалось ни одной диете: оно создавало силуэт. Плавный, женственный, уверенный. Надя выглядела так, как должна выглядеть женщина, которая точно знает, что всё под контролем.
И действительно — всё было под контролем. Всегда.
В Надином кабинете царил порядок особого рода. Не казённый, холодный, мёртвый порядок пустого стола, а живой, тёплый, продуманный. На подоконнике — ни одного цветка (об этом отдельно), зато — электрический чайник, набор чашек — пять штук, разных, но подобранных по цвету: белая, кремовая, бежевая, серая и тёмно-синяя, — блюдца к каждой, ложечки, сахарница, салфетница с бумажными салфетками (не абы какими, а трёхслойными, с тиснением). Был даже маленький поднос — тёмного дерева, — на который Надя ставила чашки, когда в кабинет приходили гости.
А гости приходили часто. Кабинет Нади был, если выражаться по-студенчески, «общагой» — местом, куда стекались все, кому нужно было выпить нормального кофе, пожаловаться на жизнь, обсудить вчерашнее заседание или просто посидеть пять минут в тишине. Тишина в Надином кабинете была особенная — она не давила, а обнимала.
При всём при этом — и вот тут начинался парадокс — кабинет был абсолютно лишён каких-либо личных вещей. Никаких фотографий мужа и сына. Никаких мотивирующих постеров. Никаких милых безделушек, статуэток, магнитиков, открыток. Ни одного комнатного цветка — ни фиалки, ни кактуса, ни даже безропотного столетника. Стены — пустые. Подоконник — только чайник и чашки. Стол — только документы и кофемашина.
— Надь, почему у тебя так пусто? — однажды спросила Оля Маркова, привыкшая к своему столу, утопающему в фотографиях кота Барсика.
— Не пусто, — возразила Надя. — У меня — функционально.
— Но ни одного цветочка…
— Оля, — Надя подняла указательный палец, — комнатные цветы — это ответственность, которую я не готова нести на работе. Мне хватает ответственности за двести тридцать семь дел в производстве.
Это было произнесено так серьёзно, что Оля не нашлась что ответить.
Ирония заключалась в том, что дома у Нади — в загородном доме, построенном ещё её родителями, — был огород, при одном взгляде на который ландшафтные дизайнеры начинали нервно курить. Розы — четырнадцать сортов. Пионы — белые, розовые, бордовые. Георгины — каждый величиной с голову младенца. Клематисы — вьющиеся по специально выстроенным аркам. Лаванда — высаженная ровными рядами вдоль дорожки, как часовые на параде. И это не считая помидоров, огурцов, кабачков и трёх грядок клубники, которую Надя выращивала по какой-то хитрой финской методике, и которая плодоносила до октября.
Загородный дом — двухэтажный, с верандой, с качелями во дворе и мангалом из кирпича — был полной противоположностью кабинета. Здесь были и фотографии (вся стена в гостиной), и картины (Надя любила акварели), и подушки с вышивкой, и три кота (Рыжик, Пончик и Граф), и запах пирогов по выходным, и смех, и музыка, и жизнь. Жизнь, которой Надя окружала себя дома и которую сознательно не пускала на работу.
Потому что работа — это работа. А дом — это дом. И граница между ними должна быть такой же чёткой, как резолютивная часть судебного решения.
Глава 3. Дмитрий, Максим и старое кино
Муж Нади, Дмитрий Соловьёв, был из тех мужчин, которых принято называть «золотыми». Не в том пошлом смысле, что он был богат, — нет, Дмитрий работал инженером на заводе и зарабатывал стабильно, но без излишеств. «Золотой» он был в другом смысле: он умел готовить, чинить всё, что ломалось, не ревновал жену к работе, не устраивал скандалов из-за разбросанных носков (потому что не разбрасывал носки) и, главное, — он смеялся над Надиными шутками. Каждый раз. Даже когда слышал их в третий или четвёртый раз.
— Дим, ты как думаешь, почему разводы — это всегда раздел имущества, а не раздел обязанностей? — спрашивала Надя за ужином. — Вот бы кто-нибудь в иске написал: «Прошу оставить за мной обязанность выносить мусор и оплачивать коммуналку».
— Потому что мусор никто не хочет, — отвечал Дмитрий. — А квартиру — все.
— Вот! — Надя поднимала вилку. — Вот она, суть человеческой природы. Мне нужно записать — это для протокола.
— Для какого протокола?
— Для протокола нашего семейного заседания. Слушается дело «Соловьёв против пустого холодильника». Истец требует котлет.
Дмитрий смеялся, вставал и шёл делать котлеты.
Их сын Максим учился в десятом классе и представлял собой биологический курьёз, объяснить который не могла ни генетика, ни здравый смысл. При том, что Надя была солнечной блондинкой, а Дмитрий — шатеном с тёмными глазами, Максим был рыжим. Не просто рыжим — огненно, ослепительно, вызывающе рыжим, как ирландский сеттер, как закат над Тихим океаном, как рекламный плакат шампуня для ярких личностей. Его волосы были видны за квартал. В школе его звали «Факел». На физкультуре он светился, как маяк. Прабабушка по материнской линии, к слову, тоже была рыжей — но Максим об этом не знал, потому что единственная сохранившаяся фотография прабабушки была чёрно-белой.
При росте сто восемьдесят два (в десятом классе!) и плечах, на которых можно было сушить бельё, Максим был существом на удивление мирным. Он играл в шахматы, читал научную фантастику и мечтал стать программистом. Единственной его слабостью был огород — он помогал матери по выходным, и соседи, видя рыжего гиганта, осторожно подвязывающего помидорные кусты, впадали в лёгкий когнитивный диссонанс.
По вечерам семья Соловьёвых смотрела старое кино. Это был ритуал, священный и нерушимый, как конституция. «Бриллиантовая рука», «Иван Васильевич меняет профессию», «Кавказская пленница» — эти фильмы пересматривались столько раз, что каждый член семьи мог цитировать их с закрытыми глазами, с любого места, в любом состоянии.
— Надежда Александровна, — говорил Дмитрий голосом Шурика, — какая гадость эта ваша заливная рыба.
— Дмитрий Олегович, — отвечала Надя голосом Нины, — если вы не прекратите, я за себя не ручаюсь.
Максим закатывал глаза, но тоже смеялся.
Мультфильмы — отдельная тема. Надя питала необъяснимую слабость к советским мультфильмам и могла пересматривать «Бременских музыкантов» бесконечно. В суде об этом знали, потому что в минуты стресса Надя тихонько напевала: «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету…» — и коллеги, слыша эту мелодию из-за закрытой двери кабинета, понимали: Надя в порядке. Надя справится. Надя разрулит.
А Надя действительно разруливала. В считаные минуты могла организовать стол на десять человек — из того, что было в кабинетных запасах и что приносили коллеги. У неё всегда были в загашнике печенье, конфеты, салфетки и одноразовые тарелки. Когда кто-нибудь из судей справлял день рождения, Надя превращала свой кабинет в банкетный зал. Когда кто-нибудь из сотрудников увольнялся, Надя организовывала проводы. Когда в коридоре плакал ребёнок, притащенный родителями на заседание, Надя появлялась с конфетой и улыбкой — и ребёнок замолкал, как по волшебству.
Чувство юмора у Надежды было из тех, что заставляет людей давиться кофе. Она шутила тихо, невозмутимо, с абсолютно серьёзным лицом, — и только через секунду до слушателя доходил смысл сказанного, и тогда кофе оказывался на клавиатуре.
— Знаешь, чем гражданский процесс отличается от уголовного? — спросила она однажды Олю Маркову.
— Чем?
— В уголовном процессе подсудимый знает, что он виноват. В гражданском — обе стороны уверены, что невиновны. И обе врут.
Оля давилась кофе. Надя протягивала ей салфетку. Трёхслойную, с тиснением.
Глава 4. Утро разочарований
Итак, в это октябрьское утро 2015 года Надя сидела за столом, пила кофе — второй за час — и смотрела на стопку дел, которая, казалось, выросла за ночь, как гриб после дождя.
Работы у судьи Татьяны Витальевны Морозовой было столько, что впору было нанимать не одного помощника, а целую бригаду. Судья Морозова рассматривала гражданские дела — и рассматривала их много. Очень много. Катастрофически много. Отдел делопроизводства подбрасывал новые иски с регулярностью конвейера, судья назначала заседания с интервалом в полчаса, и Надя, как единственный секретарь в составе, должна была: готовить дела к слушанию, вести протоколы, оформлять определения, рассылать повестки, принимать документы, отвечать на звонки, консультировать граждан (неофициально), успокаивать граждан (тоже неофициально) и периодически объяснять особо настойчивым истцам, что нет, судья не может «побыстрее рассмотреть дело», потому что перед вами ещё двести тридцать шесть дел, и каждое из них — чья-то жизнь.
Надя справлялась. Приезжала к семи, уезжала в девять вечера. Дмитрий встречал её ужином и не задавал вопросов. Максим делал уроки самостоятельно. Коты Рыжик, Пончик и Граф научились ужинать без хозяйки.
Но даже у Надежды — у человека, чьё имя буквально означает надежду, — были пределы.
Вчера она зашла к Татьяне Витальевне в кабинет и сказала:
— Татьяна Витальевна, мне нужен помощник.
— Надя, ты же справляешься, — судья Морозова, очень энергичная женщина с вьющимися волосами и привычкой говорить полуфразами, потому что на целые фразы не хватало времени, даже не подняла глаз от дела.
— Справляюсь. Но я хочу в отпуск. Последний раз я была в отпуске два года назад. Мой сын уже забыл, как я выгляжу в купальнике. Мой муж — тоже.
Татьяна Витальевна подняла глаза.
— Два года?
— Два года и три месяца, если быть точной.
— Хорошо. Я поищу кого-нибудь. Завтра позвоню кандидату.
— Спасибо, — сказала Надя и ушла, стараясь не прыгать от радости в коридоре.
И вот наступило «завтра». Надя приехала к семи, как обычно. Включила кофемашину. Включила компьютер. Проверила почту. Посмотрела на часы: 7:42. Подождала. 8:15. Подождала ещё. 8:30. Никого.
В 8:45 она набрала внутренний номер судьи Морозовой.
— Татьяна Витальевна, доброе утро. Скажите, новый сотрудник придёт сегодня?
Пауза. Та самая пауза, которую в суде обычно называют «тишина в зале заседаний перед оглашением приговора».
— Ой, Надь… — голос Татьяны Витальевны стал виноватым, как у студентки, не подготовившейся к экзамену. — Я забыла позвонить.
Надя закрыла глаза.
— Забыли.
— Ну, закрутилась вчера. У меня было восемь процессов. И Петров заходил с апелляцией. И… ну, в общем, забыла. Извини. Позвоню сегодня. Обязательно.
— Татьяна Витальевна, — Надя говорила ровно, спокойно, так, как говорят сапёры, обнаружив, что до конца смены осталось два часа, а мин — ещё двенадцать. — У нас сегодня семь заседаний. Первое — в десять. Дело Кривошеевых, раздел имущества. Я по нему протокол ещё не написала. С прошлого заседания.
— Напишешь.
— Когда?
— Ну… между процессами?
Надя положила трубку. Медленно. Аккуратно. Без стука.
Потом сделала то, что делала всегда в подобных ситуациях: встала, налила кофе в белую чашку, отпила глоток и тихо запела: «Ничего на свете лучше нету…»
И пошла к Кате.
Глава 5. Катя, и кофе на двоих
Катя Жукова — та самая Катя, помощник судьи Мельниковой, с манерой тихо говорить страшные вещи, — вышла из декрета три недели назад и ещё не до конца привыкла к тому, что вокруг неё снова бумаги, а не подгузники. Впрочем, принципиальной разницы между бумагами и подгузниками Катя не видела: и то, и другое нужно было менять регулярно, и то, и другое дурно пахло, если запустить.
Когда Надя вошла в кабинет, Катя сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела на монитор с выражением лица, которое обычно бывает у людей, обнаруживших, что их поезд ушёл, следующий — через три часа, а буфет на вокзале закрыт.
— Кать, — сказала Надя с порога, — у тебя кофе есть?
— Мой кофе — это слёзы, — ответила Катя. — Но, если тебе нужен настоящий кофе, бери мою кружку, я всё равно не пью — руки трясутся.
— Не надо, — Надя достала из-за спины термос. Она всегда носила с собой термос — на случай, если кофемашина в кабинете вдруг откажет. Кофемашина ни разу не отказывала, но Надя верила в подготовку. — Пей. Колумбийская арабика, средняя обжарка.
Катя посмотрела на неё с выражением, которое обычно приберегают для святых.
— Ты ангел. Нет, ты не ангел — ты лучше. Ты — человек с кофе.
Они сели друг напротив друга. Надя — с прямой спиной, ровным дыханием, идеальной стрижкой и выражением лица «всё под контролем, но мне нужно пять минут, чтобы перестать хотеть убить свою судью». Катя — со слегка помятым видом женщины, которая ещё не до конца понимает, как снова оказалась в офисе, когда три недели назад её главной задачей было не дать годовалой дочке съесть кошачий корм.
— Что случилось? — спросила Катя.
— Она забыла.
— Кто забыл? Что забыл?
— Татьяна Витальевна. Забыла позвонить кандидату. Помощника не будет.
— А-а-а, — Катя протянула это «а-а-а» так, как протягивают его люди, которые давно перестали удивляться. — Классика. У нас в суде «забыла позвонить» — это вторая по популярности фраза после «суд удаляется на совещание».
— Кать, у меня семь процессов сегодня. Семь. И по Кривошеевым — помнишь Кривошеевых? — протокол не написан.
Катя помнила. Дело Кривошеевых знал весь суд.
— Это те, которые ложки делят?
— Не только ложки. Там список имущества — на двенадцати листах. Двенадцати, Кать. Они делят всё: квартиру, машину, гараж, дачу, три телевизора, стиральную машину, набор кастрюль, коллекцию монет, собаку, кошку — отдельным пунктом кошку! — и, внимание, — аквариум с рыбками. С рыбками, Кать! Там написано: «аквариум, тумба, фильтр, компрессор, освещение и рыбки в количестве двадцати трёх штук». Они поимённо рыбок не перечислили только потому, что адвокат, видимо, постеснялся.
— Двадцать три рыбки, — повторила Катя задумчиво. — Как их делить? По одиннадцать с половиной?
— Вот! — Надя ткнула пальцем в воздух. — Именно это я и хотела спросить у судьи. Но судья, как ты понимаешь, была занята — она забывала позвонить моему будущему секретарю.
Катя хмыкнула и отпила кофе.
— Ты сказала, что хочешь перейти на уголовные дела.
— Да, — кивнула Надя. — Там хотя бы рыбок не делят.
— Там делят срока.
— Это проще. Срок — число. Число можно посчитать. А ты попробуй посчитай справедливую стоимость аквариумной рыбки породы — подожди, я посмотрю, — она достала блокнот, — «скалярия обыкновенная». Обыкновенная, Кать! Даже рыбка — и та обыкновенная. Как всё в этом деле.

