Лжец. Эпистолярий

Эпиграф: "Все врут." Доктор Хаус.
               
Г-н N  г-же Марине Николаевне, 1818-го года ноября 26-го дня
 
Идёт снег. Голова ватная, глаза слипаются. В пятницу, нарушая инструкцию, оставил объект без присмотра, слинял, то есть, с дежурства и пошёл на П…cкую. На О...cкой, где трамвайный поворот, поскользнулся и упал, подвернув ногу. Хряснуло так, что свет померк, и черти из ушей повыскакивали. Насилу поднялся. Мужик как раз меня обгонял, посочувствовал, как, мол, ничего? Ничего, говорю, а сам чуть не заплакал, да куда уже деваться, пошёл, хромая, дальше. А и впрямь, разошёлся помаленьку, ничего, жить можно, слава, Те, Господи, а если бы связку растянул, или сломал - тьфу-тьфу-тьфу - вляпался бы я со своим несанкционированным уходом с поста. Вот такие новости. А в конце сентября искушение было, согрешил с двадцатилетней девицей Сашей марийской нации и характерной азиатской наружности. Вывалилась из кустов и повисла на мне, окутав водочным перегаром. Ничего не соображает, идти не может, ну, я и отвёл её к себе, пригрел, мля! Полночи с ней провозился, слюни, сопли, пол ведра блевотины, истерика вперемежку с обрывочными жалобами на провожатого, который её бросил по дороге с какой-то вечерины. Ну, а дальше как у Бунина в рассказе "Таня", только без продолжения. Один лишь раз потом и пришла. Посидели, поговорили под винцо и закуски, но не осталась, позвонила кому-то и уехала. А я ещё месяц волновался и чего-то там мечтал себе сладострастное, продолжения что ли ждал... Да какое уж там продолжение, ей же двадцать, и сожитель имеется, и в отличие от Тани она ничего не помнила. В общем, покаялся и успокоился. Почти. Смутное воспоминание только и осталось, будто и не со мной было.
 
Но тебе это, конечно, не интересно. А вот ногу я изрядно повредил, дня три болело от колена и до голеностопа, задняя сторона. И хромал. Потом, вроде, прошло. И сменщик из отпуска всё не выходит, уж я месяц один дежурю, без выходных. Дома бардак, диван разложен и постель смятая от второго числа – как последний раз спал, так всё не прибранным и стоит. Цветы поливать забываю, но лимоны висят, четыре штуки. Приду с утра и в сеть, или по врачам, или по конторам со справками и квитанциями, житья от них нет, от бюрократов этих, всё какие-то проблемы изобретают. Телевизор четыре недели не включал, попусту за кабельное плачу. А ты говоришь, пиши письма. А о чём? Все дни одинаковые, как лущёные горошины в килограммовой упаковке. Месяц пройдёт, оглянешься, а там – один осенний день, а перед этим другой, летний, а про весну уж и не спрашивай