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть третья. Овен входит в здание
Глава 1. Стук каблуков, который изменил всё
Это произошло в среду.
Среда в районном суде города — день особенный. По понедельникам суд раскачивается, по вторникам — набирает обороты, по четвергам — выдыхает, по пятницам — доживает. Но среда — это пик. Апогей. Кульминация судебной недели. Именно в среду назначаются самые сложные заседания, именно в среду адвокаты приходят в самых дорогих костюмах, именно в среду в коридорах стоит гул, напоминающий улей, в который кто-то бросил петарду.
В эту среду, двадцать первого октября 2015 года, в 9:47 утра, двери районного суда распахнулись — и по коридору первого этажа разнёсся звук, который заставил охранника Петровича проснуться, секретаршу на ресепшене — поднять голову, а двух адвокатов, мирно ожидавших у зала заседаний, — синхронно обернуться.
Стук каблуков.
Не просто стук. Это был ритм. Метроном. Барабанная дробь перед выходом гладиатора на арену. Каждый удар каблука по казённому линолеуму звучал так, будто здание суда получало щелчок по носу и ему говорили: «Подтянись. К тебе идут».
Елена Викторовна Рогова вошла в районный суд так, как входят в свою собственную гостиную — с абсолютной уверенностью, что всё здесь принадлежит ей, просто остальные об этом пока не знают.
Среднего роста — сто шестьдесят три в туфлях, а без туфель её никто никогда не видел, поэтому точная цифра оставалась государственной тайной. Волосы — длинные, рыжие, густые, цвета тёмной меди — были уложены в сложную конструкцию, которая одновременно напоминала французский твист и крепостную башню. Ни один волосок не смел выбиться из причёски. Ни один. Елена Викторовна скорее бы опоздала на собственные похороны, чем вышла из дома с распущенными волосами.
Костюм — тёмно-бордовый, приталенный, с юбкой-карандашом. Блузка — кремовая, шёлковая, застёгнутая на все пуговицы, кроме верхней. Каблуки — восемь сантиметров, чёрные, лакированные, с красной подошвой. Деловой макияж — тональный крем, тушь, помада оттенка «спелая вишня», тени — дымчатые, едва заметные. Всё — как по линейке. Всё — как на обложке журнала «Деловая женщина», если бы такой журнал существовал и если бы его редактор имел вкус.
И — бусы.
Бусы из яшмы. Тёплые, коричнево-красные, идеально подобранные к костюму. На правом запястье — браслет из тигрового глаза. В ушах — серьги с сердоликом. Елена Викторовна любила камни так, как другие женщины любят бриллианты, — с той разницей, что бриллианты просто блестят, а камни, по её убеждению, работают. Яшма — для защиты. Тигровый глаз — для уверенности. Сердолик — для энергии.
Энергии Елене Викторовне хватило бы на небольшую электростанцию.
Ей было сорок два года — на 10 лет старше Веры. Много лет она занималась частной юридической практикой — вела дела сама, без помощников, без секретарей, без жалости к оппонентам. В залах суда её знали, как знают стихийное бедствие: заранее, с опаской и с тайным восхищением. Адвокаты, увидев в материалах дела фамилию «Рогова» на стороне оппонента, начинали нервничать. Некоторые — особенно молодые — пили валерьянку.
Потому что Елена Викторовна в процессе была — как бы это сказать помягче — неумолима.
Нет, «неумолима» — слишком мягко.
Она была разрушительна.
Если кто-то пытался перебить её в прениях — она замолкала, выдерживала паузу длиной в вечность и произносила фразу, после которой перебивший мечтал провалиться сквозь паркет. Если кто-то пытался давить авторитетом — она выпрямлялась, касалась бус (фирменный жест) и начинала цитировать закон с такой скоростью и точностью, что оппонент чувствовал себя первокурсником на экзамене. Если кто-то — о, если кто-то — пытался «наехать» на неё лично, не по существу дела, а на неё как на человека…
Тут включался Овен.
Елена Викторовна была Овном. Двадцать восьмое марта. Классический, хрестоматийный, огненный Овен — со всеми вытекающими последствиями. Она вставала в стойку — буквально: плечи расправлялись, подбородок поднимался, глаза сужались, бусы покачивались, как боевой маятник, — и начинала громить. Методично. Поступательно. Беспощадно. Как танковая дивизия через пшеничное поле. После такого «наезда» от наезжавшего оставалось мокрое место, лужа стыда и запоздалое понимание, что связываться с Еленой Викторовной Роговой — всё равно что тушить пожар бензином.
Но — и это было самое поразительное — для своих людей, для тех, кого она считала «своими», Елена Викторовна была… «Пусечкой».
Да. Именно так. «Пусечкой». Мягкой, тёплой, заботливой, готовой бросить всё и примчаться на помощь по первому звонку, сообщению или даже по интуитивному ощущению, что кому-то из её людей плохо. Она могла в три часа ночи приехать с лекарствами. Могла в обеденный перерыв сбегать в аптеку. Могла отменить собственное заседание — ладно, не отменить, но перенести — если подруга звонила со словами «мне плохо».
Проблема была в том, что «свои» — категория узкая. В неё входили: муж (тоже Овен, но об этом действительно позже), сын, сестра и подруга с севера — пока — больше никто.
Пока.
Потому что в это утро Елена Викторовна пришла в суд не как представитель стороны по делу, а как кандидат на должность. Частная практика — вещь прекрасная, но нестабильная. Клиенты, то есть, то нет. Гонорары то платят, то «подождите, на следующей неделе переведу». А ипотека ждать не умеет. И Елена Викторовна, скрипнув зубами, приняла решение: устроиться в суд. Временно. Пока не наладится.
«Временно» в суде — понятие растяжимое. Некоторые «временно» работают там двадцать лет.
Глава 2. Столкновение миров
Елена Викторовна шла по коридору третьего этажа, сверяясь с номерами кабинетов, когда из-за угла вылетела Вера.
Именно вылетела — другого слова нет. Вера неслась по коридору с папкой в одной руке и телефоном в другой, одновременно разговаривая, читая документ и каким-то, чудом не врезаясь в стены. Хвост развевался, как боевое знамя. Очки сползли на кончик носа.
«— Нет, Никита», — говорила она в телефон, — ты не можешь прогулять физкультуру. Потому что нельзя! Потому что я сказала — нельзя! Потому что я твоя мать и… — она увидела Елену Викторовну за полсекунды до столкновения.
Мир замер.
Вера затормозила — каблуки проскрежетали по линолеуму. Папка вырвалась из руки, раскрылась в воздухе, и листы полетели во все стороны, как голуби с площади.
— Ах ты ж… — Вера схватила ртом воздух.
— …Святый Боже, — закончила Елена Викторовна, которая каким-то кошачьим движением успела отступить на полшага и не пострадала. Ни один волос не дрогнул. Ни одна бусина не звякнула невпопад.
Листы медленно оседали на пол, как снег. Тишина длилась ровно две секунды.
«— Никит, я перезвоню», — сказала Вера в телефон и нажала отбой.
Они посмотрели друг на друга. Вера — снизу-вверх, потому что Елена Викторовна на каблуках была выше. Елена Викторовна — сверху вниз, через элегантно прищуренные глаза.
— Вы в порядке? — спросила Елена Викторовна голосом, которым обычно спрашивают: «Вы в своём уме?».
— Я — да. А вот дело Петровых — не уверена, — Вера присела на корточки и начала собирать листы. — Извините. Я опаздывала. То есть я не опаздывала, я уже опоздала. То есть… — она подняла глаза и впервые рассмотрела Елену Викторовну целиком. Костюм. Бусы. Причёска. Каблуки. — Вы в процесс? Зал номер три — прямо и налево.
— Я на собеседование, — ответила Елена Викторовна. — К судье Морозовой.
Вера замерла с листом в руке.
— К Морозовой? Вы — новый помощник для Нади?
— Предположительно.
— О Господи, — Вера вскочила, прижимая папку к груди. — Вы — спасение Надежды! Она вас ждёт! Она вас ждёт, как дождя в Сахаре!
— Простите?..
— Надя! Надежда Александровна! Секретарь судьи Морозовой! Она с ног валится! Ей обещали человека, а судья забыла позвонить, и она уже неделю… — Вера осеклась, осознав, что вываливает на незнакомого человека слишком много информации. Поправила очки средним пальцем — но не в адрес Елены Викторовны, а в адрес судьбы вообще. — Извините. Давайте сначала. Я — Вера. Секретарь судьи Серебряковой. Кабинет триста семь. Если вас примут — а вас примут, вы выглядите как человек, который может спасти мир, — заходите на кофе.
Елена Викторовна смотрела на этот ураган в форменном кителе с тем сложным выражением, которое бывает у кота, впервые увидевшего пылесос: смесь ужаса, любопытства и невольного уважения.
— Елена, — сказала она и протянула руку. — Елена Рогова. Приятно познакомиться, Вера.
Рукопожатие было крепким с обеих сторон.
— Кабинет Морозовой — триста двенадцать, третий этаж, — выпалила Вера. — Лифт не работает с прошлого вторника. Не спрашивайте. Лестница — направо. Удачи!
И умчалась, теряя ещё один лист из папки.
Елена Викторовна посмотрела ей вслед. Подняла лист с пола. Аккуратно сложила. Положила на подоконник — кто-нибудь найдёт.
И пошла к лестнице. Каблуки зацокали снова — ровно, чётко, как метроном.
Третий этаж. Кабинет триста двенадцать.
Глава 3. Собеседование, или две овцы в одном кабинете
Судья Морозова оказалась женщиной с копной кудрей и манерой говорить так, словно каждое слово стоило денег, и она экономила.
— Садитесь. Резюме видела. Впечатляет. Зачем в суд?
Елена Викторовна села. Положила ногу на ногу. Коснулась бус — машинально, успокаивающий жест.
«— Хочу стабильности», — сказала она. И добавила, потому что врать не умела (не хотела — могла бы, но не хотела): — И кредит надо платить.
Морозова хмыкнула.
— Честно. Люблю честных. Опыт?
— Двенадцать лет частной практики. Гражданские дела. Семейные споры. Наследственные. Земельные. Трудовые.
— Уголовные?
— Нет.
— Хорошо. Мне уголовные не нужны. Мне нужен человек, который не будет падать в обморок от стопки в двести дел.
«— Я не падаю в обморок», — сказала Елена Викторовна тоном, не допускающим сомнений. — Я вообще никогда не падала в обморок. Ни разу в жизни.
— Характер?
— Овен.
— Я тоже, — Морозова впервые подняла глаза от бумаг и посмотрела на Елену Викторовну с интересом.
Пауза.
«— Это будет… интересно», — сказала Морозова.
— Два Овна в одном кабинете? — Елена Викторовна позволила себе улыбку. — Это будет либо очень продуктивно, либо взрывоопасно.
— Третьего не дано, — кивнула Морозова. — Выход — послезавтра. Познакомьтесь с Надеждой — она мой нынешний секретарь, переходит в уголовный состав. Введёт в курс дела.
«— Уже знаю о ней», — сказала Елена Викторовна. — Мне рассказала девушка в коридоре. Вера, если не ошибаюсь. Она же рассыпала на меня дело Петровых.
— Кольцова, — Морозова кивнула без тени удивления. — Она на всех рассыпает. Это её способ знакомиться. Привыкнете.
Глава 4. Кабинет триста семь, или Пятый элемент
В обеденный перерыв кабинет триста семь выглядел как штаб-квартира тайного общества, посвящённого культу еды и жалоб на жизнь. На столе Иры, поверх вчерашних чашек (Ира никогда не уносила чашки вовремя — это был её крест), стояли: контейнер с домашними котлетами, пакет с хлебом, три йогурта, пачка печенья, и — откуда-то — ваза с яблоками.
Оля Маркова сидела на своём стуле, подтянув колени к груди, и ела шоколадку с видом человека, которому плохо, но шоколадка помогает. Катя Жукова стояла у окна и тихим голосом рассказывала что-то, от чего Ира периодически всхрюкивала. Надя Соловьёва сидела на подоконнике — невиданное дело, Надя-перфекционистка на подоконнике! — и пила кофе из термоса прямо из крышки.
Вера ворвалась в кабинет, толкнув дверь ногой, потому что обе руки были заняты: в одной — папка (не та, которую рассыпала, другая), в другой — телефон.
— Девочки! — выпалила она с порога. — Я её видела!
— Кого? — спросили все четверо одновременно, и это «кого» прозвучало как хор в греческой трагедии.
— Новую! Которая к Морозовой! Вместо Нади!
Надя подавилась кофе.
— Она уже здесь?!
— Она уже ТАМ. На собеседовании. Я её сбила в коридоре. Ну, почти сбила. Она увернулась. Рефлексы как у кошки. А выглядит… — Вера закатила глаза, подбирая слова. — Девочки, она выглядит так, будто пришла не в районный суд, а на заседание Совета Безопасности ООН.
— Пафосная? — насторожилась Катя.
— Не пафосная. Собранная. Отутюженная. Отшлифованная. Как бриллиант. Нет — как яшма. У неё бусы из яшмы, кстати. И причёска такая… знаете, как в фильмах про адвокатов, когда героиня входит в зал суда и все замолкают?
— Ты в неё влюбилась, что ли? — хмыкнула Ира.
— Я на неё дело Петровых рассыпала. Это почти то же самое.
Надя встала с подоконника. Поправила стрижку. Одёрнула платье.
— Как её зовут?
— Елена. Елена Рогова.
— Рогова?! — Катя резко обернулась от окна. — Рогова — это та Рогова? Которая три года назад вела дело Захарченко против управляющей компании?
— Не знаю, — призналась Вера.
— Если это та Рогова, — Катя понизила голос до шёпота, хотя шептать не было никакой причины, — то Морозовой повезло. Эта женщина размазала адвоката ответчика по стенке зала заседаний. Размазала, собрала обратно, и размазала ещё раз — для профилактики. Я сидела в зале. Это было… красиво.
— Красиво? — переспросила Оля, которая боялась конфликтов, как мыши боятся кота.
— Как закат, Оля. Как кровавый закат над полем боя.
— Ты меня пугаешь.
— Не бойся, — Катя похлопала её по плечу. — Она вроде адекватная. Просто не надо на неё наезжать.
«— Я ни на кого не наезжаю», — сказала Оля обиженно. — Я даже на Барсика не наезжаю, когда он писает мимо лотка.
В этот момент дверь кабинета открылась.
На пороге стояла Елена Викторовна Рогова.
Тёмно-бордовый костюм. Кремовая блузка. Бусы из яшмы. Причёска — ни волоска мимо. Каблуки — восемь сантиметров. Деловой макияж. И взгляд, от которого кабинет триста семь на секунду показался меньше.
 Одна секунда тишины.
— Здравствуйте, — сказала Елена Викторовна. — Вера, вы обронили лист. Я положила на подоконник в коридоре, но потом забрала — подумала, мало ли, важный документ. Вот, — она протянула аккуратно сложенный лист.
Вера приняла лист, как принимают белый флаг.
— Спасибо. Это… это четвёртая страница искового заявления Петровых. Без неё — никак.
— Я заметила. Там как раз перечень требований. Без него иск — просто сочинение на свободную тему.
Тишина. Потом — Ирин смех. Громкий, заразительный, на весь этаж.
— Мне нравится! — заявила Ира, вскакивая со стула. — Заходите! Садитесь! Хотите котлету? Домашняя. Мой муж готовил. Вру — я готовила, но так звучит интереснее.
Елена Викторовна переступила порог. Оглядела кабинет — стопки папок, детские рисунки, три чашки, ваза с яблоками, шоколадные обёртки на столе Оли, Надин термос на подоконнике.
«— У вас тут… мило», — сказала она.
— У нас тут бардак, — честно поправила Вера. — Но мы его любим. Садитесь вот сюда, на мой стул. Я постою.
— Я тоже могу постоять.
— На восьмисантиметровых каблуках? Вы или героиня, или мазохистка.
«— Я Овен», — сказала Елена Викторовна. — Это объясняет и то, и другое.
Катя фыркнула. Надя улыбнулась. Оля перестала жевать шоколадку и смотрела на Елену Викторовну с тем выражением, с каким смотрят на новую учительницу — со смесью страха и надежды.
Елена Викторовна села. Положила сумку на колени. Посмотрела на Надю.
— Вы — Надежда Александровна?
— Да, — Надя кивнула. — А вы — моё спасение. Вера вас так назвала, и я склонна согласиться, хотя мы знакомы тридцать секунд.
— Тридцать восемь, — уточнила Елена Викторовна, глянув на часы, и по кабинету пронёсся смешок.
— Кофе? — предложила Надя, потому что в любой непонятной ситуации Надя предлагала кофе.
— С удовольствием. Если это не из автомата на первом этаже.
— Боже упаси, — Надя перекрестилась с абсолютно серьёзным лицом. — Тот автомат — это преступление против человечности. Я варю сама.
— Надя варит лучший кофе в здании суда, — подтвердила Катя.
— Надя варит лучший кофе в городе, — поправила Ира.
— Надя варит лучший кофе в Российской Федерации, — подвела итог Вера, поправив очки указательным пальцем (режим «я слушаю, и мне нравится то, что я слышу»).
— Прекратите, — сказала Надя, но было видно, что ей приятно. Она налила кофе в кремовую чашку — специально выбрала кремовую, под цвет блузки гостьи, и это маленькое проявление внимания не ускользнуло от Елены Викторовны.
Первый глоток. Пауза. Глаза Елены Викторовны слегка расширились.
— Это… колумбийская?
— Колумбийская, — кивнула Надя. — Средняя обжарка. Помол — за двадцать секунд до варки. Вода — фильтрованная, не кипяток, а восемьдесят пять градусов.
— Вы перфекционистка.
«— Я Дева», — сказала Надя. — По зодиаку. Нам положено.
— О нет, — простонала Вера. — Только не гороскопы. Я Близнецы, и мне категорически отказано в постоянстве. Вот я и мечусь по коридорам, рассыпая дела.
— Я — Рак, — тихо сказала Оля. — Нам положено плакать и прятаться в панцирь.
— Ты и плачешь, — подтвердила Ира. — На каждом заседании, когда стороны начинают ругаться.
— Я не плачу! У меня глаза слезятся от кондиционера!
— У нас нет кондиционера, Оля.
— Вот поэтому и слезятся!
Елена Викторовна слушала этот пинг-понг с выражением лица, которое постепенно менялось — от вежливой заинтересованности к искреннему удовольствию. Она привыкла к другим разговорам — к тактике и стратегии, к параграфам и статьям, к напряжённым совещаниям с клиентами, где каждое слово взвешивалось. А тут — котлеты, кофе, кондиционер и шоколадка.
Тут было… тепло.
— Ира, а ты кто по зодиаку? — спросила Вера.
— Стрелец, — ответила Ира. — Мне положено стрелять без промаха. Поэтому мои дети каждый вечер получают точное попадание тапком — дистанционно, из кухни в детскую.
— А Катя? — Елена Викторовна повернулась к Кате, которая всё это время молча улыбалась, подпирая стену.
— Скорпион, — ответила Катя тихо.
Пауза.
«— Ну разумеется», — сказала Елена Викторовна. — Тихий голос, жало наготове. Классика.
Катя улыбнулась шире.
— Мы поладим.
— Не сомневаюсь.
Кофе был допит. Котлеты — съедены (Елена Викторовна съела одну и сказала «восхитительно», после чего Ира решила, что эта женщина — подарок небес). Шоколадка Оли закончилась. За окном шёл мелкий осенний дождь, и капли стучали по стеклу, как нетерпеливые истцы стучат в дверь канцелярии.

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть четвертая.  Рыбки, зубы и всё остальное
Глава 1. Утро перед боем
Восемь сорок пять утра.
Зал судебных заседаний номер два районного суда пах так, как пахнут все залы судебных заседаний в России: смесью старого дерева, пыли, нервного пота и чьих-то приторных духов, которые не выветривались из портьер со времён прошлого ремонта. К этому утреннему коктейлю примешивался запах свежей краски — на прошлой неделе перекрасили батарею, и она теперь белела в углу, как новый зуб в старой челюсти.
Зуб. Запомните это слово. Оно сегодня прозвучит не раз.
Елена Викторовна Рогова стояла у секретарского стола, перебирая материалы дела, и чувствовала под пальцами шершавую поверхность картонных обложек — пять томов, каждый толщиной с «Войну и мир». Пять томов. Дело о разделе имущества супругов Кривошеевых. Пять томов бумаги, слёз, взаимных претензий и инвентарных описей, от которых можно было сойти с ума — или, что хуже, стать бухгалтером.
Она открыла первый том и провела пальцем по корешку. Страницы были затёрты, некоторые — с загнутыми уголками, некоторые — со следами кофейных кругов. Это дело жило. Оно дышало. Оно, казалось, размножалось в ночной тишине канцелярии, потому что каждую неделю в нём появлялись новые документы, как грибы после дождя.
Надежда, передавая ей это дело, произнесла единственную фразу:
— Елена, я не буду тебя пугать. Я просто скажу: когда закончишь читать — позвони мне. Мне нужно будет знать, что ты в порядке.
Елена прочитала. Позвонила. Сказала:
— Надя, они делят рыбок.
— Я знаю.
— Двадцать три рыбки. Поштучно.
— Я знаю.
— И аквариум отдельно от рыбок.
— Я знаю, Лена.
— Это... это нормально?
— Это Кривошеевы. У них своя нормальность.
Сейчас Елена стояла в зале заседаний, слушала, как за окном ветер гонит последние октябрьские листья по асфальту — сухой шелест, похожий на шёпот, — и пыталась настроиться. Двенадцать лет частной практики. Сотни процессов. Тысячи страниц исковых заявлений. Она видела всё: споры о миллионах, споры о сараях, споры о заборе, который на двадцать сантиметров заходит на участок соседа. Она думала, что её невозможно удивить.
Она ошибалась.
Дверь зала скрипнула — протяжно, жалобно, как будто сама не хотела открываться, зная, что за ней последует. В щель просочился холодный сквозняк из коридора, принеся с собой гул голосов, стук каблуков и далёкий звон — кто-то уронил ключи у охранника.
На пороге появилась Кривошеева Инна Павловна.
Глава 2. Истица
При первом взгляде на Инну Павловну Кривошееву мозг отказывался обрабатывать информацию.
Перед Еленой стояла женщина тридцати семи лет, которая выглядела как ученица шестого-седьмого класса. Не «моложе своих лет» — нет, этим выражением описывают тридцатилетних, которые хорошо сохранились. Инна Павловна выглядела как ребёнок. Рост — метр пятьдесят два. Вес — килограммов сорок пять, не больше. Тонкие запястья, острые коленки, выступающие из-под юбки, как два кулачка. Лицо — круглое, с веснушками, с большими карими глазами, в которых светилось то особое выражение, которое бывает у отличниц, застигнутых за списыванием: смесь невинности и хитрости.
Волосы — каштановые, собранные в два хвостика. Два. Хвостика. На тридцатисемилетней женщине.
На ней было розовое пальто, из-под которого виднелось платье в горошек — мелкий, белый на синем, — и туфли на плоской подошве, блестящие, лаковые, как у школьницы на первое сентября. В руках — рюкзак. Не сумка, не портфель — рюкзак, розовый, с вышитым единорогом.
Рюкзак с единорогом. В зале суда. На процессе о разделе имущества.
Елена Викторовна моргнула. Потом моргнула ещё раз — на случай, если первый раз не помог.
«— Добрый день», — сказала Инна Павловна голосом, тонким и звонким, как колокольчик на двери сельского магазина. — Я не опоздала?
— Нет, — ответила Елена. — Заседание в десять. Вы — Кривошеева Инна Павловна?
— Да-а-а, — протянула Инна Павловна, и это «да-а-а» было произнесено с таким количеством гласных, что хватило бы на целое предложение.
Она прошла к месту истца, села, достала из рюкзака пластиковую папку — тоже розовую — и стопку бумаг, перетянутых резинкой. Потом достала бутылочку воды, влажные салфетки, пачку жевательной резинки и — Елена на секунду зажмурилась — маленького плюшевого зайца, которого аккуратно посадила на край стола.
Заяц смотрел на Елену стеклянными глазами с выражением, которое можно было прочитать как «я тоже не понимаю, что здесь происходит».
Рядом с Инной Павловной сел её адвокат — немолодой мужчина с усами, в костюме, который был ему велик, и с папкой документов, толщина которой могла конкурировать с материалами дела. Адвокат выглядел уставшим. Не «сегодня-уставшим», а «экзистенциально-уставшим» — так выглядят люди, которые слишком долго занимаются одним и тем же делом без надежды на его завершение.
Глава 3. Ответчик
Кривошеев Артём Константинович появился ровно в 9:58 — не рано и не поздно, а с точностью швейцарских часов. Собственно, часы на его запястье и были швейцарскими — массивный хронограф, который блеснул золотом, когда Кривошеев снял перчатки.
Если его бывшая жена выглядела как ученица шестого класса, то Кривошеев выглядел как её учитель физики. Высокий — метр восемьдесят восемь, коренастый, с широкими плечами, на которых сидел пиджак угольного цвета — безупречно скроенный, без единой морщинки. Рубашка — белая. Галстук — тёмно-синий, с едва заметным узором. Туфли — оксфорды, начищенные до зеркального блеска.
Лицо — интеллигентное, с высоким лбом, аккуратной бородкой и очками в тонкой оправе. Он был похож на профессора, преподающего историю искусств, или на дирижёра камерного оркестра, или на человека, который в свободное время читает Канта в оригинале, — но никак не на мужчину, который на прошлом заседании полчаса доказывал, что телевизор Samsung диагональю сорок два дюйма был куплен на его личные средства, потому что «Инна принципиально не смотрит телевизор, она смотрит только ютьюб на планшете, а планшет, кстати, тоже мой».
Кривошеев кивнул Елене, кивнул адвокату истицы — сухо, как дипломат вражеской державы, — и сел на место ответчика. Адвоката у него не было. Он вёл процесс сам. Этот факт сам по себе говорил о многом: либо Кривошеев был настолько уверен в себе, что адвокат ему не требовался, либо ни один адвокат не выдерживал с ним дольше двух заседаний. Елена подозревала второе.
Он достал из портфеля — кожаного, рыжего, с монограммой — папку с документами. Положил её на стол. Раскрыл. Достал ручку. Посмотрел на плюшевого зайца на столе истицы. Его левая бровь дрогнула — едва заметно, на миллиметр, — но этот миллиметр выразил всё.
Запах его одеколона — древесный, с нотами кедра и чего-то дымного — доплыл до секретарского стола и вступил в неравный бой с приторными духами, впитавшимися в портьеры. Елена уловила этот запах и машинально коснулась бус — жест, который у неё означал: «Внимание. Начинается».
Глава 4. Занавес поднимается
— Встать! Суд идёт!
Голос Елены прозвучал в тишине зала чётко, звонко, как удар колокола. Она произнесла эту ритуальную фразу впервые в жизни — не как адвокат, слышавший её сотни раз из зала, а как человек по эту сторону барьера. Ощущение было странным — как будто она переступила невидимую границу и оказалась за кулисами театра, где раньше была зрителем.
Все встали. Портьера у двери совещательной комнаты колыхнулась. Вошла судья Морозова — маленькая, с копной кудрей, в чёрной мантии, которая была ей слегка велика и придавала рассерженной вид. Мантия шуршала. Морозова села. Все сели.
— Слушается гражданское дело, — начала Морозова, и голос её был деловит и быстр, как стук печатной машинки, — по иску Кривошеевой Инны Павловны к Кривошееву Артёму Константиновичу о разделе совместно нажитого имущества. Заседание пятое. Стороны, явку проверяем. Истица?
— Здесь, — пискнула Инна Павловна и привстала на стуле, словно боялась, что судья её не заметит. Учитывая её рост, опасение было обоснованным.
— Представитель истицы?
— Адвокат Голубев, — прогудел усатый мужчина и тоже привстал. Стул под ним скрипнул — протяжно, страдальчески.
— Ответчик?
— Присутствую, — сказал Кривошеев. Он не привстал. Он и сидя выглядел внушительно.
— Хорошо, — Морозова открыла том — верхний из пяти — и провела пальцем по странице. — На прошлом заседании суд предложил сторонам окончательно определиться с перечнем спорного имущества. Суд выражал надежду, — она сделала паузу, и в этой паузе Елена услышала лёгкий скрежет судейского терпения, — что список будет окончательным. Стороны определились?
Тишина.
Инна Павловна и Кривошеев посмотрели друг на друга. Это был взгляд двух шахматистов, каждый из которых знает, что у соперника припрятана фигура под столом.
— Ваша честь, — первой начала Инна Павловна, и её голос зазвенел в акустике зала, как хрустальный бокал, по которому щёлкнули ногтем. — У меня есть уточнения.
Морозова закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на Елену. Елена сидела с протоколом наготове и ручкой, зависшей над бумагой, — и в этот момент впервые в жизни пожалела, что не осталась в частной практике.
— Слушаю, — сказала Морозова.
Инна Павловна достала из розовой папки лист — исписанный мелким почерком, на полях — пометки разноцветными ручками.
— Я хочу дополнить перечень имущества следующими позициями, — она откашлялась. — Пункт тридцать восемь: кольцо золотое с топазом, приобретённое ответчиком в подарок мне на годовщину свадьбы в две тысячи десятом году.
— Возражаю, — немедленно откликнулся Кривошеев. Голос его — глубокий, бархатный, голос лектора, привыкшего к большим аудиториям, — заполнил зал. — Это был не подарок, а компенсация.
— Компенсация за что? — спросила Морозова.
«— За моральные страдания», — сказал Кривошеев невозмутимо. — Я случайно выбросил её любимую кружку. Она плакала три дня.
— Не три дня, а два! — вскинулась Инна Павловна. — И кружка была с Микки Маусом! Её мне бабушка подарила!
— Ваша бабушка подарила вам кружку с Микки Маусом, когда вам было тридцать два года? — уточнил Кривошеев с выражением лёгкого, но глубокого удивления.
— Бабушка знала, что мне нравится!
— Бабушка не знала, что вам тридцать два.
— Стороны! — Морозова стукнула ладонью по столу. Звук получился сухой, короткий, как выстрел стартового пистолета. — По существу. Кольцо золотое с топазом — было или не было?
— Было, — сказал Кривошеев.
— Было, — подтвердила Инна Павловна.
— Стоимость?
«— Двадцать семь тысяч», — сказала Инна Павловна.
— Пятнадцать, — возразил Кривошеев.
— Двадцать семь! Я помню чек!
— Чек вы, Инна Павловна, не сохранили, — Кривошеев поправил очки жестом, который Вера, если бы она это видела, идентифицировала бы как «я вижу вас насквозь». — А я помню, потому что платил я.
— Именно! Платил ты! На наши общие деньги!
— На мою зарплату.
— Которая является совместно нажитым доходом по статье тридцать четвёртой Семейного кодекса!
Кривошеев моргнул. Потом повернулся к судье.
— Ваша честь, я восхищён правовой подготовкой бывшей супруги. В период нашей совместной жизни она не могла отличить Семейный кодекс от кулинарной книги.
— Зато я отличала хорошего мужа от плохого! — выпалила Инна Павловна, и плюшевый заяц на её столе качнулся от вибрации, словно кивнул.
Елена записывала. Ручка летела по бумаге, и буквы получались всё мельче — потому что она пыталась одновременно писать и не рассмеяться. Двенадцать лет практики. Сотни процессов. Но такого — нет. Такого не было.
— Дальше, — скомандовала Морозова с интонацией человека, тянущего зуб.
Зуб. Опять это слово.
— Пункт тридцать девять, — продолжила Инна Павловна. — Набор ёлочных игрушек, ручная роспись, приобретённый на ярмарке в Суздале в две тысячи двенадцатом году. Стоимость — девять тысяч рублей.
— Вы хотите разделить ёлочные игрушки? — переспросила Морозова.
— Да.
— В ноябре?
— А какая разница, когда? Новый год скоро. Мне нечем наряжать ёлку!
Кривошеев вздохнул. Это был вздох человека, который много раз вздыхал и знал, что будет вздыхать ещё.
— Ваша честь, игрушки в количестве двенадцати штук находятся у меня. Я готов вернуть шесть. По-братски.
— По-братски?! — Инна Павловна развернулась к нему всем корпусом, и хвостики на её голове взметнулись, как антенны, поймавшие сигнал. — Ты три самых красивых шарика прячешь! Синий с золотом, красный с серебром и тот, с ангелочком! Я знаю!
— Откуда вы знаете, какие у него шарики? — поинтересовалась Морозова, и Елена услышала в её голосе нотку, балансирующую между профессиональным любопытством и человеческим изумлением.
— Он выкладывал фотографию ёлки в Инстаграм на прошлый Новый год! — Инна Павловна полезла в рюкзак с единорогом, достала телефон и начала листать экран. — Вот! Вот эта фотография! Видите? Синий с золотом — второй ряд слева! Мой любимый!
— Вы следите за моим Инстаграмом? — Кривошеев повернулся к бывшей жене, и впервые за всё заседание его невозмутимость дала трещину. Маленькую, почти незаметную — но Елена увидела, как дрогнул уголок его рта.
— Я не слежу! Он в рекомендациях выпал!
— У вас в рекомендациях выпадает Инстаграм бывшего мужа?
— Алгоритмы! Это алгоритмы!
— Стороны! — Морозова повысила голос. — Суд не рассматривает алгоритмы Инстаграма. Суд рассматривает имущественные требования. Продолжайте, Кривошеева.
Инна Павловна шмыгнула носом, убрала телефон и снова уставилась в свой список.
Глава 5. Зубы
То, что произошло дальше, Елена Викторовна будет пересказывать подругам, коллегам и — много лет спустя — внукам. Если, конечно, у неё будут внуки. С таким мужем-Овном — вопрос дискуссионный.
«— Пункт сорок три», — сказала Инна Павловна, и голос её слегка изменился. Стал ниже. Серьёзнее. Как будто она подбиралась к чему-то важному, копила силы, как прыгун перед барьером. — Я прошу суд включить в перечень совместно нажитого имущества... — пауза, — ...зубные протезы ответчика.
Тишина.
Абсолютная, звенящая, оглушительная тишина. Такая тишина бывает в кинотеатре за секунду до взрыва. В церкви за секунду до «Аминь». В суде — за секунду до того, как все одновременно теряют дар речи.
Елена перестала писать. Ручка зависла над бумагой. Кривошеев замер с рукой, не донесённой до стакана воды. Адвокат Голубев, который всё это время молчал с видом человека, давно смирившегося с судьбой, медленно поднял голову и посмотрел на свою доверительницу так, будто видел её впервые.
Елена Викторовна почувствовала, как ручка в её пальцах дрогнула. Подушечки пальцев стали влажными. Она крепче сжала ручку, уставилась в протокол и написала: «Истица заявила ходатайство о включении в перечень...» — и остановилась, потому что не знала, как это сформулировать юридически корректно. Потому что юридически корректной формулировки для этого, вероятно, не существовало.
— Повторите, — сказала Морозова.
— Зубные протезы, — повторила Инна Павловна с невозмутимостью человека, который заказывает в ресторане суп дня. — Ответчик в период брака, а именно в две тысячи тринадцатом году, установил себе зубные протезы — верхняя челюсть, шесть единиц — в клинике «Дент-Мастер» на улице Гагарина. Стоимость работ составила триста восемьдесят тысяч рублей. Оплата была произведена с нашего совместного счёта. У меня есть выписка из банка.
Она потянулась к папке и достала лист — банковскую выписку, — положив его на стол с аккуратностью сапёра, обезвреживающего мину.
Морозова взяла лист. Посмотрела. Положила. Посмотрела на Кривошеева.
Кривошеев молчал.
Он молчал секунду. Две. Пять.
Потом медленно — очень медленно — откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. И улыбнулся.
Елена увидела эту улыбку и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от предвкушения. Она узнала эту улыбку. Она сама улыбалась так в процессах — перед тем, как нанести удар.
«— Ваша честь», — сказал Кривошеев, и голос его был мягок, как бархат, и опасен, как бархатная перчатка с кастетом внутри. — Если бывшая супруга настаивает на разделе моих зубов, то я, в свою очередь, прошу суд включить в перечень имущества результаты маммопластики бывшей супруги.
Пауза номер два. Длиннее первой. Гуще. Плотнее.
Инна Павловна покраснела. Не слегка — целиком. От корней волос до воротника платья в горошек. Покраснела так, что веснушки на её лице стали не видны — они утонули в общей красноте, как острова в приливе.
— Это... это другое! — выдохнула она.
— Почему же другое? — Кривошеев поднял бровь. — В две тысячи четырнадцатом году моя бывшая супруга обратилась в клинику пластической хирургии «Эстетик Лайф» — замечательное, кстати, заведение, рекомендую — и провела операцию по увеличению... — он сделал паузу, подбирая слово с тактичностью дипломата, — ...молочных желёз. Стоимость операции составила двести девяносто тысяч рублей. Оплата — с нашего совместного счёта. У меня тоже есть выписка.
Он достал из своего портфеля лист и положил его на стол — зеркально повторив жест Инны Павловны. Они вообще зеркалили друг друга, эти двое, — как бывшие партнёры по бальным танцам, которые разучились танцевать вместе, но не разучились двигаться в такт.
— Это моё тело! — Инна Павловна вскочила. Стул за ней отъехал и ударился о стену — глухой стук разнёсся по залу. Плюшевый заяц упал со стола.
— А это мои зубы! — Кривошеев тоже повысил голос, и бархат слетел с него, обнажив сталь. — Они во рту! В моём рту! Вы предлагаете мне их вынуть и положить на стол?!
— А вы предлагаете мне вернуть вам грудь?!
— Я предлагаю вам вернуть мне половину стоимости! Как вы предлагаете мне вернуть половину стоимости зубов!
— Это разные вещи!
— Чем?!
— Зубы — это зубы, а грудь — это... это...
— Тоже часть тела. Тоже оплачена с совместного счёта. Тоже результат медицинского вмешательства. Я не вижу разницы, Ваша честь.
Морозова сидела неподвижно. Она смотрела на бывших супругов так, как учёный-натуралист смотрит на двух жуков, дерущихся за навозный шарик: с академическим интересом и лёгким отвращением.
— Стороны, — произнесла она наконец. — Сядьте. Оба.
Сели. Инна Павловна подняла зайца с пола и прижала к себе. Кривошеев поправил галстук.
«— Суд принимает к сведению заявления обеих сторон», — сказала Морозова. — И предлагает сторонам вспомнить, что мы рассматриваем раздел совместно нажитого имущества, а не раздел тел. Части тела не являются имуществом в смысле статьи тридцать четвёртой Семейного кодекса. Требования о компенсации расходов на медицинские услуги — это другой предмет, другой иск, другая головная боль. Моя головная боль. Которая и без того достаточна.
Последнее предложение Морозова произнесла тихо, почти себе под нос, но Елена услышала — и записала. Потом зачеркнула. Потом записала снова — для личного архива.

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть пятая. Обед, олигарх и тени прошлого
Глава 1. Кухня третьего этажа
Кухня третьего этажа районного суда была местом, где умирали диеты и рождались легенды.
Шесть квадратных метров, зажатых между архивом и туалетом. Стол — овальный, с откидной ножкой, которая периодически подкашивалась, отчего вся конструкция вздрагивала и кренилась, как шхуна в шторм. Четыре стула — разных, собранных по кабинетам, один — с подлокотниками, за который всегда шла негласная война. Микроволновка — старая, с заедающей дверцей, издававшая при работе звук, похожий на ворчание медведя, разбуженного в январе. Раковина — с краном, который тёк, и стеной над ней, на которой проступало жёлтое пятно неизвестного происхождения и неизвестного возраста. Холодильник — маленький, гудевший так громко, что первые полминуты на кухне казалось, будто находишься внутри трансформаторной будки.
И запахи. О, запахи.
Сегодня кухня пахла Надиным кофе — густым, терпким, обволакивающим, — Иркиными пирожками с капустой — горячими, только из микроволновки, с хрустящей корочкой, которая при укусе издавала звук, от которого у голодного человека подкашивались колени, — и Олиным мандарином, разложенным дольками на салфетке. Мандарин вносил в общую симфонию запахов цитрусовую ноту, свежую и наивную, как сама Оля.
К часу дня все были здесь. Стул с подлокотниками заняла Елена — не потому что боролась, а потому что никто не посмел оспорить. Она села, расправила юбку, положила ногу на ногу, коснулась бус — и стул с подлокотниками стал выглядеть как трон.
Надя стояла у кофемашины — своей, принесённой из кабинета специально для обеда, потому что пить казённый растворимый кофе она отказывалась принципиально, как отказываются от ереси. Ира раскладывала пирожки на бумажном полотенце и считала их, шевеля губами: «…семь, восемь, девять — всем хватит, и ещё четыре мне, потому что я их пекла». Оля чистила второй мандарин и складывала корки аккуратной горкой. Катя сидела в углу, грела руки о чашку и молчала — но молчала так выразительно, что её молчание занимало больше пространства, чем Ирин голос.
Вера опоздала.
Она влетела на кухню в тринадцать ноль семь — растрёпанная, с хвостом, съехавшим набок, с пятном от шариковой ручки на указательном пальце и с выражением лица, которое было одновременно возбуждённым, испуганным и голодным.
— Пирожки! — это было первое, что она сказала, увидев стол. — Ира, я тебя люблю.
— Все меня любят, — кивнула Ира. — Садись. Тебе с капустой или с капустой?
— С капустой, — Вера упала на стул — тот жалобно скрипнул, — схватила пирожок и откусила половину. Прожевала. Закрыла глаза. Открыла. — Девочки, у меня новости.
— Хорошие или плохие? — спросила Оля, которая всегда спрашивала это первой, потому что хотела подготовиться к плохим заранее.
«— Не знаю», — сказала Вера. И это «не знаю» прозвучало так, что все четверо перестали жевать и посмотрели на неё.
Вера доела пирожок. Облизнула пальцы. Взяла салфетку — Надину, трёхслойную, с тиснением. Вытерла руки. Сняла очки. Протёрла их. Надела обратно.
«— Мне пришло сообщение», — сказала она.
Глава 2. Сообщение
Тишина на кухне была такой плотной, что в ней можно было утонуть. Даже холодильник, казалось, притих — его вечное гудение стало глуше, как будто он тоже прислушивался.
— Какое сообщение? — спросила Елена. Она поставила чашку на стол — фарфор звякнул о пластик — и чуть подалась вперёд. Бусы из яшмы качнулись.
— На телефон, — Вера достала смартфон из кармана кителя. Экран был треснут в углу — трещина шла наискось, как молния, застывшая в стекле. Вера нашла нужное сообщение, но не показала — держала телефон экраном к себе, как карточный игрок, не решающий, открыть ли карту. — Пришло вчера вечером. С незнакомого номера.
— Что написано? — Ира вытянула шею.
Вера помолчала. Потом прочитала вслух:
— «У вас красивые глаза. Жаль, что вы прячете их за очками».
Пауза.
— И всё? — спросила Катя.
— И всё.
— Ну, — Ира откинулась на стуле, — может, это просто комплимент? Поклонник?
— Ир, — Вера посмотрела на неё поверх очков, и взгляд её был таким, каким она смотрела на должников, утверждавших, что у них нет имущества, — это не первое сообщение. Это третье.
Она пролистала экран.
— Первое пришло две недели назад. Цитирую: «Зелёный вам к лицу. Особенно форма». Второе — неделю назад: «Сегодня вы были в суде в девять тридцать. Хвост — налево. Очень вам идёт».
— Хвост налево? — переспросила Оля, и глаза её стали ещё больше, чем обычно, — а они и так были размером с блюдца.
— Он описывает, как ты выглядишь? — голос Елены стал острым, как скальпель. — Он знает, во сколько ты приходишь?
— Да.
— Он знает, что ты работаешь в суде?
— Судя по второму сообщению — да.
Елена выпрямилась. Пальцы коснулись бус — не плавно, как обычно, а резко, рывком, как будто она проверяла, на месте ли оружие.
— Вера, — сказала она, и голос её был тихим, но в этой тихости было столько стали, что Ира невольно отодвинулась. — Это может быть тот самый. Хрящёв. Который угрожал.
Вера молчала. Она смотрела на экран телефона, и в тусклом кухонном свете — лампа дневного света под потолком мерцала, как умирающая звезда, — её лицо казалось старше. Тени под глазами, которые обычно прятались за очками, стали заметнее.
«— Я тоже об этом подумала», — сказала она наконец.
— Но… — Оля сжала мандариновую дольку, и сок брызнул на стол. — Но это же комплименты. Хрящёв угрожал, а тут — комплименты.
— Оля, — Катя повернулась к ней и произнесла тихим голосом, от которого мурашки побежали по рукам, — иногда самые страшные угрозы выглядят как комплименты. Человек, который следит за тобой и описывает, как ты выглядишь, — это не поклонник. Это наблюдатель.
— Или это просто кто-то из знакомых, кто стесняется написать открыто, — возразила Ира, но голос её звучал не так уверенно, как обычно.
— С анонимного номера? — Катя покачала головой. — Знакомые не пишут с анонимных номеров.
Вера убрала телефон. Взяла ещё один пирожок. Откусила. Прожевала медленно, без аппетита — механически, как человек, которому нужно занять руки и рот, чтобы не сказать чего-то, к чему она ещё не готова.
— Ладно, — сказала она. — С этим разберёмся. Давайте не будем портить обед. Я вам лучше расскажу кое-что другое.
— Что? — спросили пять голосов, и каждый голос был окрашен по-своему: Ирин — любопытством, Олин — тревогой, Катин — настороженностью, Еленин — нетерпением. Надин --- заинтересованностью.
Вера допила кофе. Поставила чашку. Сняла очки, положила их на стол — и без очков её лицо стало открытым, незащищённым, как дом без крыши.
«— У меня роман», — сказала она.
Глава 3. Олигарх
Кухня взорвалась.
Не буквально — хотя микроволновка в углу выглядела так, будто была на это способна, — а эмоционально. Ира взвизгнула и хлопнула ладонью по столу — откидная ножка подломилась, стол накренился, и чашки поехали к краю, как пассажиры на палубе «Титаника». Оля подхватила свою чашку обеими руками. Катя подхватила Надину. Надя подхватила стол. Елена не шевельнулась — только бровь подняла. Одну. Левую. На миллиметр.
— Роман?! — Ира подскочила на стуле. — С кем?! Когда?! Почему мы не знаем?!
— Потому что я рассказываю сейчас, — Вера подняла руку. — Тихо. Дайте сказать.
— Говори! — это было хором.
Вера откинулась на стуле. Скрестила руки. Посмотрела в потолок — на нём была трещина, похожая на реку на карте, и Вера проследила её взглядом от стены до лампы, как будто искала в этой трещине подсказку, с чего начать.
— Его зовут Аркадий, — начала она. — Аркадий Львович. Фамилию пока не скажу — не потому что секрет, а потому что вы загуглите, и тогда разговор уйдёт не туда.
— Мы загуглим? — переспросила Катя. — Почему мы загуглим?
— Потому что он… — Вера сделала паузу, — …не бедный.
— Насколько не бедный? — уточнила Елена, и в её голосе зазвучала практичность человека, который двенадцать лет вёл имущественные споры и умел оценивать состояние по одному слову.
«— Настолько, что у него водитель», — сказала Вера. — И не один.
— Водитель, — повторила Надя.
— И дом в Подмосковье. И квартира в центре. И бизнес. Несколько бизнесов. И… — Вера замялась, — …и вертолёт.
Тишина.
— Вертолёт, — сказала Ира, как будто пробовала это слово на вкус и находила его несъедобным.
— Небольшой, — быстро добавила Вера. — Четырёхместный. Он на нём на дачу летает. Ну, это он так говорит — «на дачу». Там, конечно, не дача, а… ну, в общем, вы поняли.
— Вера, — Елена наклонилась вперёд, и стул с подлокотниками скрипнул от этого движения, как старое дерево на ветру, — ты хочешь сказать, что встречаешься с олигархом?
— Я не говорю «олигарх». Я говорю — бизнесмен.
— С вертолётом.
— С небольшим вертолётом.
— Вера, любой вертолёт — это олигарх, — отрезала Елена. — Даже маленький. Даже игрушечный. Где ты его нашла?
«— В ГИБДД», — сказала Вера, и на кухне повисла пауза, полная немого вопроса. — Он приехал оплачивать штраф. На Майбахе. Штраф за превышение скорости. На Майбахе. Ему было проще заплатить тысячу пятьсот рублей, чем отправить водителя. Но он приехал сам. Встал в очередь. За мной.
— За тобой, — повторила Оля, и в её глазах зажглась та мечтательность, которая бывает у людей, слушающих сказку, в которую они хотят верить.
— За мной. Я стояла, разговаривала по телефону — с Никиткой, естественно, — ругалась, потому что он опять прогулял физкультуру, — и тут слышу за спиной: «Простите, вы не могли бы ругаться чуть тише? Вы пугаете моего водителя». Оборачиваюсь — мужчина. Высокий, седые виски, костюм, запонки. Глаза — серые, с прищуром. Улыбается.
— Ты его послала? — спросила Катя с надеждой.
— Нет. Я сказала: «Ваш водитель — взрослый мужчина, если он пугается женщины с телефоном, ему нужен не ГИБДД, а психолог». Он рассмеялся. Познакомились. Он попросил номер. Я не дала.
— Правильно, — кивнула Елена.
— Он нашёл сам.
— Как?! — пять голосов, пять вариаций изумления.
— Понятия не имею. Позвонил на следующий день. Пригласил ужинать. Я отказала. Он позвонил через два дня. Я опять отказала. Он прислал цветы — в отдел. В отдел судебных приставов. Курьер зашёл, поставил на мой стол вазу с пионами и ушёл. Громов чуть со стула не упал. Все подумали, что это от должника — типа взятка. Начальник отдела устроил проверку.
Ира закрыла рот рукой. Плечи её тряслись — она давилась беззвучным смехом.
— Проверку прошли? — спросила Елена с абсолютно серьёзным лицом.
— Прошли. Цветы оказались чистыми. В смысле — без криминала. С тех пор он звонит каждый день. Мы встречаемся два месяца.
— Два месяца?! — Ира всё-таки расхохоталась. — Ты два месяца скрывала от нас олигарха?!
— Бизнесмена, — поправила Вера.
— С вертолётом!
— С небольшим…
— Вера! — Надя схватила её за руку. — Хватит про размер вертолёта! Рассказывай! Какой он? Как с ним? Что Никитка говорит?
Вера улыбнулась. Улыбка была тёплой, немного растерянной — не той дерзкой ухмылкой, которой она обычно защищалась от мира, а настоящей, без фильтров, без очков.
— Он… — она подбирала слова, и видно было, что подбирает их не из осторожности, а из недоверия к собственному счастью, как подбирают грибы, не веря, что они настоящие, а не ядовитые. — Он странный. Он умный. Он смешной — по-настоящему смешной, не как мужчины, которые думают, что они смешные, а как человек, который видит абсурд и не боится его называть. Он читает книги — настоящие, бумажные. У него в машине лежит Довлатов. В Майбахе. Довлатов в Майбахе — это как… как…
— Как Депозит на шёлковой подушке, — подсказала Надя.
— Именно! — Вера щёлкнула пальцами. — Не вяжется, но почему-то работает. Он слушает, когда я говорю. Не перебивает. Не лезет с советами. Просто слушает. Знаете, как это — когда тебя слушают?
Все знали. Все молчали.
— А Никитка? — тихо спросила Оля.
— Никитка не знает. Пока. Я не готова. Ещё рано.
Вера замолчала. Взяла очки со стола. Повертела в руках. Не надела — просто держала, как держат талисман.
— Девочки, — сказала она, и голос её стал другим. Тише. Глубже. С трещинкой, которую она обычно прятала за дерзостью, как прячут ожог под рукавом. — Я вам расскажу кое-что. То, чего я никому не рассказывала. Вернее — не рассказывала давно.
Глава 4. Пятнадцать лет назад
Холодильник загудел громче — как будто почувствовал, что сейчас произойдёт что-то важное, и решил создать звуковой фон. За окном зашумел ветер — октябрьский, сырой, с привкусом дождя. Стекло задребезжало в раме. Лампа дневного света мигнула — раз, два — и стабилизировалась, залив кухню ровным, чуть зеленоватым светом.
Вера надела очки. Медленно. Тщательно. Расправила дужки за ушами. Это был жест не коррекции зрения — это был жест сборки. Она собиралась. Собирала себя по частям, как солдат собирает автомат перед боем.
— Мне было семнадцать, — начала она. — Первый курс. Юрфак. Знаете, как это — семнадцать лет и юрфак? Это когда ты думаешь, что знаешь всё, а на самом деле не знаешь ничего. Вообще ничего. Ни про закон, ни про жизнь, ни про себя.
Она замолчала на секунду. Провела пальцем по трещине на экране телефона — машинально, как по шраму.
— Его звали Денис. Он учился на третьем курсе. Высокий, тёмные волосы, смеялся громко — на весь коридор. Когда он смеялся, хотелось смеяться вместе с ним, даже если шутка была не смешная. Это редкое качество — заражать смехом. Редкое и опасное, потому что рядом с такими людьми теряешь бдительность.
— Вера… — начала Оля, но Надя положила ей руку на колено — мягко, но однозначно: молчи, не перебивай.
— Мы встречались восемь месяцев, — продолжила Вера. — Восемь месяцев — это много, когда тебе семнадцать. Это целая жизнь. Мы гуляли по набережной, ели пельмени в столовой — настоящие, за двадцать рублей порция, — смотрели кино на его ноутбуке, укрывшись одним одеялом. Он читал мне вслух — Бродского, представляете? Парень с третьего курса юрфака читал мне Бродского. «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Я думала — романтика. Теперь понимаю — ирония.
Она усмехнулась. Усмешка была горькой, как кофе без сахара, — и все это почувствовали.
— А потом?.. — прошептала Оля, не выдержав.
— А потом он ушёл. Не от меня — из города. Его отец получил назначение куда-то на север. Денис перевёлся в другой вуз. Мы поговорили. Он сказал: «Вер, давай без драм, мы оба молодые, жизнь длинная». Без драм. Жизнь длинная. Ему было двадцать, и он верил, что жизнь длинная. Может, она и длинная. Но в тот момент мне казалось, что она кончилась.
Вера сглотнула. Пальцы на столе сжались в кулак — маленький, белый от напряжения. Потом разжались.
— Через три недели после его отъезда я поняла, что беременна.
Тишина. Не кухонная — космическая. Холодильник замолчал. Ветер за окном стих. Даже лампа перестала мерцать, как будто электричество затаило дыхание.
— Я стояла в ванной общежития, — голос Веры звучал ровно, почти монотонно, как голос свидетеля в суде, дающего показания по делу, которое касается его лично, но он научился говорить о нём как о чужом. — Три часа ночи. Тест в руке. Две полоски. Я смотрела на них и думала: «Это шутка. Это чья-то шутка. Сейчас кто-нибудь выйдет из-за двери и скажет — розыгрыш». Никто не вышел.
— Ты ему сказала? — спросила Елена. Голос её был тихим, осторожным — непривычно осторожным для женщины, привыкшей говорить прямо.
— Нет.
— Почему?
Вера подняла глаза. Посмотрела на Елену — прямо, открыто, без очков (она снова их сняла, не заметив).
— Потому что он сказал «без драм», — ответила она. — И я решила: хорошо. Без драм. Я справлюсь сама. Мне было семнадцать лет, я жила в общежитии, у меня не было денег, не было родителей рядом — мама в другом городе, отца нет, — и я решила, что справлюсь сама. Потому что… — голос дрогнул, и Вера сжала зубы, удерживая трещину, — …потому что если не я, то кто?
Оля плакала. Беззвучно, как она умела — слёзы катились по щекам, и она вытирала их мандариновыми пальцами, оставляя на скулах влажные цитрусовые следы. Ира сидела неподвижно, прижав ладони к губам. Катя смотрела в стол. Надя — в окно.
Елена смотрела на Веру. И бусы из яшмы лежали на её груди неподвижно — она даже не дышала.
— Никитка родился в июле, — Вера улыбнулась, и эта улыбка была такой, что у Елены защипало в глазах, хотя Елена Викторовна Рогова не плакала принципиально, с восемнадцати лет, по обету, данному самой себе после первого дела. — Три шестьсот, пятьдесят два сантиметра. Орал так, что акушерка сказала: «У вас будет адвокат». Я сказала: «Нет, у меня будет прокурор». Она не поняла шутку.
Смех. Сквозь слёзы — ест за троих, обожает Депозит — это кошка, — и каждое утро спрашивает: «Мам, а что на завтрак?» — хотя прекрасно знает, что на завтрак у нас всегда одно и то же: хаос.
— А Денис? — спросила Катя. Тихо. Почти шёпотом. — Он знает?
Вера надела очки. Медленно. Движение было финальным, как опускающийся занавес.
«— Не знаю», — сказала она. — Я его не искала. Он меня — тоже.
Пауза. Длинная, как тень в предвечернем свете.
— Или искал, — добавила Вера, и в её голосе мелькнуло что-то — тень, отблеск, намёк, — что заставило Елену выпрямиться.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, — Вера встряхнула головой. Хвост качнулся. — Забудьте. Это я так. Глупости.
Но «ничего» прозвучало не как «ничего». Оно прозвучало как дверь, которую приоткрыли на щель и тут же захлопнули — но все успели почувствовать сквозняк.
Глава 5. Кто пишет?
Обед заканчивался. Ира собирала крошки от пирожков в ладонь. Оля умывалась холодной водой у раковины, пытаясь смыть следы слёз и мандаринового сока. Надя мыла кофемашину — бережно, как моют ребёнка. Катя стояла у окна и смотрела на парковку, где промокший адвокат пытался открыть зонт, который не открывался.
Елена не двигалась. Она сидела на стуле с подлокотниками и думала.
Елена Викторовна умела думать так, как другие не умеют — систематически, последовательно, раскладывая факты на воображаемом столе, как раскладывают пасьянс. Факт первый: Вере приходят анонимные сообщения. Факт второй: отправитель знает, как она выглядит, во сколько приходит на работу, какая у неё причёска. Факт третий: Вере угрожал Хрящёв, должник с КАМАЗами. Факт четвёртый….

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть шестая. Судья Морозова и золото раздора
Глава 1. Тишина перед бурей
Ноябрьское утро легло на город серым одеялом — тяжёлым, сырым, пахнущим мокрым асфальтом и прелыми листьями. Фонари ещё горели, хотя было уже восемь, и в их жёлтом свете капли дождя казались золотыми — мелкими, невесомыми, рассыпанными в воздухе, как пыль.
Золото. Запомните это слово. Сегодня оно будет звучать часто.
Кабинет судьи Морозовой на третьем этаже был тих. Тих по-особенному — той утренней тишиной, которая бывает в хирургическом отделении перед первой операцией: всё готово, инструменты разложены, свет включён, но скальпель ещё не коснулся кожи.
Татьяна Витальевна сидела за столом. Перед ней стояла чашка чая — не кофе, никогда не кофе; чай, чёрный, крепкий, без сахара, заваренный ровно четыре минуты — ни секундой больше, ни секундой меньше. Чашка была белой, казённой, со сколом на ручке. Татьяна Витальевна могла бы принести из дома другую — красивую, целую. Но не приносила. Скол на ручке напоминал ей о несовершенстве мира. Несовершенство мира — вещь, о которой судье полезно помнить каждое утро.
Она читала. Тонкие пальцы — с маникюром, — переворачивали листы дела. Вьющиеся — мелкие кудри, тронутые сединой — обрамляли лицо, подвижное, с морщинками в углах глаз. Морщинки были не от возраста. Морщинки были от выражений: Татьяна Витальевна за свою карьеру столько раз хмурилась, улыбалась, сжимала губы и поднимала брови, что лицо её стало картой — картой прожитых решений, вынесенных приговоров, отклонённых ходатайств.
Ей было пятьдесят три. Двадцать шесть лет на скамье. Не подсудимых — судейской. Двадцать шесть лет в мантии, которая с каждым годом становилась всё привычнее, как вторая кожа. Она помнила свой первый процесс — развод, простой как три копейки, и как тряслись руки, когда она зачитывала решение. Помнила свою первую ошибку — неправильно рассчитанный срок исковой давности, апелляция, отмена. Помнила, как не спала потом три ночи.
Теперь руки не тряслись. Теперь она спала. Но ошибки помнила все — каждую, поимённо, как помнят павших на войне.
Потому что ошибка судьи — это не ошибка бухгалтера. Ошибка бухгалтера — это неправильная цифра в отчёте. Ошибка судьи — это чья-то судьба, повёрнутая не туда.
Глава 2. Об одном поступке
За неделю до появления «золотого дела» — так его потом назовут в коридорах суда — произошла история, о которой знали немногие, но которая объясняла о Татьяне Витальевне всё.
Дело было рядовым. Трудовой спор. Уволенный сотрудник против работодателя. Адвокат истца — молодой парень, лет тридцати, старательный, но неопытный — требовал восстановления на работе и компенсации. Со стороны ответчика никого не было. Морозова слушала, изучала, взвешивала. Вынесла решение: в удовлетворении иска отказала.
Адвокат принял решение спокойно. Кивнул. Собрал бумаги. Направился к выходу из зала — молча, с прямой спиной, как человек, который привык проигрывать достойно, хотя проигрывать ещё не привык.
Выйдя из зала заседаний, он направился к выходу.
— Подождите, — голос Морозовой остановил его у двери. Вернитесь пожалуйста в зал.
Адвокат вернулся. Елена, сидевшая за секретарским столом, подняла голову. Пристав у двери перестал жевать жвачку.
— Подойдите, пожалуйста.
Адвокат подошёл. Морозова стояла за судейским столом.
«— Я допустила ошибку», — сказала она.
Три слова. Вслух. Судья — адвокату проигравшей стороны.
Адвокат моргнул. Потом моргнул ещё раз. Потом открыл рот, закрыл и снова открыл — как рыба, выброшенная на берег, только в костюме и с портфелем.
— Простите?..
— Статья, которую я положила в основу решения, — Морозова говорила ровно, без эмоций, как хирург, описывающий коллеге ход операции. — Я применила редакцию две тысячи двенадцатого года. Но ваш доверитель был уволен в две тысячи пятнадцатом. В пятнадцатом году действовала другая редакция. Принципиально другая.
Пауза. Елена почувствовала, как ручка в её пальцах стала скользкой — ладонь вспотела.
— И это меняет исход дела? — адвокат спросил осторожно, как сапёр спрашивает «эта проволока?».
— Полностью, — кивнула Морозова. — Обжалуйте. Апелляция отменит моё решение. И будет права.
Адвокат стоял неподвижно. На его лице, молодом и открытом, сменилось несколько выражений — шок, недоверие, благодарность, снова шок. Потом он сказал:
— Татьяна Витальевна... Спасибо.
— Не благодарите. Это не услуга. Это моя обязанность.
— Но вы могли не говорить. Вы могли подождать. Может быть, мы бы и не заметили.
Морозова посмотрела на него. Снизу-вверх — он был высокий. Но взгляд её шёл не снизу-вверх. Взгляд её шёл горизонтально — из точки, в которой рост не имел значения.
«— Молодой человек», — сказала она тихо, и тишина в зале стала такой, что Елена слышала собственное сердцебиение, — судья, который знает о своей ошибке и молчит, — это не судья. Это преступник в мантии. Идите. Готовьте апелляционную жалобу.
Адвокат вышел. Пристав у двери выплюнул жвачку — видимо, от потрясения. Елена сидела и смотрела на Морозову, и в этот момент — именно в этот, не раньше и не позже — она поняла, с каким человеком работает.
Потом, вечером, она расскажет об этом подругам — на кухне, за кофе, и Надя скажет: «Я знаю. Она всегда такая. Поэтому я и проработала с ней столько лет. А если я накосячу, то она костьми ляжет, но всех участников процесса убедит в обратном, а люлей я получу после…». А Вера скажет: «Вот бы все судьи были такими — и приставов бы не ненавидели». А Катя промолчит — но промолчит уважительно.
А Оля заплачет. Но это уже не новость.

Глава 3. Золото входит в двери
Дело номер 2-4187/2015 поступило в канцелярию районного суда в четверг, двенадцатого ноября, в одиннадцать часов сорок минут.
Елена приняла папку из рук секретаря канцелярии — и расписалась в реестре. Папка была тяжёлой. Не метафорически — физически тяжёлой. Толстая. Плотная. С приколотым сопроводительным письмом на бланке, Морозовой Т. В.
Она открыла папку. Прочитала исковое заявление. Перечитала. Перечитала ещё раз — медленно, водя пальцем по строчкам, как делала в университете, когда текст не укладывался в голове с первого раза.
Потом встала. Взяла папку. Пошла к Морозовой.
Постучала. Вошла.
— Татьяна Витальевна, — сказала Елена, и голос её звучал так, как звучит сирена воздушной тревоги за секунду до включения — ещё тихо, но уже тревожно. — У нас проблема. Большая. Золотая.
Морозова отложила чай. Подняла глаза. Увидела выражение лица Елены. Протянула руку.
Прочитала.
Молчала минуту. Две. Три.
Потом сказала единственное слово, которое в устах судьи с двадцатишестилетним стажем звучало как приговор:
— Та-а-ак.
Суть дела была такой.
Корпорация «АурумГрупп» — крупнейший в регионе производитель ювелирных изделий из золота: цепочки, кольца, серьги, браслеты, кулоны — всё, что блестит и стоит дорого. Годовой оборот — цифра с таким количеством нулей, что при взгляде на неё начинала кружиться голова. Штаб-квартира — в Москве. Производство — в трёх городах. Сеть магазинов — по всей стране. Директор — некто Вахтанг Зурабович Шенгелия, человек, чьё имя произносили шёпотом не потому, что боялись, а потому, что уважали. Или боялись. Грань была тонкой.
Физическое лицо — Кузнецов Павел Андреевич, водитель-экспедитор, сорок один год, женат, двое детей, без судимостей, без вредных привычек (если не считать привычки соглашаться на сомнительные поручения начальства). Кузнецов перевозил партию ювелирных изделий из Москвы в город — обычный рейс, обычный маршрут, обычный фургон с неприметными номерами и содержимым на восемьдесят семь миллионов рублей.
Восемьдесят семь миллионов. В фургоне. На трассе М-7.
И правоохранительная структура — управление экономической безопасности, которое на посту ДПС под Владимиром остановило этот самый фургон, проверило документы, обнаружило — по их версии — несоответствие в сопроводительных бумагах и изъяло весь груз. Все восемьдесят семь миллионов. В полном объёме. До выяснения обстоятельств.
«Выяснение обстоятельств» длилось уже четыре месяца. Груз лежал на складе вещественных доказательств. «АурумГрупп» подала иск — сначала в арбитраж, но тот отказал в принятии по подсудности. Потом — в районный суд.
В районный суд города.
К судье Морозовой.

Глава 4. Звонки
Первый звонок раздался через два часа после регистрации дела.
Елена сидела за столом, вносила данные в систему. Пальцы бегали по клавиатуре — быстро, ритмично, как пальцы пианиста, разыгрывающего гаммы. За окном накрапывал дождь — мелкий, нудный, стучащий по жестяному отливу с монотонностью секундной стрелки. В кабинете пахло бумагой, тонером и Надиным кофе — Надя, хоть и перешла на уголовный состав, по-прежнему приносила Елене термос каждое утро. Привычка. Забота. Или контрабанда кофеина — смотря как посмотреть.
Телефон зазвонил.
— Судебный состав судьи Морозовой, помощник Рогова, — ответила Елена стандартной фразой.
— Здравствуйте, — голос в трубке был мужским, густым, уверенным, с лёгким акцентом и тяжёлой интонацией человека, привыкшего отдавать распоряжения. — Меня зовут Шенгелия. Вахтанг Зурабович. Я директор компании «АурумГрупп». Мы подали иск. Мне нужно поговорить с судьёй.
Елена выпрямилась. Пальцы замерли над клавиатурой.
— Вахтанг Зурабович, судья не принимает звонки по существу дела. Все ваши вопросы — через канцелярию, письменно, в установленном порядке.
— Девушка, — голос стал мягче, но мягкость эта была обманчивой, как мягкость бархатной перчатки, в которой спрятан кулак. — Вы не понимаете. Мой груз стоимостью восемьдесят семь миллионов рублей лежит на складе четыре месяца. Четыре месяца! Мои клиенты ждут. Мои магазины пусты. Мои сотрудники сидят без работы. Мне нужно поговорить с судьёй. Лично.
— Вахтанг Зурабович, — Елена коснулась бус. Яшма была тёплой под пальцами — нагрелась от кожи. — Я понимаю вашу ситуацию. Но закон одинаков для всех. Дело зарегистрировано. Судья назначит дату заседания. Вы получите повестку.
— Когда?
— В установленные законом сроки.
— Какие сроки? У меня убытки — миллион в день! В день, девушка!
— Елена Викторовна, — поправила Елена. — Не «девушка». И сроки принятия заявления в производство прописаны в ГПК РФ. Всего доброго.
Она положила трубку. Выдохнула. Пальцы дрожали — едва заметно, как дрожит натянутая струна.
Второй звонок — через сорок минут.
— Это полковник Дроздов, управление экономической безопасности.
Голос — другой. Сухой. Казённый. Голос человека, который привык разговаривать по-уставному и считал это единственно правильной формой общения.
«— Слушаю вас», — сказала Елена.
— По делу «АурумГрупп». Нам поступила копия иска. Хочу предупредить: у нас есть встречные материалы. Серьёзные. Желательно, чтобы судья ознакомилась до заседания.
— Полковник, все материалы — через канцелярию. Подайте отзыв на исковое заявление в установленном порядке.
— Я знаю порядок, — Дроздов помолчал. — Но есть нюансы. Деликатные нюансы. Которые лучше обсудить не по телефону.
— Тогда приходите на приём. Вторник и четверг, с девяти до двенадцати.
— Мне нужно раньше.
— Вторник и четверг.
Пауза. Елена слышала в трубке чьё-то дыхание, шелест бумаг и далёкий голос — кто-то в кабинете полковника говорил по другому телефону.
— Хорошо, — сказал Дроздов наконец. — Вторник.
Третий звонок — без четверти шесть вечера. Елена уже собиралась уходить. Пальто — на плечах. Сумка — в руке. Ключ от кабинета — в замке.
Телефон зазвонил. Она могла не брать. Рабочий день закончился. Она имела право. Она имела полное, законное, неоспоримое право выйти из кабинета и поехать домой — к мужу-Овну, к горячему ужину, к тишине загородного дома.
Она сняла трубку. Потому что Елена Викторовна Рогова не умела не снимать трубку. Это было сильнее неё — как у пожарного, который не может пройти мимо огня.
— Судебный состав судьи Морозовой.
— Добрый вечер, — голос был незнакомым. Женский. Молодой. Напряжённый. — Меня зовут Анна Кузнецова. Я жена Павла Кузнецова. Водителя. Который перевозил... ну, вы знаете.
Елена поставила сумку на пол. Сняла пальто. Села.
— Слушаю, Анна.
— Мой муж... — голос задрожал. — Он не виноват. Он просто делал свою работу. Ему сказали — вези. Он повёз. Его остановили, забрали груз, а теперь он — ответчик. Третье лицо. Соответчик. Я не знаю, как правильно, я не юрист. Но он не спит. Третий месяц. Не ест. Похудел на двенадцать килограммов. Дети спрашивают — папа, что случилось? А он молчит. Потому что не может сказать детям: «Папу могут посадить за то, что он вёз чужое золото».
— Анна, — Елена говорила мягко, и голос её потеплел, как теплеют камни на солнце. — Это гражданское дело. Вашему мужу не грозит уголовное преследование. Суд рассматривает вопрос о возврате имущества — не о вине вашего мужа.
— Правда? — всхлип. — Вы точно говорите правда?
— Точно. Но я не могу давать консультации по телефону. Вашему мужу нужен адвокат.
— У нас нет денег на адвоката... Он же водитель. Просто водитель.
Елена закрыла глаза. Подушечки пальцев коснулись яшмы на шее — камень был тёплым, почти горячим. Она сжала бусину и подержала секунду.
«— Анна, запишите телефон», — сказала она. — Коллегия адвокатов города. Бесплатная юридическая помощь для граждан с низким доходом. Позвоните завтра утром. Скажите — по гражданскому делу. Вам помогут.
— Спасибо... Спасибо вам...
— Не за что. Это моя работа.
Елена положила трубку. Посидела минуту. Посмотрела на телефонный аппарат — бежевый, казённый, с потёртыми кнопками и спиральным шнуром, который за годы завился в такую тугую спираль, что при попытке отойти от стола трубка вырывалась из рук, как живая.
Три звонка. Три стороны. Три мира, столкнувшихся в одном деле. Корпорация с миллиардным оборотом. Государственная машина с полковничьими погонами. И водитель, который не спит третий месяц.
Она надела пальто. Взяла сумку. Вышла.
В коридоре было пусто. Тихо. Только лампы дневного света гудели под потолком — тонко, монотонно, как комары в августе. Каблуки Елены зацокали по линолеуму — и звук разнёсся по этажу, гулкий и одинокий.
У лестницы она столкнулась с Морозовой.
Судья стояла у окна, смотрела на парковку. Маленькая фигура в мантии — она не сняла мантию, хотя процессы закончились три часа назад. Иногда забывала снять. Иногда — не хотела. Мантия была её бронёй.
— Звонили? — спросила Морозова, не оборачиваясь.
— Все трое.
— Шенгелия?
— Первый.
— Дроздов?
— Второй.
— Кузнецова?
— Жена. Плакала.
Морозова повернулась. Лицо её было усталым — не сегодняшней усталостью, а накопленной, двадцатишестилетней, той усталостью, которая не проходит после сна, потому что сон — это не отдых для судьи, а просто пауза между чужими судьбами.
— Лена, — сказала она. — Будет тяжело.
— Знаю.
— Нам будут звонить каждый день.
— Знаю.
— Нам будут звонить не только они. Нам будут звонить их начальники. И начальники их начальников. И депутаты. И помощники депутатов. И журналисты. И мамы, папы, жёны, мужья, дедушки и бабушки. И кто-нибудь ещё, о ком мы пока не подозреваем.
— Знаю, Татьяна Витальевна.
— И мы будем каждому говорить одно и то же: «Все вопросы — через канцелярию, в установленном порядке».
— Именно так.
Морозова кивнула. Маленький кивок, почти незаметный — но в нём было столько, сколько не вместилось бы в часовую речь.
— Идите домой, Лена. Завтра будет длинный день.

Глава 5. Нервы
Через неделю нервы судебного состава напоминали гитарные струны — натянутые до предела, звенящие от каждого прикосновения.
Звонки не прекращались. Они шли — утром, днём, вечером, в обед, во время процессов, до процессов, после процессов. Телефон звонил так часто, что Елена начала вздрагивать от любого резкого звука — от хлопка двери, от скрипа стула, от Ириного смеха в коридоре.
Шенгелия звонил ежедневно. Голос его менялся — от бархатного к стальному, от стального к ледяному, от ледяного к раскалённому. Он говорил об убытках. О репутации. О контрактах, которые горят. О сотрудниках, которых придётся уволить. Он не угрожал — нет, он был слишком умён для угроз. Он давил. Мягко, настойчиво, как вода давит на плотину — без крика, без удара, но непрерывно.
— Елена Викторовна, — говорил он в среду, и акцент его становился гуще, как мёд, загустевший на морозе, — я просто хочу понять. Когда?
— Дата заседания скоро будет назначена.
— А когда будет получен отзыв?
— Когда ответчик его направит.
— А когда ответчик его направит?
— Это вопрос не ко мне, Вахтанг Зурабович. Это вопрос к ответчику.
— А можно ли... ускорить?
— Нет.
— Совсем нельзя?
— Совсем.
Пауза. Тяжёлый вздох в трубке.
— Вы жестокая женщина, Елена Викторовна.
— Я справедливая, Вахтанг Зурабович. Это часто путают.
Полковник Дроздов звонил через день. Его звонки были короткими, сухими, как армейские рапорты. Он задавал вопросы, получал ответы, благодарил и вешал трубку. Но с каждые звонкие вопросы становились всё настойчивее, а благодарности — всё формальнее.
«— У нас есть информация», — сказал он в пятницу, — что сторона истца пытается оказать давление на суд.
— У суда нет такой информации, — ответила Елена.
— Теперь есть. Я вам её сообщил.
— Полковник, если у вас есть заявление — подайте его в установленном порядке.
— Елена Викторовна, порядок — это хорошо. Но иногда порядок — это слишком медленно.
— Порядок — это единственное, что стоит между нами и хаосом, полковник. Всего доброго.
А ещё были другие. Те, о ком Морозова предупреждала.
Помощник депутата городской думы — позвонил во вторник. Интересовался «ходом дела» с интонацией человека, которому не отказывают. Елена отказала. Он перезвонил. Елена отказала снова. Он позвонил Морозовой напрямую. Морозова сказала: «Все вопросы — через канцелярию» — и повесила трубку. Депутат обиделся. Прислал письменный запрос. Морозова ответила письменно: «Дело находится в производстве. Информация о ходе рассмотрения предоставляется сторонам в порядке, установленном ГПК РФ». Четыре строчки. Сухие, как песок.
Журналист местной газеты «Вечерний вестник» — появился лично. Молодой, бойкий, с диктофоном и блокнотом. Дошёл до второго этажа, попытался войти в кабинет Елены, был перехвачен приставом Громовым (Лёша дежурил в тот день) и выведен обратно в вестибюль — мягко, но непреклонно.
— Свобода слова! — кричал журналист, пока Громов провожал его к выходу.
— Свобода слова — в редакции, — отвечал Громов. — А здесь — суд. Тут свобода закона.
Журналист написал статью. Статья называлась «Золотая тайна районного суда». Фактов в ней было мало, домыслов — много, а грамматических ошибок — достаточно, чтобы Морозова, прочитав, сказала: «Если он так же расследует, как пишет, — нам нечего бояться».
Но бояться было чего.
Потому что на второй неделе позвонил человек, который не представился.
Телефон зазвонил в семь утра — Елена, как и Надя, приходила рано. Она сняла трубку.
— Судебный состав судьи Морозовой.
Молчание. Потом — голос. Тихий. Без эмоций. Как автоответчик.
— Передайте судье: в этом деле лучше не копать глубоко. Золото — тяжёлый металл. Можно утонуть.
Гудки.
Елена держала трубку ещё пять секунд. Пластик был тёплым и влажным от ладони. Она положила трубку на рычаг — медленно, бесшумно, как кладут хрупкую вещь.
Потом встала. Пошла к Морозовой.
Морозова слушала, не перебивая. Чай стыл в чашке со сколом. За окном шёл снег — первый в этом году, робкий, неуверенный, тающий, не долетая до земли.
— Записала номер? — спросила Морозова.
— Номер не определился.
— Ожидаемо.
— Татьяна Витальевна... Что будем делать?
Морозова взяла чашку. Отпила чай — остывший, наверняка невкусный. Поставила обратно. Посмотрела в окно, на снег, на серое небо, на мокрые крыши.
«— То же, что и всегда», — сказала она. — Работать. По закону. В установленном порядке.
Она повернулась к Елене. И в глазах её — маленьких, карих, спрятанных за морщинками, — было что-то такое, от чего Елена, женщина-Овен, женщина-воин, женщина, не плакавшая с восемнадцати лет, — почувствовала, как горло сжало горячим обручем.
«— Мы — суд, Лена», — сказала Морозова. — Не они. Мы.

Глава 6. Выдохнуть
В пятницу вечером, когда дело номер 2-4187/2015 наконец было убрано в сейф, а телефон замолчал — впервые за неделю, как больной, провалившийся в забытьё, — Вера написала в общий чат:
«Девочки. Завтра. СПА. Без вариантов. Я забронировала. Кто не придёт — тому я лично организую судебное заседание на дому. С приставами».
Ответы посыпались, как горох из порванного пакета.
Ира: «Я! Мне нужно! Мои террористы вчера залили соседей снизу!»
Оля: «А можно с Барсиком? Шучу. Приду».
Надя: «Какой СПА? Адрес? Время? Дресс-код? Что брать?»
Катя: «Приду. Молча. Мне нужно помолчать в тепле».
Елена не отвечала двадцать минут. Потом:
«Приду. Но если там играет попса — я ухожу».
Вера: «Играет Шопен. Я проверила».
Елена: «Шопен — принимается».
СПА-салон «Тихая гавань» располагался на окраине города, в переделанном купеческом особняке с белыми колоннами и лепниной, которая в темноте выглядела зловеще, а при свете — трогательно, как пожилая актриса в молодёжном платье.

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть седьмая. Ира и семнадцать лет ожидания
Глава 1. Утро с орхидеями
Суббота. Шесть тридцать утра. Будильник не звонил — Ира Ильина просыпалась без будильника. Всегда. В любой день недели, в любое время года, в любом состоянии. Организм, натренированный годами дисциплины, щёлкал внутренним тумблером ровно в шесть тридцать, и глаза открывались — сразу, без промежуточной стадии между сном и бодрствованием, без потягиваний, зеваний и ленивых переворотов на другой бок.
Открыла глаза. Потолок. Белый, ровный, с маленькой трещинкой в углу, похожей на ветку дерева. Ира знала эту трещинку наизусть — каждый изгиб, каждый миллиметр. Она разглядывала её каждое утро ровно тридцать секунд — не потому что не могла встать, а потому что эти тридцать секунд были единственным временем в сутках, когда она не делала ничего. Вообще ничего. Просто лежала. Просто дышала. Просто существовала.
Тридцать секунд тишины. Потом — подъём.
Ноги коснулись пола. Паркет был холодным — ноябрь, отопление в доме работало неровно, батарея в спальне грела через раз, как студент, появляющийся на лекциях. Ира не поморщилась. Она вообще редко морщилась. Её лицо — высокие скулы, прямой нос, чуть впалые щёки — было создано для спокойствия, как скрипка создана для музыки. Эмоции на нём появлялись редко и ненадолго, как облака на июльском небе: набежали — и растаяли, не оставив следа.
Она встала. Потянулась — одним точным движением, от кончиков пальцев на руках до кончиков пальцев на ногах. Позвоночник хрустнул — тихо, привычно. Ира была высокой — сто семьдесят два, — стройной, с длинными руками и ногами, с осанкой, которую не нужно было контролировать, потому что она была естественной, как дыхание. Если бы кто-нибудь спросил прохожего на улице, кем работает эта женщина, ответ был бы однозначным: фитнес-тренер. Или инструктор по йоге. Или тренер по спортивной гимнастике. Никому не пришло бы в голову сказать: секретарь судебного заседания районного суда.
Она прошла через комнату — босиком, бесшумно — и остановилась у подоконника.
Подоконник был широким, старым, деревянным, выкрашенным белой краской, которая местами облупилась, обнажив предыдущий слой — голубой. На подоконнике стояли орхидеи.
Семь горшков. Семь растений. Семь разных сортов.
Первая — фаленопсис, белоснежный, с двумя длинными цветоносами, на каждом — по восемь цветков. Лепестки были такими тонкими, что просвечивали на свету, как рисовая бумага. Ира протянула руку и коснулась одного — кончиком указательного пальца, едва-едва, как касаются спящего ребёнка.
Вторая — дендробиум, фиолетовый, с жёлтой серединкой, капризный, требующий особого полива и света. Ира возилась с ним третий месяц — он не хотел цвести, упрямился, как подросток, и она разговаривала с ним по утрам, тихо, серьёзно, как разговаривают с кем-то, кого нельзя заставить, но можно уговорить.
Третья, четвёртая, пятая — каттлея, ванда, онцидиум — стояли ровным рядом, и каждая требовала своего: своей температуры, своей влажности, своего количества света. Ира знала потребности каждой орхидеи так, как мать знает потребности каждого ребёнка. Не по книжкам — по опыту. По наитию. По тому необъяснимому чутью, которое появляется, когда любишь.
Шестая и седьмая — фиалки. Узамбарские, с бархатными листьями, одна — лиловая, другая — розовая с белой каймой. Фиалки стояли чуть в стороне от орхидей — скромно, как младшие сёстры, которые знают своё место, но от этого не менее любимы.
Ира взяла пульверизатор — маленький, зелёный, с тугим рычажком — и начала опрыскивать. Мелкая водяная пыль повисла в воздухе, поймала луч утреннего света, пробившийся сквозь штору, и на секунду в комнате возникла радуга — крохотная, невесомая, существующая только для Иры.
Она улыбнулась.
Это была единственная эмоция, которую она позволяла себе до завтрака.

Глава 2. Портрет без рамы
Ире Ильиной было сорок пять.
Сорок пять. Цифра, которую женщины произносят по-разному: одни — с ужасом, другие — с гордостью, третьи — с безразличием. Ира произносила её никак, потому что Ира не произносила свой возраст. Не скрывала — просто не видела повода.
Она выглядела на тридцать два. Может, на тридцать три — в конце тяжёлой рабочей недели, когда тени под глазами становились чуть глубже. Русые волосы — светлые, с медовым отливом — были коротко стрижены: пикси, с удлинённой чёлкой, уложенной набок. Стрижка была идеальной. Всегда. В дождь, в ветер, после сна, после тренировки, после двенадцатичасового рабочего дня. Казалось, волосы Иры подчинялись ей так же беспрекословно, как подчинялось всё остальное — тело, расписание, эмоции.
Одевалась она просто. Спортивный стиль — но не тот спортивный стиль, который подразумевает растянутые треники и кроссовки с облезшей подошвой. Нет. Ирин спортивный стиль был выверенным, продуманным, каждая вещь — на своём месте. Узкие брюки. Лонгслив. Кеды — белые, чистые, как будто купленные сегодня. На работу она носила строгие блузки и юбки — дресс-код есть дресс-код, — но по вечерам и выходным переодевалась мгновенно, как супергерой, снимающий маску.
И ресницы.
О, ресницы.
Ресницы Иры Ильиной заслуживали отдельной главы — как Верины очки. Длинные, густые, с естественным изгибом, они обрамляли серо-зелёные глаза, как рама обрамляет картину. Ира не наращивала их — и это казалось невероятным. Она не пользовалась накладными, не делала ламинирование, не прибегала к хитростям. Она просто — выиграла генетическую лотерею.
Каждое утро она проводила перед зеркалом ровно двенадцать минут. Ни минутой больше. Из этих двенадцати минут восемь уходили на глаза. Тушь — два слоя, первый — для объёма, второй — для длины. Подводка — тонкая линия вдоль верхнего века, без стрелок, без излишеств. Тени — матовые, нейтральные, едва заметные. Результат — глаза, от которых люди забывали, что хотели сказать.
В суде это было особенно заметно. Адвокаты, начинавшие горячую речь, вдруг замирали на полуслове, встретив Ирин взгляд — спокойный, прозрачный, внимательный. Истцы, пришедшие скандалить, снижали тон. Ответчики, намеревавшиеся врать, начинали нервничать.
Не потому, что Ира делала что-то особенное. Она просто смотрела. Но смотрела так, что человек чувствовал: его видят. По-настоящему видят. Со всеми потрохами.
«— Ирих, ты, когда так смотришь, у меня ощущение, что я на полиграфе», — сказала однажды Вера.
— Все мы на полиграфе, — ответила Ира невозмутимо. — Просто не все об этом знают.

Глава 3. То, что было
Ира не любила рассказывать о прошлом. Не потому что стыдилась — стыдиться было нечего. Не потому что больно — хотя больно было, ещё как. А потому что прошлое было сложным, запутанным, как дело о разделе имущества Кривошеевых, — только без рыбок и без смешного.
Замуж она вышла в двадцать. Рано — по нынешним меркам. Нормально — по меркам маленького города, где к двадцати пяти незамужнюю женщину начинали жалеть, а к тридцати — списывать.
Мужа звали Игорь. Высокий, весёлый, с вечной сигаретой в зубах и привычкой обещать больше, чем мог выполнить. Он работал на стройке — прорабом, потом начальником участка, потом снова прорабом, потом — нигде. Ира не жаловалась. Она вообще не жаловалась — это было не в её природе, как не в природе камня жаловаться на дождь.
Родилась старшая дочь — Алина. Потом — младший сын, Кирилл. Ира работала, растила детей, вела дом, поливала орхидеи — первая появилась именно тогда, белый фаленопсис, подаренный коллегой на восьмое марта. Игорь пил. Сначала — по пятницам. Потом — по четвергам и пятницам. Потом — по средам, четвергам и пятницам. Потом — по вдохновению, а вдохновение приходило всё чаще.
Ира не плакала. Не кричала. Не закатывала истерик. Она просто однажды — в обычный вторник, между стиркой и приготовлением ужина — села за кухонный стол, выпрямила спину и сказала:
— Игорь, я подаю на развод.
Он не поверил. Потом поверил. Потом не поверил снова. Потом подписал документы.
Развод был тихим, как всё, что делала Ира. Без скандалов, без раздела имущества (делить было нечего), без адвокатов, без публичных выяснений. Просто — было, и перестало быть.
Игорь уехал. Звонил детям — сначала каждую неделю, потом раз в месяц, потом — по праздникам. Потом звонки прекратились.
Через три года Ире позвонила его сестра.
«— Игорь умер», — сказала она. — Сердце.
Ира стояла на кухне, держа трубку, и смотрела на орхидею — ту самую, первую, белый фаленопсис. Орхидея цвела. Двенадцать цветков. Ира сосчитала их — медленно, один за другим, — пока голос в трубке говорил что-то о похоронах, о дате, о венках.
«— Я приду», — сказала Ира. И пришла. С детьми. С цветами. Без слёз.
Не потому что не чувствовала. А потому что чувства Иры жили внутри — глубоко, как корни орхидей, которые прячутся в коре и не видны глазу, но держат растение крепче, чем любая опора.

Глава 4. Семнадцать лет
Его звали Андрей.
Андрей Вячеславович Громов. Нет, не тот Громов — не пристав Лёша. Однофамилец. Город был небольшим, и Громовых в нём было, как Ивановых в Москве, — на каждом углу.
Андрей появился в жизни Иры, когда ей было двадцать три, а ему — двадцать семь. Она была замужем. Он — свободен. Они познакомились на дне рождения общего знакомого — шумная вечеринка в кафе, музыка, смех, кто-то разбил бокал, кто-то пролил вино на скатерть. Обычный вечер. Необычная встреча.
Он увидел её через стол. Она сидела между двумя болтающими подругами, молча, с прямой спиной, с бокалом, к которому почти не притрагивалась. Ресницы отбрасывали тень на скулы. Она слушала. Она всегда слушала.
Андрей подошёл. Сказал что-то. Она ответила. Что именно — ни он, ни она потом не могли вспомнить. Это было неважно. Важно было то, что внутри его груди что-то сдвинулось — как стрелка компаса, нашедшая север.
Он влюбился. Мгновенно, полностью, бесповоротно.
Ира — нет.
Ира была замужем, у неё был ребёнок — Алина, годовалая, — и она не собиралась влюбляться ни в кого. Тем более — в кареглазого парня с мягкой улыбкой и привычкой смотреть так, словно пытается прочитать то, что написано на обратной стороне её лица.
— Ира, — сказал он в тот вечер, провожая её до такси, — можно я буду вам звонить?
— Зачем? — спросила она.
— Просто так.
— «Просто так» — это не причина.
— Тогда потому что хочу слышать ваш голос.
— Это причина. Но не повод. У меня муж. Спокойной ночи.
Она села в такси. Дверца хлопнула. Машина уехала. Андрей стоял на тротуаре — ноябрьский ветер трепал полы его куртки, — и смотрел вслед. Долго. Пока красные огоньки не растворились в темноте.
Он не позвонил.
Но он ждал.
Семнадцать лет.
Семнадцать лет Андрей Громов жил своей жизнью — работал, строил карьеру, менял квартиры, путешествовал, — но внутри него, в том месте, где стрелка компаса однажды нашла север, ничего не менялось. Ира. Прямая спина. Ресницы. Голос: «Это причина. Но не повод».
Он следил за её жизнью — издалека, не навязчиво, через общих знакомых. Узнал, что родился второй ребёнок — сын. Узнал, что Игорь пьёт. Узнал, что она работает в суде. Узнал, что развелась.
В тот день, когда он узнал о разводе, он сидел в своём кабинете — к тому времени он стал руководителем отдела в строительной компании, — и смотрел в окно. За окном шёл дождь. Обычный. Серый. А внутри него что-то расцвело — как орхидея, семнадцать лет стоявшая без цветка, вдруг выбросила стрелу.
Он набрал номер. Тот же номер — он помнил его наизусть, все эти годы.
— Алло? — голос Иры. Тот же. Спокойный. Ровный. Как гладь озера в безветренный день.
— Ира, это Андрей. Андрей Громов. Мы познакомились… давно. На дне рождения.
Пауза. Длинная. Ира молчала — и в этом молчании было всё: и «я помню», и «зачем?», и «прошло семнадцать лет», и — может быть, может быть — «наконец-то».
«— Я помню», — сказала она наконец.
— Можно я буду вам звонить?
— Зачем?
— Потому что хочу слышать ваш голос.
«— Это причина», — сказала Ира. Пауза. — И, может быть, повод.
Он выдохнул. Впервые за семнадцать лет — выдохнул по-настоящему.

Глава 5. Третий голос
Но жизнь — не орхидея. Жизнь не зацветает просто потому, что ты этого хочешь. Жизнь зацветает, когда ей вздумается, и не всегда теми цветами, которые ты ожидал.
У Андрея была женщина. Молодая — двадцать шесть. Красивая — той яркой, вызывающей красотой, которая привлекает внимание и отталкивает симпатию. Её звали Кристина. Она работала менеджером в салоне красоты, носила наращённые ногти длиной в полтора сантиметра и произносила слово «вообще» с ударением на последний слог — «вообщЕ», — от чего у Иры, когда она об этом узнала, дёрнулся левый глаз.
Кристина не любила Андрея. Кристина любила его квартиру, его машину, его зарплату и возможность не работать по выходным, потому что Андрей водил её в рестораны. Андрей знал это. Знал с первого дня. Но Андрей семнадцать лет ждал женщину, которая была замужем за другим, и одиночество — штука тяжёлая, как золотой слиток: красивое снаружи, давит изнутри.
Когда Ира сказала «может быть, повод», Андрей решил: всё. Хватит. Конец. Финал. Он поговорит с Кристиной, объяснит, расстанется — цивилизованно, по-взрослому, без драм.
Он не учёл одного: Кристина не хотела расставаться. Не потому что любила. А потому что не хотела терять квартиру, машину, рестораны и возможность не работать по выходным.
— Андрюш, — сказала она, сидя на его кухне и болтая ногой в розовом тапке, — ну куда ты пойдёшь? К кому? К этой своей… как её… Ире? Которой за сорок лет?
— Да, — подтвердил Андрей. — И что?
— Ну… она же старая. А мне двадцать шесть. Ты чувствуешь разницу?
— Чувствую. В её пользу.
Кристина обиделась. Потом разозлилась. Потом — придумала.
Звонок раздался в воскресенье вечером. Ира была дома. Кирилл играл в приставку, на кухне остывал чай, фиолетовый дендробиум на подоконнике наконец-то — наконец-то! — выпустил первый бутон, и Ира сидела перед ним, наблюдая, как крошечный зелёный кулачок разворачивается, обнажая фиолетовые лепестки, и думала о том, что терпение — единственная стратегия, которая работает всегда.
Телефон зазвонил.
Незнакомый номер.
— Алло?
— Это Ира? — голос был женским, молодым, с капризной интонацией, с «вообщЕ» наготове.
— Да. С кем я говорю?
— Меня зовут Кристина. Я девушка Андрея.
Ира не изменилась в лице. Не вздрогнула. Не моргнула. Если бы рядом стоял кто-то и наблюдал за ней, он бы не заметил ничего — ни расширившихся зрачков, ни сжатых губ, ни побелевших костяшек пальцев, сжимающих телефон.
Но всё это было. Просто — внутри.
— Слушаю, — сказала Ира.
— Я знаю, что Андрей вам звонит. Знаю, что он… ну, типа, влюблён. Давно. Он мне рассказывал. Про вас, про ресницы какие-то, я не поняла, вообщЕ…
— Кристина, — перебила Ира, и голос её был таким ровным, что по нему можно было калибровать строительный уровень, — к чему вы ведёте?
— Я предлагаю компромисс.
— Какой?
— Ну… жить втроём.
Тишина.
Ира посмотрела на дендробиум. Бутон замер — или ей показалось, что замер. Даже цветок, казалось, не верил в то, что только что услышал.
— Повторите, — сказала Ира. Не потому что не расслышала. А потому что хотела дать собеседнице шанс осознать абсурд произнесённого.
— Ну, втроём, — повторила Кристина, и в голосе её не было ни тени смущения, как не бывает тени у предмета, стоящего прямо под лампой. — Он же вас любит. И ко мне привык. Зачем кому-то страдать? Можно же по-современному. Я читала, сейчас так многие живут. ВообщЕ, это даже модно.
— Кристина, — Ира заговорила, и каждое слово было отдельным, законченным, отточенным, как камень, выложенный в ровную дорожку. — Я — не модная. Я — секретарь судебного заседания. Мне сорок пять лет. У меня двое детей, внучка и одиннадцать орхидей. В моей жизни нет места для «втроём». В моей жизни вообще мало места — между протоколами, поливом и воспитанием подростка. То, что осталось, я не намерена делить. Ни с кем. Всего доброго.
Она нажала отбой. Положила телефон на стол. Экраном вниз.
Посидела минуту. Посмотрела на дендробиум. Бутон продолжал раскрываться. Медленно. Терпеливо. Невозмутимо.
Ира улыбнулась. Второй раз за день.
Потом встала, прошла на кухню, налила свежий чай, села за стол и набрала номер Андрея.
— Андрей, — сказала она, и голос её был спокоен, как всегда, но в этом спокойствии появился новый оттенок — холодный, минеральный, как вода из горного источника. — Мне только что звонила Кристина.
Пауза. Тяжёлая. Ира слышала в трубке его дыхание — частое, неровное, как у человека, получившего удар под дых.
— Что она сказала? — голос Андрея был хриплым.
— Предложила жить втроём.
Пауза номер два. Длиннее первой.
— Ира, я…
— Андрей. Я не буду ничего требовать. Не буду ставить ультиматумов. Не буду кричать и плакать — это не мой стиль, ты знаешь. Я просто скажу одну вещь. Один раз. И больше к этому не вернусь.
— Говори.
— Семнадцать лет — это очень долго. Это больше, чем брак, больше, чем привычка, больше, чем любовь, — это уже что-то другое, чему я не знаю названия. Но какое бы название это ни имело — оно не делится на три. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Разберись. И позвони мне, когда разберёшься.
Она повесила трубку. Допила чай. Вымыла чашку. Поставила на сушилку.
Из комнаты Кирилла доносились звуки компьютерной игры — взрывы, выстрелы, крики виртуальных персонажей. Обычный воскресный вечер. Обычная жизнь.
Ира подошла к подоконнику. Дендробиум раскрыл первый цветок — фиолетовый, с жёлтой серединкой, яркий, как восклицательный знак после длинного предложения.
— Молодец, — сказала она цветку. — Я знала, что ты справишься.
Она говорила цветку. Но, может быть, не только ему.

Глава 6. Алина, Кирилл и маленькая Сонечка
В жизни Иры было три якоря — три точки, которые держали её на плаву, когда вода поднималась.
Первый якорь — Алина. Старшая дочь, двадцать один год, замужем за тихим парнем по имени Стёпа — программистом, который разговаривал с компьютером чаще, чем с людьми, но Алину любил так, как программисты любят чистый код: безоговорочно и навсегда.
Три недели назад Алина родила. Девочку. Сонечку. Три двести, сорок девять сантиметров, глаза — пока неопределённого цвета, нос — Алинин, подбородок — Стёпин, характер — судя по силе крика — Ирин.
Ира стала бабушкой.
Это слово — «бабушка» — она произнесла вслух впервые в родильном отделении, когда ей вынесли свёрток — тёплый, невесомый, пахнущий молоком и чем-то неуловимо новым, как пахнет только что напечатанная книга.

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть восьмая. Баня, права и золотой финал
Глава 1. Секрет
У Веры Кольцовой было много талантов. Она умела арестовывать КАМАЗы. Умела воспитывать подростка. Умела поправлять очки средним пальцем так, что это выглядело почти прилично. Умела вести протокол судебного заседания со скоростью пулемёта. Умела варить борщ из того, что нашлось в холодильнике (обычно находились кетчуп, полморковки и надежда). Умела разговаривать с кошкой Депозит так, что кошка отвечала — не словами, конечно, но выразительным мяуканьем, которое Вера переводила с кошачьего на русский с точностью синхронного переводчика.
Но одного Вера не умела.
Водить машину.
Тридцать два года. Взрослая женщина. Мать. Бывший судебный пристав, наводивший ужас на должников всего района. Секретарь судебного заседания. Владелица очков с двенадцатью опциями. И — без водительских прав.
Это была её тайна. Её стыд. Её ахиллесова пята, спрятанная в ботинке на каблуке.
Нет, все знали, что Вера не водит. Это не было секретом. Секретом было другое — то, что она уже пять месяцев ходила в автошколу.
Пять месяцев. Тайком. По вечерам. Три раза в неделю. Теория — понедельник. Практика — среда и пятница. Никита думал, что мама задерживается на работе. Подруги думали, что мама ходит в спортзал. Депозит не думала ничего — она была кошкой.
Инструктора звали Михаил Петрович. Ему было шестьдесят два года. Он курил «Беломор», носил кепку с надписью «Boss» и обладал нервной системой, закалённой тридцатью годами преподавания вождения женщинам города. Михаил Петрович видел всё. Его не могла удивить ни одна ученица — ни та, что путала газ с тормозом, ни та, что заезжала на бордюр и спрашивала «а что это было?», ни та, что рыдала на параллельной парковке.
Вера не рыдала. Вера ругалась.
— Михаил Петрович, — говорила она, вцепившись в руль побелевшими пальцами, — я не понимаю. Я арестовывала КАМАЗы. Я стояла перед мужиком в два раза больше меня и говорила ему, что заберу его грузовик. И он отдавал. А тут — какая-то «змейка» из конусов, и я не могу?!
— Вера Сергеевна, — отвечал Михаил Петрович, закуривая третью сигарету за занятие (обычно он курил одну, но Вера была особым случаем), — КАМАЗ стоял на месте. А вы — двигаетесь. В этом принципиальная разница.
Первый месяц был адом. Педали не слушались. Руль казался живым — он вырывался из рук, как мустанг. Зеркала заднего вида показывали какой-то параллельный мир, не имевший отношения к реальности. Поворотники включались в произвольном направлении. Ручник — о, ручник! — стал личным врагом Веры: она забывала его снимать с такой регулярностью, что Михаил Петрович начал нервно хвататься за рычаг каждый раз, когда она садилась в машину.
Второй месяц — чистилище. Вера научилась трогаться без рывков. Научилась тормозить без визга покрышек. Научилась поворачивать, не выезжая на встречную полосу. Михаил Петрович снизил потребление сигарет до двух за занятие.
Третий месяц — просветление. Что-то щёлкнуло. Как будто в голове переключился тумблер, и руки, ноги и глаза наконец-то договорились между собой. Вера ехала — ровно, спокойно, уверенно. Перестраивалась. Парковалась. Разворачивалась. Михаил Петрович выкурил одну сигарету и ту — от удовольствия, а не от стресса.
Четвёртый месяц — подготовка к экзамену. Теория — зубрёжка, карточки, тесты, бессонные ночи над ноутбуком, пока Никита спал, а Депозит лежала на клавиатуре и вносила в тестовые ответы случайные буквы. Практика — маршруты, маршруты, маршруты. Город. был небольшим, но коварным: узкие улочки в центре, нерегулируемые перекрёстки у рынка, лежачие полицейские возле школы, которые были такими высокими, что на них спотыкались даже пешеходы.
Пятый месяц. Экзамен.
Теория — сдала с первого раза. Двадцать вопросов, ноль ошибок. Вера вышла из компьютерного класса с таким лицом, с каким выходят из зала суда после оправдательного приговора.
Площадка — сдала со второго. Первая попытка провалилась на «эстакаде» — машина откатилась назад на тридцать сантиметров. На тридцать сантиметров! Тридцать жалких сантиметров между Верой и мечтой. Она сидела в машине, сжимая руль, и чувствовала, как очки запотевают от злости. Через неделю — пересдача. Эстакада — идеально. Змейка — идеально. Параллельная парковка — идеально. Гараж — идеально.
Город — сдала с первого.
Инспектор ГИБДД — молодой, строгий, с планшетом — сидел рядом и молчал. Вера ехала по маршруту — спокойно, без дёрганий, без ошибок. Руки на руле — десять и два. Взгляд — вперёд, в зеркала, снова вперёд. Поворотник — за пятьдесят метров. Перестроение — плавное. Парковка — ювелирная.
— Сдали, — сказал инспектор, не поднимая глаз от планшета.
Вера выключила двигатель. Положила руки на колени. Посмотрела в лобовое стекло.
И заплакала.
Не от горя. Не от облегчения. А от того странного чувства, которое бывает, когда то, о чём ты мечтала тайно, стыдясь собственной мечты, — вдруг становится реальностью. И реальность оказывается не страшной.
Михаил Петрович стоял на крыльце ГИБДД, курил «Беломор» и смотрел, как Вера вытирает слёзы рукавом кителя.
— Михаил Петрович, — сказала она, выйдя из машины, — спасибо вам. Правда. От всего сердца.
— Вера Сергеевна, — он затянулся, выпустил дым и посмотрел на неё из-под кепки с надписью «Boss», — за тридцать лет вы — первая ученица, которая заставила меня бросить курить.
— Но вы же курите.
— Я закурил снова. После того как вы сдали. От радости.
Вера рассмеялась. Громко, запрокинув голову, так что хвост качнулся, а очки съехали на кончик носа.
Она достала телефон. Открыла общий чат. Написала:
«Девочки. Суббота. Баня. У меня новость. Нет, я не беременна. Нет, меня не уволили. Нет, Депозит жива. Просто приходите. Всё расскажу».

Глава 2. Баня «Берёзка»
Баня «Берёзка» располагалась на улице Речной, между автомойкой «Чистюля» и магазином «Всё для рыбалки», — соседство, которое придавало этому месту неповторимый шарм. Снаружи — бревенчатый сруб, покрашенный морилкой, с резными наличниками и вывеской, на которой берёзка была изображена так кудряво, что напоминала пуделя. Внутри — три комнаты: парная, моечная и комната отдыха с длинным деревянным столом, лавками, телевизором на стене и холодильником, в котором предыдущие посетители забыли бутылку кефира.
Вера пришла первой — в половине пятого. Притащила два пакета: в одном — еда (сыр, виноград, хлеб, нарезка, огурцы, помидоры и банка оливок, которую она купила по акции и не знала, зачем), в другом — напитки (два литра морса, бутылка шампанского и зачем-то — пакет молока, который она перепутала с кефиром).
Она разложила всё на столе. Отошла. Посмотрела. Переложила сыр. Передвинула виноград. Убрала молоко в холодильник (к чужому кефиру). Достала обратно. Поставила рядом с шампанским. Убрала снова. Достала оливки. Открыла. Попробовала одну. Поморщилась. Съела ещё две.
Нервничала.
Она нервничала, как ребёнок перед утренником, — и понимала это, и злилась на себя за это, и ничего не могла поделать. Потому что новость, которую она собиралась рассказать, была не просто новостью. Это было доказательство. Доказательство того, что Вера Кольцова, мать-одиночка, бывший пристав, женщина, которая пятнадцать лет тянула всё на себе, — может. Может всё. Даже то, чего боялась.
Особенно то, чего боялась.
Дверь хлопнула. Вошла Надя — в спортивном костюме, с термосом (разумеется), с сумкой, из которой торчало полотенце.
— Я принесла кофе, — объявила она с порога.
— Надя, мы в бане.
— И что? В бане тоже пьют кофе. После парной — самое то. Восемьдесят пять градусов, колумбийская арабика, средняя обжарка.
— Это температура кофе или парной?
— Кофе. Парная, надеюсь, горячее.
За Надей — через три минуты — появилась Ира. Бесшумно, как всегда. Просто — вот её не было, и вот она есть. Стоит у двери, с прямой спиной, в чёрной водолазке и джинсах, с сумкой через плечо, от которой пахнет лавандой.
«— Всем привет», — сказала она. Голос — ровный, как поверхность озера. Ресницы — даже без макияжа — невозможные.
— Ира, ты и в баню с ресницами? — Вера уставилась на неё с деланым возмущением. — Это нечестно. У нормальных людей ресницы отклеиваются в парной.
— У меня нечему отклеиваться.
— Вот это и нечестно!
Оля прибежала, запыхавшись, в куртке, застёгнутой не на ту пуговицу, и с пакетом, в котором оказались: полотенце, шампунь, крем для лица, крем для тела, крем для рук, крем для ног, маска для волос, маска для лица, скраб, лосьон и — на дне, под всеми кремами, — плюшевая игрушка.
— Оля, — сказала Вера, вытаскивая из пакета плюшевого кота, — зачем?
— Это Барсик. Дорожный. Я без него не могу.
— В баню. С плюшевым котом.
— Он не намокнет! Он синтетический!
Елена пришла последней. Ровно в шесть. Ни минутой раньше. Каблуки — и в баню на каблуках, хотя их, разумеется, немедленно сменили тапочки. Волосы — уложены, хотя через полчаса укладке предстояло погибнуть в парной. Бусы — яшма, как всегда.
— Лена, бусы в парную нельзя, — предупредила Надя.
— Знаю. Сниму у двери. Как оружие при входе в мирную зону.
Вечер обещал быть незабываемым.

Глава 3. Парная
Парная была жаркой. По-настоящему жаркой — не той вежливой теплотой, которую изображают городские сауны, а настоящим, честным, деревенским жаром, от которого кожа краснеет за минуту, дыхание становится коротким, а мысли — простыми и ясными, как небо после грозы.
Пар стоял густой, молочный, пахнущий берёзовым веником и эвкалиптовым маслом — его плеснули на камни по совету Нади, которая знала о банях столько же, сколько о кофе, то есть всё.
Вера сидела на верхней полке, завернувшись в простыню, и чувствовала, как жар проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости — добирается до того места, где живёт усталость, накопленная за месяцы, и растворяет её, как горячая вода растворяет сахар.
Рядом — Надя. Сидела с прямой спиной — даже в парной. Глаза закрыты. Лицо — розовое, влажное, расслабленное. Впервые за долгое время она выглядела не как идеальная машина по производству порядка, а как обычная женщина, которой просто хорошо.
Ира — на нижней полке. Вытянулась, положив руки вдоль тела. Неподвижная. Безмятежная. Как скульптура.
Оля — тоже на нижней. Она заходила в парную и выходила каждые три минуты — жар был для неё слишком сильным, и она металась между парной и моечной, как челнок.
Елена — на средней полке. Без бус. Без каблуков. Без причёски — волосы, освобождённые из конструкции французского твиста, оказались длинными, ниже лопаток, и в мокром виде казались почти чёрными. Без всей своей брони Елена выглядела иначе — мягче, моложе, уязвимее. Но взгляд остался прежним. Взгляд Овна не размягчить никакой парной.
— Девочки, — сказала Вера. Пар клубился вокруг её лица, и очков не было — они остались в комнате отдыха, на столе, рядом с оливками. Без очков Вера щурилась, и от этого казалась не строгой, а наоборот — трогательной, как котёнок, который пытается разглядеть что-то вдалеке. — Я вас собрала не просто так.
«— Мы догадались», — сказала Катя из облака пара. Она сидела в углу — молчаливая тень, — и её тихий голос долетал оттуда, как из другого измерения.
— Дайте сказать!
— Говори.
Вера выпрямилась. Набрала воздух. Пар обжёг лёгкие — горячий, влажный, пахнущий берёзой.
— Я сдала на права.
Тишина. Секунда. Две.
— ЧТО?! — это был хор, и хор этот был оглушительным в замкнутом пространстве парной, — он отразился от стен, от потолка, от камней и вернулся обратно, усиленный многократно.
Ира села. Впервые за вечер её лицо выразило эмоцию — удивление. Настоящее, неподдельное удивление, от которого ресницы — мокрые, слипшиеся, но всё равно невозможные — взметнулись вверх.
— Ты?! — Надя открыла глаза. — Ты — на права?!
— Я на права.
— Когда?!
— Пять месяцев. Тайно. По вечерам.
— Пять месяцев?! — Оля влетела в парную — она как раз была на очередном перерыве — и застыла на пороге, впуская облако холодного воздуха. — Ты ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ от нас скрывала?!
— Боялась сглазить.
— Сглазить?! Вера, ты — человек, который арестовывал КАМАЗы! Ты боялась сглазить автошколу?!
«— КАМАЗы не двигались», — сказала Вера, и в голосе её была улыбка. — А машина — двигается. Это, как сказал мой инструктор, принципиальная разница.
Елена молчала. Она смотрела на Веру — без прищура, без анализа, просто смотрела, — и в её глазах, обычно острых, как скальпель, было что-то тёплое. Как камень на солнце. Как яшма на коже.
— Вера, — сказала она наконец. — Поздравляю. Серьёзно.
— Спасибо, Лен.
— А теперь — шампанское, — скомандовала Ира, и все — включая плюшевого Барсика, которого Оля зачем-то принесла к двери парной — двинулись в комнату отдыха.

Глава 4. Шампанское, оливки и золото
Шампанское хлопнуло. Пробка ударила в потолок, отскочила и упала точно в миску с оливками — плюх. Брызги оливкового рассола разлетелись по столу. Оля взвизгнула. Ира невозмутимо достала пробку из миски двумя пальцами и положила на салфетку.
— За Веру! — сказала Надя, поднимая стакан. Бокалов не было — были стаканы, гранёные, из буфета бани, и шампанское в них выглядело так же неуместно, как Довлатов в Майбахе. Но — работало.
— За Веру!
Чокнулись. Выпили. Вера запрокинула стакан, и пузырьки шампанского щекотали нёбо, и она смеялась — с полным ртом, неприлично, некрасиво, по-настоящему.
— Теперь рассказывай, — потребовала Ира. — Всё. С начала. Как решилась, как ходила, как сдавала.
— Как ругалась с инструктором, — добавила Катя.
— Я не ругалась! Я… выражала несогласие с методикой преподавания.
— Это одно и то же, Вера.
— Нет! Ругань — это когда матом. А я — цензурно. Почти.
Вера рассказывала. Про эстакаду. Про змейку. Про Михаила Петровича и его «Беломор». Про слёзы в машине после экзамена — «и если кто-нибудь скажет, что я плакала, я это отрицаю». Про то, как ехала домой в маршрутке, сжимая в кармане временное удостоверение, и улыбалась так широко, что бабушка на соседнем сиденье спросила: «Девушка, у вас всё хорошо?» — а Вера ответила: «У меня всё отлично, бабуль, я только что родилась заново».
Все смеялись. Даже Ира — не улыбнулась, а именно рассмеялась, и смех её оказался неожиданным: низким, грудным, тёплым, как виолончель.
Потом смех стих. Шампанское было допито. Надя разлила кофе из термоса — в те же гранёные стаканы, и кофе в них выглядел правильнее, чем шампанское, как будто стаканы наконец-то вспомнили своё предназначение.
— Девочки, — сказала Надя. — Раз уж мы в таком составе, раз уж вечер откровений — я тоже хочу рассказать. Про «золотое дело».
Тишина. Мгновенная. Как щелчок выключателя.
Все знали про «золотое дело». Все слышали звонки, видели усталые глаза Елены, читали статью в «Вечернем вестнике.», шептались в коридорах. Но никто — кроме Елены и Морозовой — не знал, чем оно закончилось.
— Закончилось? — переспросила Вера.
Елена кивнула.
— Вчера. Морозова вынесла решение.
Все повернулись к Елене. Та сидела, обхватив стакан обеими руками, и смотрела в кофе — чёрный, густой, без сахара.
«— Расскажи ты», — сказала Елена Наде. — У тебя лучше получится. Ты — со стороны. Без эмоций.
— Хорошо, — Надя поставила стакан. Выпрямила спину. Сложила руки на столе — привычка из зала суда: руки на столе, голос ровный, факты — по порядку.

Глава 5. Как кончилось золото
— Итак, — начала Надя, и голос её звучал так, как звучит голос хорошего рассказчика — размеренно, с паузами в нужных местах, с лёгким повышением интонации перед ключевыми фразами. — Дело рассматривалось четыре месяца. Три тома материалов. Двадцать семь ходатайств — я считала, Лена подтвердит.
— Двадцать восемь, — поправила Елена. — Одно было устным, его не зарегистрировали.
— Двадцать восемь, — кивнула Надя. — Экспертиза документов. Запросы в три ведомства. Допрос семи свидетелей. Перекрёстный допрос водителя Кузнецова — это отдельная история, я к ней вернусь.
— К водителю — обязательно, — вставила Вера.
— Обязательно. Но сначала — суть. Корпорация «АурумГрупп» требовала вернуть груз — ювелирные изделия на восемьдесят семь миллионов. Правоохранители утверждали, что документы на перевозку были оформлены с нарушениями и что есть основания подозревать контрабанду. Водитель Кузнецов сидел между двух огней и молчал — потому что боялся и тех, и других.
— А Шенгелия? — спросила Ира. — Директор «АурумГрупп»?
— Шенгелия, — Надя помолчала, подбирая слова, — Шенгелия оказался интереснее, чем все думали.
— В каком смысле? — Оля подалась вперёд, прижимая плюшевого Барсика к груди.
— В прямом. На третьем заседании он попросил слово. Встал. Поправил галстук — у него был галстук цвета… какого, Лен?
— Бордо, — сказала Елена. — Как бургундское вино.
— Бордо. Поправил галстук, посмотрел на судью и сказал — дословно, я запомнила, потому что это было… необычно. Он сказал: «Ваша честь. Я всю жизнь работаю с золотом. Я знаю, сколько оно весит. Я знаю, как оно пахнет. Я знаю, какой звук оно издаёт, когда падает на мрамор. Но я не знал, сколько весит справедливость. Теперь знаю. Она весит столько же, сколько четыре месяца ожидания».
Тишина в комнате отдыха бани «Берёзка» была такой же плотной, как пар в парной.
— А Морозова? — шёпотом спросила Оля.
— Морозова, — Надя позволила себе тень улыбки, — Морозова посмотрела на него и сказала: «Вахтанг Зурабович, справедливость весит ровно столько, сколько весят доказательства. Ни граммом больше».
— И?
— И доказательства были. «АурумГрупп» предоставила всё: лицензии, накладные, акты приёма-передачи, сертификаты соответствия, заключения пробирной палаты. Всё было в порядке. Документы на перевозку — тоже в порядке. Нарушение, которое нашли правоохранители, — формальное: в одной накладной была опечатка в номере. Один номер. Одна цифра.
— Одна цифра?! — Вера сняла воображаемые очки (настоящие лежали на столе) и потёрла переносицу. — Они задержали груз на восемьдесят семь миллионов из-за одной цифры?!
— Из-за одной цифры, — подтвердила Надя. — И из-за того, что… ну, скажем так, у определённых людей в определённых органах был определённый интерес к золоту. Не юридический, а — человеческий.
— Жадность, — сказала Елена. Одно слово. Без эмоций. Как диагноз.
— Экспертиза подтвердила: документы — подлинные, опечатка — техническая, груз — легальный, — продолжила Надя. — Морозова изучала заключение экспертов два дня. Два дня, девочки. Она сидела в кабинете и читала.
Хорошо, что все хорошо закончилось. Идем в парилку….

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть девятая. Катя стальные яйца
Глава 1. Тихая
В районном суде существовало негласное правило: чем тише человек говорит, тем внимательнее его нужно слушать.
Катя Жукова говорила тише всех.
Она сидела за своим столом в кабинете триста семь — четвёртый стол от окна, в углу, у стены, — и если бы не стопка дел, выросшая за последнюю неделю до высоты небольшой Вавилонской башни, её можно было бы не заметить вовсе. Катя не занимала пространство. Она в нём растворялась — как сахар в горячем чае, как тень в сумерках, как секретная информация в её голове.
Стрижка каре — чёрная, ровная, блестящая, как будто каждый волос знал своё место и не смел отклониться ни на миллиметр. Лицо — слегка бледное, волевое. Глаза — тёмно-карие, внимательные, — смотрели на мир с выражением, которое одновременно означало «я всё вижу», «я всё понимаю» и «нет, я вам не скажу».
Сегодня — очки. Тонкая оправа, прямоугольная, чёрная, почти незаметная на фоне волос. Завтра — линзы. Послезавтра — снова очки. Выбор зависел от множества факторов, которые Катя никогда никому не объясняла, потому что Катя вообще мало что объясняла.
Очки — в дождь. Потому что в дождь линзы раздражали глаза от влажности.
Линзы — на сложные процессы. Потому что в линзах взгляд казался острее, без рамки, без барьера, и адвокаты, ловившие этот взгляд, чувствовали себя так, словно их просвечивают рентгеном.
Очки — когда хотелось спрятаться. Линзы — когда хотелось атаковать.
Сегодня был дождь. И сегодня хотелось спрятаться.
Одежда — джинсы и водолазка. Чёрная водолазка, чёрные джинсы, чёрные ботинки на плоской подошве. Катя одевалась так каждый день — с минимальными вариациями: иногда водолазка была тёмно-серой, иногда — тёмно-синей. Но принцип оставался неизменным: ничего лишнего, ничего яркого, ничего, что привлекало бы внимание.
Результат был парадоксальным: именно эта невзрачность привлекала внимание. Среди пёстрых блузок Оли, строгих костюмов Елены, спортивных лонгсливов Иры и Вериных кителей Катя в своей чёрной водолазке выглядела как чёрная дыра — маленькая, незаметная, но обладающая такой гравитацией, что всё вокруг постепенно стягивалось к ней.
Худенькая. Это слово подходило ей идеально — не «стройная», не «изящная», а именно «худенькая», с уменьшительным суффиксом, который добавлял хрупкости. Она весила сорок девять килограммов. При росте сто шестьдесят три это делало её похожей на старшеклассницу — и охранник Петрович, как бы часто она ни проходила мимо, каждый раз спрашивал пропуск.
— Петрович, — говорила Катя, — я здесь работаю третий год.
— Документик, пожалуйста.
— Петрович, вы вчера угощали меня конфетой.
— Документик.
— Петрович, я писала вам характеристику для перевыдачи лицензии ЧОП.
— …Документик, Катерина Андреевна. Порядок есть порядок.
Катя показывала пропуск. Каждый раз. Без раздражения. Без вздоха. Потому что Катя уважала порядок. И Петрович уважал порядок. И это взаимное уважение к порядку было, возможно, единственным, что их объединяло, — но этого было достаточно.

Глава 2. Белое царство
Чтобы понять Катю Жукову, нужно было побывать в её квартире. Тот, кто бывал, уже никогда не воспринимал Катю по-прежнему. Потому что квартира Кати была — как бы это сказать — клиническим случаем.
Однокомнатная. Третий этаж. Окна — на тихий двор с тополями. Площадь — тридцать восемь квадратных метров. И все тридцать восемь квадратных метров были белыми.
Не просто белыми — а белыми в оттенках, в переливах, в нюансах. Если бы в эту квартиру вошёл дизайнер интерьера, он бы сначала ослеп, потом прозрел, потом заплакал от восторга, а потом — от зависти.
Стены — обои с текстурой вязаного полотна, цвет — ванильный, тёплый, мягкий. При утреннем свете они казались кремовыми. При вечернем — слоновой кости. При свете настольной лампы — почти золотыми. Если провести по ним ладонью — а Катя проводила каждый вечер, проверяя, нет ли пыли, — пальцы чувствовали лёгкий рельеф, похожий на петли свитера.
Полы — ламинат, песочный оттенок, с едва заметной текстурой дерева. Тёплый, светлый, идеально ровный — ни одной царапины, ни одного пятна. Катя ходила по квартире в белых носках (обувь снималась у двери — всегда, без исключений, без компромиссов) и каждую неделю мыла полы раствором, рецепт которого хранила в тайне, как алхимики хранили формулу философского камня.
Кухонный гарнитур — серебристый. Матовый металл, гладкие фасады, без ручек — всё открывалось нажатием, беззвучно, как двери в космическом корабле. Столешница — белый кварц. Фартук — стекло, молочного оттенка. Техника — встроенная, спрятанная за фасадами: ни тостера на виду, ни чайника, ни кофеварки. Всё — внутри. Всё — по местам.
Мебель в комнате — кровать с белым изголовьем, тумбочка, комод, рабочий стол. Всё — белое. Всё — прямых линий. Ни одного завитка, ни одного украшения. На стенах — ничего. На полках — ничего. На подоконнике — ничего.
Когда Вера впервые пришла к Кате в гости, она остановилась в прихожей — маленькой, белой, с полочкой для обуви (белой) и зеркалом (в белой раме) — и сказала:
— Кать. Я чувствую себя так, будто попала в операционную.
— Спасибо, — ответила Катя.
— Это не был комплимент.
— Для меня — был.
— У тебя нет ни одного пятна. Нигде. Это нормально?
— Для меня — да.
— А если я пролью кофе?
— Не прольёшь.
— Кать, я всегда проливаю кофе. Это мой фирменный стиль.
— Здесь ты не прольёшь. У меня кружки с крышкой.
— С крышкой?!
— Термокружки. Белые. Объём триста миллилитров. Герметичная крышка. Вероятность пролития — ноль.
Вера посмотрела на Катю. Катя посмотрела на Веру. Они стояли друг напротив друга: Вера — растрёпанная, с хвостом набок, с пятном от ручки на пальце, в расстёгнутом пальто, из кармана которого торчал чек из продуктового. Катя — в чёрной водолазке, чёрных носках, с волосами, уложенными волосок к волоску, в квартире, где каждый предмет знал своё место и не помышлял о бунте.
«— Мы с тобой — антиматерия», — сказала Вера.
— Именно поэтому мы дружим, — ответила Катя. — Противоположности. Физика. Всё логично.
Ира, побывав у Кати, сказала коротко: «Реанимация». И это слово прижилось. Квартиру Кати в компании подруг так и называли — «реанимация». Не потому что там было неуютно — напротив, там было уютно, как бывает уютно в идеально отлаженном механизме. Но «реанимация» — потому что уровень стерильности зашкаливал.
Оля была у Кати один раз. Один. Провела два часа. Сидела на краешке дивана (белого), пила чай из термокружки (белой), держала плюшевого Барсика на коленях и боялась дышать. Когда уходила, проверила — не оставила ли она следов. Следов не было. Но Оля всё равно извинилась.
— За что? — спросила Катя.
— На всякий случай, — ответила Оля.
Елена у Кати не была. Но когда ей описали квартиру, она сказала:
— Белый — это цвет капитуляции. Или абсолютного контроля. Зная Катю — второе.
Она была права.

Глава 3. Партизан
Секреты.
В суде секреты живут примерно столько же, сколько снежинка на ладони — секунду, может, две, — а потом тают, растекаются, просачиваются сквозь стены, коридоры, этажи и к обеду становятся достоянием всех ста двадцати семи сотрудников, включая уборщицу Зинаиду Петровну и кошку, которая жила в подвале и не имела допуска к секретной информации, но, вероятно, тоже была в курсе.
Суд — это улей. Суд — это деревня. Суд — это коммунальная квартира с общей кухней, где стены имеют уши, а уши имеют языки.
Все знали, что судья Петров разводится. Все знали, что секретарша Леночка из канцелярии беременна — раньше, чем узнала сама Леночка. Все знали, что у председателя суда новая машина и что начальник отдела кадров ходит на свидания с адвокатессой из третьего зала.
Все знали всё.
Кроме того, что знала Катя.
То, что, Катя знала, не знал больше никто. Это было не преувеличение — это был медицинский факт. Информация, попадавшая в Катю, исчезала, как в чёрной дыре, — без следа, без эха, без малейшего намёка на то, что она существует.
Вера проверяла.
— Кать, — сказала она однажды, подсев к ней на кухне и понизив голос до театрального шёпота, — я тебе скажу кое-что. Только ты никому. Вообще никому. Ни под пытками. Ни за шоколадку. Ни за повышение.
— Говори.
— Я видела, как судья Волков целовался с адвокатом Мироновой. В коридоре третьего этажа. Возле архива.
Катя посмотрела на Веру. Тёмные глаза — неподвижные, непроницаемые.
— Услышала, — сказала она.
Прошла неделя. Две. Месяц. Вера ждала — когда слух просочится, когда зашепчутся в коридорах, когда Зинаида Петровна скажет «а вы слышали?..».
Ничего.
Абсолютная, стерильная, звенящая тишина.
— Кать, — сказала Вера через месяц, — ты правда никому не сказала?
— Нет.
— Вообще никому?
— Вообще.
— Даже подушке? Стене? Зеркалу? Барсику Оли?
— Вера. Нет.
— Это… ненормально.
— Для меня — нормально.
С тех пор Вера звала её «Партизан». Не за глаза — в лицо. И Катя принимала это прозвище спокойно, с едва заметной тенью улыбки, которая появлялась на её губах и тут же исчезала — как секрет, мелькнувший и растворившийся.
Это качество — молчание, абсолютное, непробиваемое, как стены её белой квартиры, — было редким. Особенно для двадцатидевятилетней женщины. Особенно в суде, где болтовня была национальным видом спорта. Но Катя не болтала. Катя фильтровала. Катя хранила.
Позже, когда Вера расскажет подругам о странных сообщениях, о Хрящёве, об олигархе Аркадии — расскажет всем пятерым одновременно, в общем разговоре, — именно Катя окажется единственной, кто ни разу, ни полусловом, ни намёком не обмолвится об этом за пределами их круга.
Даже когда Оля случайно проговорится при Леночке из канцелярии — «ой, а у Веры вроде кто-то есть…» — и Леночка сделает стойку, как спаниель, учуявший фазана, — именно Катя возникнет рядом, бесшумная, как тень, и скажет тихим голосом:
— Лена, у Оли богатая фантазия. Не обращайте внимания.
И Леночка отступит. Потому что тихий голос Кати действовал на людей, как транквилизатор на носорога: медленно, но неотвратимо.

Глава 4. Судья Краснов, или как закаляется сталь
А теперь — о том, как Катя Жукова получила своё второе прозвище. То самое. Которое произносили в коридорах суда шёпотом, с почтительным придыханием, с лёгкой оторопью и тайным восхищением.
«Катя стальные яйца».
Такое прозвище в суде надо заслужить. Не выпросить, не купить, не украсть — заслужить. Потому что суд — это не офис и не фирма. Суд — это государственная машина, в которой каждый винтик знает своё место, каждая шестерёнка вращается в заданном направлении, и если ты — маленький винтик, а над тобой — большая шестерня, то у тебя есть два варианта: вращаться вместе с ней или сломаться.
Катя нашла третий вариант.
До того, как стать помощником судьи Мельниковой — мягкой, справедливой, вменяемой Мельниковой, — Катя два года работала у судьи Краснова.
Андрей Николаевич Краснов. Пятьдесят семь лет. Рост — метр девяносто один. Вес — сто десять килограммов. Голос — такой, что стёкла в зале заседаний вибрировали. Характер — такой, что стёкла в зале заседаний хотели разбиться и сбежать.
Краснов был тираном.
Не в бытовом, мягком смысле — «ой, он такой строгий, прямо тиран» — а в историческом, полновесном, жирным шрифтом. Он орал. Он швырял дела на стол — с высоты плеча, так, что страницы разлетались. Он топал ногой — буквально, физически топал, как Румпельштильцхен, — когда что-то было не по его. Он мог вызвать секретаря в кабинет в восемь вечера и заставить перепечатывать протокол, потому что «запятая не в том месте». Он мог позвонить в субботу утром — в семь утра, в субботу! — и потребовать «немедленно найти дело Сидоровых и привезти мне домой».
Его предыдущий секретарь продержался четыре месяца. Уволился, написав заявление дрожащей рукой, и ушёл в частный сектор — продавать недвижимость. По слухам, после Краснова продавать недвижимость казалось ему отпуском.
Секретарь до него — восемь месяцев. Ушла в декрет. По слухам, забеременела специально, чтобы уйти.
Секретарь до неё — два месяца. Просто исчезла. Перестала приходить на работу. Телефон не брала. Переехала в другой город. По слухам.
Катя пришла к Краснову в двадцать пять. Худенькая. В чёрной водолазке. С каре. Похожая на старшеклассницу.
Краснов посмотрел на неё, как медведь смотрит на мышь, забежавшую в берлогу.
— Это что? — спросил он начальника отдела кадров.
— Это ваш новый секретарь, Андрей Николаевич. Жукова Екатерина Андреевна.
— Сколько ей лет?
— Двадцать пять.
— Она выглядит на пятнадцать.
— Ей двадцать пять, Андрей Николаевич. Вот документы.
Краснов перевёл взгляд на Катю. Катя стояла перед ним — руки вдоль тела, спина прямая, лицо — спокойное, как поверхность замёрзшего озера.
— Долго продержишься? — спросил он. Не «здравствуйте», не «добро пожаловать», не «садитесь» — а «долго продержишься?».
— Дольше вас, — ответила Катя.
Тихо. Ровно. Без вызова, без дерзости, без бравады. Просто — констатация факта.
Краснов моргнул. Начальник отдела кадров побледнел. Часы на стене тикнули — громко, как удар молотка.
— Посмотрим, — сказал Краснов.
Они смотрели два года.
Два года Катя приходила в суд к восьми и уходила — когда Краснов отпускал. Иногда — в шесть. Иногда — в десять. Иногда — в полночь.
Краснов орал. Катя молчала. Краснов швырял дела. Катя собирала страницы. Краснов требовал перепечатать протокол из-за запятой. Катя перепечатывала. Без вздоха, без взгляда, без единого слова.
Краснов звонил в субботу в семь утра. Катя отвечала. Голос — ровный, как будто она и не спала. Как будто ждала звонка. Как будто ей не двадцать пять лет и у неё нет своей жизни — а может быть, и не было: Краснов об этом не задумывался.
Через три месяца Краснов повысил тон.
— Жукова! — орал он из кабинета, и крик разносился по коридору, как сирена. — Жукова, где дело Абрамовых?!
— На вашем столе, Андрей Николаевич, — тихий голос из-за двери. — Слева. Под папкой с определениями.
— Здесь нет!
— Есть. Поднимите папку.
Пауза. Шуршание.
— Нашёл, — буркнул Краснов.
— Рада помочь.
Через полгода Краснов начал бросать не дела, а фразы.
— Жукова, ты что, робот?
— Нет, Андрей Николаевич. Робот бы уже сломался.
— Тебя ничего не берёт?
— Берёт. Грипп. Каждую зиму.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. В этом году сделала прививку. Так что даже грипп не берёт.
Краснов замолкал. Смотрел на неё. Не понимал. Он привык, что люди ломаются — под его голосом, под его взглядом, под тяжестью его двадцатилетнего стажа и ста десяти килограммов судейского авторитета. Все ломались. Секретари, помощники, адвокаты, истцы, ответчики, свидетели, приставы — все. Рано или поздно.
Катя не ломалась.
Не потому что была сильной — хотя была. Не потому что была упрямой — хотя была. А потому что Катя Жукова обладала качеством, которое встречается раз в поколение: она была абсолютно, космически, непоколебимо равнодушна к чужому крику. Крик Краснова проходил сквозь неё, как радиоволна через стену, — не задерживаясь, не оставляя следа, не причиняя вреда.
Она не терпела. Не сжимала зубы. Не считала до десяти. Она просто — не слышала. Не в физическом смысле: уши работали. Но в эмоциональном — крик не достигал того места, где жили чувства. Как будто между Катей и миром стояла стена — белая, гладкая, безупречная, как стены её квартиры, — и всё, что летело в неё, отскакивало обратно.
Через год произошёл эпизод, который стал легендой.
Заседание. Дело — сложное, с четырьмя томами, с экспертизами, с тремя адвокатами, которые перебивали друг друга, как дети на утреннике. Краснов был в ударе — мрачный, грозный, с побагровевшей шеей и жилкой, пульсирующей на виске.
Процесс шёл три часа. К концу третьего часа Краснов обнаружил, что в деле не хватает одного документа. Ответа на судебный запрос. Который должен был подшить секретарь. Который должна была подшить Катя.
— Жукова! — рёв был слышен за двумя закрытыми дверями. Пристав у входа в зал вздрогнул. Адвокаты замерли. Истец побледнел. — Где ответ из Росреестра?!
Катя подняла голову от протокола. Спокойно. Медленно. Посмотрела на Краснова — снизу-вверх, потому что он стоял за судейским столом, нависая, как грозовая туча, а она сидела внизу, маленькая, худенькая, в чёрной водолазке.
— Андрей Николаевич, — сказала она, и голос её был таким тихим, что все в зале подались вперёд, — ответ из Росреестра пришёл вчера. Я положила его вам на стол в четырнадцать тридцать. Вы убрали его под кодекс. Третий том дела, вкладыш, между страницами сто сорок и сто сорок один.
Пауза.
Краснов открыл третий том. Перелистал. Нашёл. Между страницами сто сорок и сто сорок один — ответ из Росреестра, придавленный корешком кодекса.
Тишина.
Адвокат истца — тот самый, молодой, которому Морозова потом подскажет про ошибку, — сидел с открытым ртом. Адвокат ответчика — пожилой, с сединой и тридцатилетним стажем — смотрел на Катю с выражением, которое бывает у людей, наблюдающих фокус, разгадать который они не в состоянии.
«— Объявляется перерыв», — сказал Краснов. И вышел.
После перерыва он вернулся — молча. Продолжил заседание — молча. Не извинился — Краснов не извинялся никогда, принципиально, как не извиняются стихийные бедствия. Но — не кричал. До конца заседания. Впервые за год.
В тот вечер пристав Громов — Лёша, не Андрей — стоял в курилке с двумя адвокатами и приставом из соседнего отдела. Адвокат пересказывал сцену в зале. Пристав из соседнего отдела присвистнул.
«— Ну она даёт», — сказал он.
— Она не даёт, — поправил Громов, который знал Катю ещё по её первым дням в суде. — Она — Жукова. У неё…
Он подбирал слово. Подбирал долго. И наконец нашёл — грубое, мужское, ёмкое, — единственное, которое вмещало масштаб произошедшего.
«— У неё стальные яйца», — сказал Громов.
Адвокаты захохотали. Пристав из соседнего отдела закашлялся дымом. Формулировка разлетелась по суду быстрее, чем определение по частной жалобе.
К вечеру следующего дня об этом знали все. Уборщица Зинаида Петровна. Охранник Петрович. Секретарша Леночка из канцелярии. Судья Серебрякова (которая хмыкнула). Судья Морозова (которая кивнула). Судья Волков (который сказал: «Давно пора»).
Все. Кроме Кати.
Потому что Кате никто не сказал. Боялись. Не её реакции — Катя бы, вероятно, только слегка улыбнулась. Боялись нарушить… что-то. Какое-то хрупкое равновесие, которое держалось на её невозмутимости, — как хрустальная ваза держится на стеклянной полке:

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть десятая. Smart, или Большие надежды маленького масштаба
Глава 1. Звонок
Вечер пятницы. Двадцатое ноября. Вера лежала на диване в позе морской звезды — раскинув руки и ноги, уставившись в потолок, на котором Депозит два месяца назад оставила загадочный след когтями (как кошка добралась до потолка — вопрос, не имеющий ответа, как и большинство вопросов, связанных с Депозит). Никита сидел на кухне, поглощая третью тарелку макарон с сыром и одновременно смотря что-то в телефоне. Из его комнаты доносился запах носков — специфический, концентрированный, способный при определённых условиях заменить химическое оружие.
Обычный вечер. Обычная жизнь. Обычный бардак — тёплый, родной, привычный.
Телефон зазвонил. На экране — «Аркадий».
Вера улыбнулась. Сняла с лица Депозит, которая улеглась ей на подбородок, села и ответила.
— Привет.
— Привет, — голос Аркадия был таким, каким бывает голос мужчины, который задумал что-то и с трудом это скрывает: чуть выше обычного, чуть быстрее, с лёгкой вибрацией предвкушения. — Как дела?
— Нормально. Депозит сидит у меня на голове. Никита ест четвёртую тарелку макарон. Я лежу и думаю о смысле жизни.
— И каков он?
— Смысл? Макароны с сыром, судя по всему. Как у тебя?
— У меня — лучше. Вера, я хочу тебя кое о чём спросить.
— Спрашивай.
— Ты ведь сдала на права?
Вера выпрямилась. Депозит, почувствовав изменение геометрии, спрыгнула с хозяйки и удалилась с оскорблённым видом.
— Откуда ты знаешь?! Я никому… почти никому… я же только девочкам рассказала!
— У меня свои источники.
— Какие источники?! Кто тебе сказал? Оля?!
— Вера.
— Это Оля, да? Я её убью. Я ей сказала — секрет! Она поклялась! На Барсика поклялась!
— Вера.
— Или Ирка? Нет, она не могла, она же… Или Надя? Надя, да?
— Вера!
— Что?!
— Мне Никита сказал.
Пауза.
— Никита?! — Вера повернулась к кухне. Из дверного проёма торчала макушка сына — вихрастая, тёмная, наглая. — НИКИТА!
— Что? — невинный голос из кухни.
— Ты рассказал Аркадию Львовичу про права?!
— Он спросил, как у тебя дела. Я сказал — хорошо, мама сдала на права и теперь каждый вечер делает «вжжж» губами, сидя на диване.
— Я не делаю «вжжж»!
— Делаешь. Вчера полчаса. Депозит испугалась.
— Никита Денисович, ты предатель!
— Мам, я просто честный. Ты же сама говоришь — врать нельзя.
Вера закрыла глаза. Открыла. В трубке — смех Аркадия. Тихий, глубокий, тёплый.
— Вера, — сказал он, отсмеявшись, — я хочу сделать тебе подарок.
— Какой?
— Сюрприз. Завтра утром. Будь дома к десяти.
— Аркадий, я не люблю сюрпризы. Последний сюрприз в моей жизни — это когда Депозит родила котят в шкафу, хотя ветеринар сказал, что она стерилизована.
— Этот сюрприз лучше.
— Лучше, чем четыре котёнка в шкафу?
— Значительно.
— Намекни.
— Нет.
— Одно слово!
— Нет.
— Полслова!
— Спокойной ночи, Вера.
Гудки.
Вера сидела на диване, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри неё разгорается то самое чувство — детское, щекотное, невозможное, — которое бывает тридцать первого декабря в пять лет, когда ты знаешь, что под ёлкой — подарок, но не знаешь какой.
Она схватила телефон и написала в общий чат:
«ДЕВОЧКИ. Аркадий сказал — завтра сюрприз. Подарок. Я подозреваю — МАШИНА. Послезавтра, воскресенье — пикник. На МОЕЙ машине. На моей! МОЕЙ! Все едут. Это не приглашение. Это повестка».
Ответы.
Надя: «Куда едем? Что брать? Какая машина?»
Ира: «Я готовлю мясо. Какой размер багажника?»
Елена: «Если это то, что я думаю, — поздравляю. Если нет — соболезную».
Катя: «Приду».
Оля: «А Барсика можно?!»
Вера: «Нет, Оля. Барсик — кот. Живой кот. Не плюшевый. Живой кот в машину — нет».
Оля: «Плюшевого?»
Вера: «…ладно. Плюшевого можно».

Глава 2. Утро сюрприза
Суббота. Десять утра. Вера стояла у окна в кухне, одетая в лучшие джинсы (единственные без пятен), свитер (почти новый, только Депозит немного пожевала рукав) и ботинки (начищенные — впервые за три месяца). Волосы — в идеальном хвосте. Очки — протёрты до хрустального блеска. Все двенадцать опций — на боевом взводе.
Никита стоял рядом и жевал яблоко.
— Мам, ты нервничаешь.
— Я не нервничаю.
— Ты переодевалась четыре раза.
— Три.
— Четыре. Первый раз — платье. Потом ты сказала «нет, это слишком». Потом — юбка с блузкой. Потом ты сказала «нет, это как на собеседование». Потом — джинсы с рубашкой. Потом ты сказала «нет, рубашка мятая». Потом — джинсы со свитером. Четыре.
— Никита.
— Что?
— Закрой рот. Ешь яблоко.
— Я ем.
— Молча.
В 10:12 во двор въехал чёрный джип. За рулём — водитель Аркадия, Сергей, — седой мужчина с военной выправкой и лицом, не выражавшим ничего с 1987 года. Джип остановился. Сергей вышел. Обошёл машину. Открыл заднюю дверь.
Из джипа вышел Аркадий. Серое пальто. Шарф. Улыбка.
«— Доброе утро», — сказал он.
— Где?! — выпалила Вера, вылетая из подъезда. Волосы развевались. Очки съехали. — Где подарок?!
— Терпение, — Аркадий поднял руку. — Сергей?
Сергей кивнул — единственная эмоция, доступная его лицу, — сел обратно в джип и отъехал. За джипом обнаружилось то, что он загораживал.
Вера остановилась.
Посмотрела.
Моргнула.
Посмотрела ещё раз.
На парковке, между старым «Логаном» соседа и ржавой «девяткой» неизвестного происхождения, стоял автомобиль.
Слово «автомобиль» применялось к этому объекту с определённой натяжкой — примерно так же, как слово «дворец» можно применить к собачьей будке, если будка дорогая. Объект был крошечным. Микроскопическим. Он выглядел так, будто настоящий автомобиль постирали при неправильной температуре, и он сел.
Smart Fortwo. Красный. Двухместный. Длина — два метра шестьдесят девять сантиметров. Ширина — метр пятьдесят девять. Он стоял между «Логаном» и «девяткой» и выглядел, как чихуахуа между двумя дворнягами: породистый, дорогой, ухоженный — и совершенно, абсолютно, неприлично маленький.
Тишина.
Ветер шевельнул опавшие листья на асфальте. Где-то каркнула ворона. Из окна второго этажа донёсся звук телевизора.
— Это… — начала Вера.
— Smart Fortwo, — сказал Аркадий. — Турбо. Последняя модель. Автомат. Климат-контроль. Панорамная крыша. Навигация.
— Это…
— Я знаю, что ты скажешь, — Аркадий поднял обе руки, как человек, сдающийся полиции. — «Маленькая». Да. Она маленькая. Но она идеальна для города. Парковка — в любую щель. Расход — четыре литра. Разворот — на пятачке. Для первой машины — идеальна.
— Аркадий.
— Да?
— Это кроссовок.
— Что?
— Это не машина. Это кроссовок. На колёсах. Красный кроссовок.
— Вера…
— Я арестовывала КАМАЗы, Аркадий. КАМАЗы! Ты знаешь, какой КАМАЗ? Он вот такой! — она развела руки максимально широко. — А эта… эта… она вот такая! — руки сошлись, оставив между ладонями расстояние в тридцать сантиметров.
— Ну, тридцать сантиметров — это ты преуменьшила…
— Аркадий!
— Вера, сядь в неё.
— Я в неё не помещусь!
— Поместишься. В неё даже Сергей помещается, а он метр восемьдесят пять.
— Сергей — профессионал. Он поместится в спичечный коробок, если ты прикажешь.
— Просто сядь.
Вера посмотрела на Smart. Smart стоял — блестящий, красный, свежевымытый, с бантом на крыше. Да, с бантом. Белым атласным бантом. Как коробка конфет. Как подарок на день рождения. Как что-то, во что невозможно не влюбиться, — при всей его абсурдной, вопиющей, вызывающей малости.
Она подошла. Провела пальцем по капоту — гладкий, тёплый от утреннего солнца. Заглянула в окно — кожаный салон, белый, с красными строчками. Панель приборов — как в космическом корабле. Руль — маленький, аккуратный, обтянутый кожей.
Открыла дверь. Запах — новая машина. Тот самый запах, который невозможно спутать ни с чем: смесь кожи, пластика и чуда.
Вера села. Руки легли на руль. Ноги достали до педалей. Зеркала — ровно на уровне глаз. Сиденье — обнимало, как кресло в бизнес-классе.
И что-то щёлкнуло. То самое. Как на третьем месяце автошколы — тумблер в голове.
Это была её машина. Маленькая, нелепая, похожая на красный кроссовок, — но её.
«— Я её люблю», — сказала Вера.
«— Я знал», — сказал Аркадий.
— Но я всё равно буду над ней шутить.
— Я тоже знал.
Из подъезда высунулся Никита. Посмотрел. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Мам, — сказал он, — это машина или холодильник?
— Это Smart, Никита.
— Он меньше моего шкафа.
— Зато он ездит. А твой шкаф — нет. Хотя запах из него мог бы сдвинуть и шкаф.

Глава 3. Прибытие
Воскресенье. Одиннадцать утра. Парковка перед зданием суда.
Вера назначила сбор здесь — потому что суд был географическим центром их дружбы, равноудалённым от всех пятерых, и потому что именно здесь, четыре месяца назад, она вошла в двери, рассыпала дело Петровых на Елену и начала новую жизнь.
Она ехала по городу, вцепившись в руль, и улыбалась так широко, что щёки болели. Smart ехал послушно, мягко, тихо — как красная пуля, рассекающая утренний воздух. Прохожие оборачивались. Один мальчишка показал пальцем и крикнул: «Мама, смотри, машинка!» Мама посмотрела и тоже показала пальцем.
Вера не обижалась. Вера была счастлива.
Она подъехала к суду в 10:58. Все уже стояли на парковке — и все повернулись одновременно, услышав тихое жужжание двигателя.
Smart вырулил из-за угла и остановился.
Секунда тишины. Две. Три.
Потом — Ира. Ира, которая никогда не выражала эмоций. Ира, чьё лицо было создано для спокойствия. Ира, которую не смог пробить ни Хрящёв, ни Краснов, ни семнадцать лет ожидания, захохотала.
Это было как прорыв плотины. Как извержение вулкана. Как взрыв сверхновой — внезапный, мощный, неудержимый. Ира смеялась, запрокинув голову, держась за живот, и её смех — низкий, грудной, вибрирующий — разнёсся по парковке, отразился от стен суда и вернулся обратно, усиленный эхом.
За ней — Оля. Оля не смеялась — Оля хихикала, прижимая ладони к щекам, и хихиканье переходило в повизгивание, и повизгивание — в икоту.
Надя — улыбнулась. Для Нади это был эквивалент истерики.
Елена — подняла бровь. Одну. Левую. На полтора миллиметра. Для Елены это был эквивалент падения со стула.
Катя — молчала. Но глаза за стёклами очков — сегодня очки, потому что дождь — смеялись, и это был, возможно, самый громкий смех из всех, потому что тихие люди смеются глазами.
Вера вышла из машины. Хлопнула дверцей — звук получился тоненький, как хлопок детской книжки. Встала рядом со Smart. Smart доходил ей до бедра.
— Дамы, — сказала она торжественно, расправив плечи, — позвольте представить: мой автомобиль. Smart Fortwo. Турбо.
— Турбо?! — Ира согнулась пополам. — Турбо?! Тут турбировать нечего! Тут турбина больше двигателя!
— Вера, — Елена обошла машину кругом, и обход занял четыре секунды, — я видела сумки больше этого автомобиля.
— У тебя сумки больше этого автомобиля, Лена.
— Справедливо. Но в мои сумки хотя бы помещается кошелёк.
— Сюда тоже помещается кошелёк! И я! Одновременно!
— А мы? — спросила Оля жалобно. — Мы все помещаемся?
Все посмотрели на Smart. Smart стоял на парковке — красный, блестящий, крошечный. Рядом — Надин внедорожник, который был больше Smart примерно в четыре раза. Smart выглядел рядом с ним, как щенок рядом с медведем.
«— Давайте посчитаем», — сказала Надя, и голос её обрёл тот деловой тон, которым она обычно планировала судебные заседания. — Пять человек. Два места в машине. Это… — она сделала паузу для вычислений, — …два с половиной рейса.
— Или один рейс, если сложить Олю вдвое, — предложила Катя. Тихо. Невозмутимо.
— Эй! — Оля обиженно прижала к себе плюшевого Барсика.
— Кать, — Вера сняла очки и протёрла их — долго, тщательно, явно считая до десяти, — у тебя есть идея получше?
Катя посмотрела на Smart. Посмотрела на Веру. Посмотрела на Smart ещё раз. Потом сказала — и голос её был таким тихим, что все пятеро наклонились ближе, как делали всегда, прежде чем получить удар:
— Предлагаю положить автомобиль в сумку и поехать всем на такси.
Пауза. Одна секунда.
Потом — взрыв.
Ира — которая только что успокоилась — снова согнулась пополам. Оля визжала. Надя — Надя! — рассмеялась в голос, и смех её был таким неожиданным, таким редким, что все обернулись посмотреть, точно ли это Надя. Елена — прислонилась к своей машине и закрыла лицо рукой, и плечи её тряслись, и бусы из яшмы подпрыгивали на груди.
Вера стояла рядом со своим Smart, и губы её дёргались — между обидой и смехом, между «как вы смеете» и «ладно, это смешно», — и смех побеждал, потому что смех всегда побеждает, особенно когда ты стоишь рядом с автомобилем, который можно положить в сумку.
«— Катя Жукова», — сказала Вера, надев очки и поправив их средним пальцем, — я запомню этот момент. И когда-нибудь, когда тебе понадобится моя помощь, я напомню тебе про сумку.
— Договорились, — кивнула Катя.
— А теперь, — Вера хлопнула в ладоши, — план такой. В Smart еду я. И один пассажир. Остальные — на Надиной машине. На пикник — колонной. Я — впереди. Как лидер. Как знамя. Как красная маленькая боевая единица.
— Как красный кроссовок, — вставила Ира.
— Ира Ильина, ты тоже запомни этот момент!
— Кто едет с тобой? — спросила Елена.
Все посмотрели друг на друга.
— Я! — Оля подняла руку. — Я самая маленькая! Я помещусь!
— Оля, ты с Барсиком. Барсик — это дополнительный объём.
— Барсик плюшевый! Он сжимается!
— Ладно. Оля с Барсиком — в Smart. Остальные — в танк Нади.
— Мой автомобиль — не танк, — возразила Надя.
— Надя, рядом с моим Smart всё — танк. Даже велосипед.
Глава 4. Колонна
Они ехали по городу — впереди красный Smart, сзади — серебристый внедорожник Нади, — и это выглядело так, как будто мама-утка ведёт за собой утёнка. Только утёнок был впереди. И утёнок был красным. И в утёнке сидела женщина в очках, которая вцепилась в руль и улыбалась.
Оля сидела рядом, прижимая Барсика к груди, и смотрела в окно — точнее, в панорамную крышу, потому что окна были так близко, что она могла бы протянуть руку и потрогать асфальт.
— Вер, — сказала Оля, — а если мы попадём в аварию?
— Не попадём.
— Но если попадём?
— Мы в машине, которая весит семьсот пятьдесят килограммов. Нас не заметят.
— Это хорошо или плохо?
— Это факт. Факты не бывают хорошими или плохими. Они бывают фактами.
— Ты цитируешь Морозову.
— Я цитирую жизнь. Морозова просто её сформулировала.
Из внедорожника Нади по громкой связи раздался голос Елены:
— Вера, ты едешь сорок километров в час. Ускорься. Мы засыпаем.
— Я еду по правилам!
— Правила разрешают шестьдесят.
— А мой инструктор разрешал сорок!
— Твой инструктор курил «Беломор» и носил кепку «Boss». Его авторитет — под сомнением.
Голос Кати — из-за спины Елены, едва слышный:
— Нас обогнал велосипедист.
— Не может быть, — сказала Вера.
— Может. Он показал нам большой палец. Или не большой. Не разглядела.
— Катя!
— Что? Я просто информирую.
Ира — с заднего сиденья внедорожника:
— Вера, я положила в багажник два килограмма мяса, мангал и три пакета угля. Если бы я попыталась это положить в твой Smart, машина бы не тронулась с места.
— Мой Smart — турбо!
— Турбо не спасёт от двух килограммов говядины.
Надя — за рулём, спокойно:
— Девочки, прекратите издеваться над Верой. Машина — прекрасная. Компактная. Экономичная. Удобная для парковки.
— Спасибо, Надя! — Вера расцвела.
— …как обувная коробка.
— НАДЯ!
Хохот. Из обеих машин одновременно — по громкой связи, через открытые окна, через щели, — хохот летел по улицам города и прохожие оборачивались, видя странную колонну: крошечный красный Smart, за которым ехал огромный серебристый внедорожник, и из обоих доносился женский смех.

Глава 5. Пикник
Поляна у озера, в двадцати минутах от города. Берёзы. Последние жёлтые листья. Воздух — холодный, свежий, пахнущий водой, землёй и приближающейся зимой. Небо — серое, но не тоскливое, а задумчивое, как лицо человека, который смотрит на что-то красивое и не знает, что сказать.
Smart стоял на траве — красный, как ягода шиповника, среди жёлтых листьев. Надин внедорожник — рядом, как телохранитель при VIP-персоне.
Ира разжигала мангал — уверенно, по-военному, без суеты. Уголь схватился с первой спички. Дым потянулся вверх — белый, ленивый, пахнущий осенью.
Надя расстелила плед — клетчатый, чистый, выглаженный (разумеется). Разложила на нём еду с точностью, с которой раскладывают вещественные доказательства: хлеб — слева, сыр — справа, овощи — по центру, напитки — в углу, салфетки — трёхслойные, с тиснением, куда же без них.
Оля собирала жёлтые листья и складывала из них букет — для Барсика. Плюшевого. Который сидел на капоте Smart и смотрел на озеро стеклянными глазами.
Катя стояла у воды. Руки в карманах чёрной куртки. Ветер трепал каре. Она молчала — но молчала не пусто, а полно, как молчит человек, которому хорошо и который не считает нужным об этом говорить.
Елена сидела на бревне — без каблуков (на пикник она надела ботинки, и это было первое появление Елены в обуви на плоской подошве, зафиксированное историей), с термосом чая, в пальто, застёгнутом на все пуговицы. Бусы — сердолик, сегодня сердолик, для энергии.
       Вера металась между всеми — помогала Ире с мангалом, поправляла Надин плед, подносила Елене бревно поудобнее, искала Олин букет, который сдуло ветром, — и при этом успевала каждые тридцать секунд оглядываться на Smart, как мать оглядывается на ребёнка, играющего во дворе.
«— Вер, он не убежит», — сказала Ира, заметив очередной взгляд.
— Я знаю. Просто проверяю. Вдруг его сдует ветром.
— Сдует ветром?
— Он весит семьсот пятьдесят килограммов, Ира. Это как полтора рояля. Рояли иногда сдувает.
— Вера, рояли не сдувает.
— Ты не жила на пятом этаже без лифта. Там всё сдувает.
Мясо шипело на мангале. Запах — сумасшедший, плотный, обволакивающий — тёк над поляной.

ПОДРУГИ ПО ПРОТОКОЛУ
Часть одиннадцатая. Два кольца и один номер
Глава 1. Ресторан на крыше
Декабрь. Первое число. Город лежал под первым настоящим снегом — не робким, ноябрьским, тающим на лету, а густым, уверенным, хозяйским. Снег ложился на крыши, на тротуары, на ветки деревьев — ровно, аккуратно, как будто кто-то наверху расстилал белую скатерть перед праздничным ужином.
Ужин. Именно ужин.
Аркадий позвонил утром.
— Вера, сегодня вечером. Ресторан «Панорама». Восемь часов.
— Что за повод?
— Повод — ты.
— Аркадий, я — не повод. Я — человек.
— Ты — лучший повод из всех, что у меня были.
— Это комплимент или манипуляция?
— Это приглашение. Наденешь то зелёное платье?
— Которое ты подарил?
— Которое тебе идёт.
— Оно мне идёт, потому что ты его подарил.
— Тогда мы оба правы. Восемь часов. Жду.
Вера положила трубку. Посмотрела на Депозит. Депозит лежала на подоконнике и смотрела на снег с выражением философского безразличия, свойственным всем кошкам и некоторым судьям.
— Депозит, — сказала Вера, — у меня предчувствие.
Депозит мяукнула. Коротко. Ёмко.
— Плохое предчувствие, — уточнила Вера. — Нет, не плохое. Странное. Знаешь, как бывает — когда что-то должно произойти, и ты чувствуешь это кожей, затылком, кончиками пальцев, но не можешь понять — что именно? Вот такое.
Депозит зевнула. Показала розовый язык и все зубы. Это можно было интерпретировать как угодно.
Вера открыла шкаф. Зелёное платье висело справа — единственная вещь в шкафу, не окружённая хаосом. Оно было как оазис порядка в пустыне бардака: на бархатных плечиках, в чехле, с биркой «сухая чистка», которую Вера сняла, потом повесила обратно, потом снова сняла — три раза. Платье было изумрудного цвета, шёлковое, с V-образным вырезом и длиной чуть ниже колена. Аркадий подарил его на её день рождения — просто привёз коробку, белую, перевязанную лентой, и сказал: «Я подумал, что зелёный — твой цвет». И он был прав. Зелёный был Вериным цветом — цветом её кителя, цветом её глаз, цветом жизни, которая наконец-то начала ей улыбаться.
Она достала платье. Прижала к себе. Посмотрела в зеркало.
«— Ну что», — сказала она отражению, — готова?
Отражение молчало. Отражения никогда не отвечают, когда их спрашивают о главном.
Ресторан «Панорама» располагался на последнем этаже единственного в городе N. двенадцатиэтажного здания — бывшей гостиницы «Турист», переделанной в бизнес-центр. Лифт поднимался с лёгким гудением, и с каждым этажом уши закладывало — не от давления, а от предвкушения.
Двери открылись.
Вера шагнула — и замерла.
Зал был пуст. Совершенно, абсолютно пуст. Ни одного посетителя. Только столик у панорамного окна — один, на двоих, — и свечи. Много свечей. На столе, на подоконнике, на полу — десятки маленьких огоньков, дрожащих, живых, отражающихся в стекле, за которым лежал город — засыпанный снегом, мерцающий фонарями, маленький и бесконечный одновременно.
И цветы. Пионы. Те самые — как в первый раз, когда курьер принёс вазу в отдел приставов и Громов чуть не упал со стула. Белые пионы — десятки, сотни — стояли на каждой поверхности, и их запах — свежий, сладкий, головокружительный — заполнял пространство, как музыка заполняет тишину.
Аркадий стоял у окна. Тёмный костюм. Белая рубашка. Без галстука — расстёгнутый ворот. Седые виски. Глаза — серые, с прищуром, — смотрели на неё так, как смотрят на единственный корабль, вернувшийся из шторма.
«— Ты красивая», — сказал он.
«— Ты выкупил весь ресторан», — сказала она.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы никто не мешал.
— Чему?
Он не ответил. Улыбнулся. Отодвинул стул. Вера села — и почувствовала, как шёлк платья скользнул по коже, как прохладные пальцы.
Ужин был… Вера потом не могла вспомнить, что они ели. Что-то с трюфелями. Что-то с лобстером. Что-то с шоколадом и малиной. Она помнила вкус вина — терпкий, с нотами чёрной смородины и чего-то древесного. Помнила, как Аркадий рассказывал о своей поездке в Тоскану — смешно, с деталями, с самоиронией. Помнила, как она рассказывала ему о деле Кривошеевых — о рыбках, о зубах, о груди — и он смеялся, запрокинув голову, и свечи отбрасывали тени на потолок, и город за окном плыл в снегу, как корабль в белом море.
Потом Аркадий замолчал.
Молчание было другим — не паузой между словами, а пространством перед словами, которые меняют всё.
— Вера, — сказал он.
— Да?
— Мне пятьдесят один год.
— Я знаю.
— Я был женат. Развёлся пятнадцать лет назад. Детей нет. Бизнес — есть. Деньги — есть. Вертолёт — есть. Всё есть. И ничего — нет.
— Аркадий…
— Подожди. Дай договорить. Мне нужно это сказать, потому что, если я не скажу сейчас — я не скажу никогда, а «никогда» — это слово, которое я больше не хочу использовать. Ни в одном контексте.
Он встал. Обошёл стол. Опустился на одно колено.
Вера перестала дышать.
В его руке появилась коробочка. Маленькая. Синяя. Бархатная. Он открыл её — и свечи вспыхнули ярче, или это показалось, потому что в коробочке лежало кольцо, и камень в нём — изумруд, зелёный, как её глаза, как её платье, как её жизнь — поймал свет и разбросал его по стенам десятком маленьких зелёных звёзд.
— Вера Сергеевна Кольцова, — сказал Аркадий, и голос его был тихим, и в тишине этой было больше силы, чем в любом крике, — ты — самая невозможная, самая упрямая, самая дерзкая и самая настоящая женщина, которую я встречал. Ты носишь очки с двенадцатью опциями. Ты ездишь на машине размером с кроссовок. Ты арестовывала КАМАЗы и воспитала сына одна. Ты — всё, чего у меня не было. Выходи за меня замуж.
Тишина.
Город за окном молчал. Свечи молчали. Пионы молчали. Снег падал — беззвучно, как падают слова, которые ещё не произнесены.
Вера смотрела на кольцо. Потом — на Аркадия. Потом — снова на кольцо. Потом — в окно, на город, на снег, на фонари.
Потом сняла очки.
Протёрла их. Медленно. Специальной салфеткой.
Салфеткой. Не рукавом.
Это означало: «Я считаю до ста, и тебе лучше подождать, пока я досчитаю».
Аркадий ждал. На одном колене. Терпеливо. Он знал её систему — не всю, но достаточно.
— Аркадий, — сказала Вера наконец. Голос её был хриплым, как после долгого молчания. — Я не скажу «нет».
— Но?
— Но я не скажу «да». Сейчас.
— Когда?
— Завтра. Дай мне ночь. Одну ночь. Мне нужно подумать. Не о тебе — о себе. Не о кольце — о том, что за ним. Ты понимаешь?
Он смотрел на неё — снизу-вверх, с колена, — и в серых глазах его не было обиды. Была — нежность. Такая, от которой ломаются стены и рушатся крепости.
— Понимаю, — сказал он. — Завтра.
Он встал. Закрыл коробочку. Положил её на стол — перед Верой.
— Пусть будет у тебя. На ночь. Чтобы ты знала — это не сон.
Вера взяла коробочку. Бархат был тёплым — нагрелся от его руки. Она положила её в сумку, рядом с телефоном, салфетками и запасными очками (Вера всегда носила запасные очки — на случай апокалипсиса или внеплановой проверки).
Они вышли из ресторана. Снег падал — густой, мягкий, ложился на волосы, на плечи, на ресницы. Аркадий проводил её до машины — до Smart, красного, припаркованного между двумя сугробами и выглядевшего как новогодняя игрушка, забытая великаном.
— Доберёшься? — спросил он.
— На машине? Доберусь. Я теперь всегда доберусь. У меня права.
— Я знаю. Никита рассказал.
— Предатель.
— Лучший предатель на свете.
Он наклонился. Поцеловал её — в лоб, нежно, как целуют что-то хрупкое. И ушёл. Шаги — по снегу — удалялись, как метроном, замедляющий темп.
Вера села в Smart. Руки на руле. Очки на носу. Коробочка в сумке. Снег на лобовом стекле.
Она включила дворники. Снег — прочь. Город — вот он. Живой, мерцающий, ждущий.
Поехала домой.

Глава 2. Десять вечера
Квартира встретила её привычным хаосом: Никитины кроссовки в прихожей — не в ряд, а так, как будто их сбросили на бегу с третьего этажа. Куртка — на полу, рядом с вешалкой, но не на вешалке, потому что повесить куртку на вешалку — это уже слишком, это уже порядок, а порядок — это не про Кольцовых. Депозит — на холодильнике. Почему на холодильнике — вопрос без ответа, как и все вопросы, связанные с Депозит.
Никита спал. Из его комнаты доносилось ровное дыхание и запах носков — привычный, родной, невыносимый.
Вера прошла на кухню. Поставила чайник. Достала из сумки коробочку с кольцом, положила на стол. Рядом — телефон. Рядом — очки.
Три предмета на кухонном столе: кольцо, телефон, очки. Прошлое, настоящее и будущее — в каком порядке, она ещё не решила.
Чайник закипел. Вера налила чай. Обхватила кружку обеими руками — горячая, обжигающая, — и почувствовала, как тепло проникает в ладони, в пальцы, в запястья.
Она открыла коробочку. Изумруд смотрел на неё — зелёный, глубокий, как озеро, в котором можно утонуть.
Замуж.
Слово стояло перед ней, как дверь, за которой — новая жизнь. Аркадий. Добрый. Умный. Смешной. С Довлатовым в Майбахе. С вертолётом. С руками, которые дарят пионы. С глазами, которые смотрят — и видят.
Она могла сказать «да». Она хотела сказать «да». Но что-то — маленькое, тихое, засевшее где-то между рёбрами — мешало.
Телефон звякнул.
Новое сообщение.
Вера взяла телефон. Экран — треснутый, как всегда, с молнией в углу. Незнакомый номер. Тот самый. Четвёртое сообщение.
Она открыла.
«Сегодня ты была в зелёном. Я никогда не видел ничего красивее. Прости, что я молчал так долго. Пятнадцать лет — слишком долго. Для всего — слишком долго».
Пальцы Веры дрогнули.
Пятнадцать лет.
Не «я наблюдаю за тобой». Не «у тебя красивые глаза». Не «хвост налево».
Пятнадцать лет.
Она перечитала сообщение. Ещё раз. И ещё. Буквы плыли — или это плыл мир, или это плыла она сама, как плывёт человек, стоящий на краю обрыва и вдруг понявший, что обрыв — не конец, а начало.
Депозит спрыгнула с холодильника — мягко, бесшумно — и прошла по кухне, задев хвостом Верину ногу. Тёплый, пушистый хвост — как прикосновение реальности к телу, начинающему терять с ней связь.
Вера набрала номер.
Не номер отправителя — другой. Номер, который она знала наизусть, хотя звонила по нему редко. Номер человечка из органов — старого знакомого по службе приставов, который когда-то обещал помочь пробить анонимный номер, но всё никак не мог, потому что «Верунь, ты же знаешь, это не по регламенту, это нарушение, мне голову оторвут, подожди, дай время».
Время прошло. Четыре месяца.
Гудки. Один. Два. Три.
— Алло? — сонный голос.
— Коля. Это Кольцова. Прости, что поздно.
— Вера? Который час?
— Десять. Коля, мне нужно знать. Тот номер. Ты пробил?
Пауза. Шуршание — он, видимо, сел в кровати. Покашлял.
— Верунь… Я хотел тебе завтра позвонить.
— Позвони сейчас.
— По телефону не хотел…
— Коля. Сейчас.
Ещё одна пауза. Короткая. Как вдох перед прыжком.
— Номер зарегистрирован на Соколова Дениса Алексеевича. Тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения. Проживает… Вера? Вера, ты слышишь?
Вера слышала.
Она слышала всё — и голос Коли, и тиканье часов на стене, и дыхание Никиты за стенкой, и мурлыканье Депозит, устроившейся на батарее, и снег за окном — да, она слышала снег, потому что снег в эту секунду падал не беззвучно, а оглушительно, как падает мир, который ты знала, — медленно, красиво, неотвратимо.
Денис.
Денис.
Тот самый. Тёмные волосы. Громкий смех. Бродский вслух. «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Пельмени в столовой. Одно одеяло на двоих. Восемь месяцев. Семнадцать лет. Три недели после его отъезда — тест, две полоски, ванная общежития, три часа ночи.
«Вер, давай без драм».
Пятнадцать лет молчания.
И теперь — «Прости, что я молчал так долго».
— Вера? — голос Коли, далёкий, как из другой вселенной. — Ты в порядке?
— Да, — сказала она. — Спасибо, Коля. Спокойной ночи.
Положила трубку. Положила — бережно, как кладут хрупкую вещь. Как кладут ребёнка в кроватку. Как кладут старую фотографию обратно в альбом.
Руки не дрожали. Руки Веры Кольцовой не дрожали никогда — ни перед Хрящёвым с его КАМАЗами, ни перед инспектором ГИБДД, ни перед Красновым с его криком. Не задрожат и сейчас.
Но внутри — внутри дрожало всё.
Она посмотрела на стол.
Кольцо — слева. Изумруд. Аркадий. Будущее. Стабильность. Тепло. Вертолёт. Довлатов. Пионы.
Телефон — справа. Сообщение. Денис. Прошлое. Хаос. Боль. Любовь. Никита. Пятнадцать лет. «Прости».
Очки — посередине.
Вера взяла очки. Надела. Медленно. Расправила дужки за ушами. Посмотрела прямо перед собой — на стену, на часы, на тень от лампы, на мир, который тридцать секунд назад был одним, а теперь стал другим.
Потом сделала то, чего не делала никогда.
Сложила очки. Убрала в футляр. Щёлкнула замком.
«Сложить очки и убрать в футляр — разговор окончен. Навсегда».
Но с кем? С Аркадием? С Денисом? С прошлым? С будущим?
Она не знала.
Впервые в жизни Вера Кольцова — женщина, у которой всегда был ответ, всегда было решение, всегда была следующая фраза — не знала.
Снег падал за окном. Депозит мурлыкала на батарее. Никита дышал за стенкой — ровно, спокойно, как дышат дети, не знающие, что мир их матери только что раскололся надвое.
На столе лежали два предмета — кольцо и телефон.
Два мужчины. Два мира. Два возможных «завтра».
И одна Вера — между ними.
Эпилог. Утро
Вера проснулась в шесть тридцать. Без будильника. Как Ира.
Открыла глаза. Потолок. Белый. С трещиной, похожей на развилку дороги — одна ветка налево, другая направо.
Она лежала тридцать секунд. Как Ира.
Потом встала. Прошла на кухню. Коробочка с кольцом — на столе, где оставила. Телефон — рядом. Экран мигнул, показывая новое уведомление.
Сообщение. Тот же номер.
Палец завис над экраном. Секунда. Две.
Она открыла.
«У Никиты мои глаза. Я знаю. Я всегда знал».
Вера медленно опустилась на стул. Прочитала ещё раз. И ещё. Буквы жгли экран, жгли пальцы, жгли всё внутри — от горла до солнечного сплетения, — жгли пятнадцать лет молчания, пятнадцать лет ожидания, пятнадцать лет «я справлюсь сама».
Из комнаты послышались шаги — тяжёлые, сонные, шаркающие.
— Мам? — Никита стоял в дверях кухни, вихрастый, заспанный, в футболке, которая была ему мала два размера назад. — Ты чего так рано? Что на завтрак?
Вера посмотрела на него.
Тёмные волосы. Высокий. Смеётся громко — на весь коридор.
И глаза.
Глаза Дениса.
Она всегда это знала. Но сейчас — увидела. По-настоящему.
— Мам? — Никита нахмурился. — Ты в порядке?
— Да, — сказала Вера. — Макароны с сыром.
— Опять?
— Опять.
Никита пожал плечами и полез в холодильник. Депозит спрыгнула с батареи и потрусила к миске. За окном начинался новый день — серый, снежный, обычный.
Вера сидела за столом. Слева — кольцо с изумрудом. Справа — телефон с сообщением. Впереди — сын, который не знал, что его отец вернулся. За спиной — пятнадцать лет, которые нельзя вернуть. Вокруг — бардак, в котором она чувствовала себя как дома.
Она достала очки из футляра. Надела.
И мир снова стал чётким.
А что с ним делать — она решит. Не сейчас. Не сегодня. Но решит. Потому что Вера Кольцова всегда решает. Даже когда не знает, как. Даже когда дрожит внутри.
Продолжение следует…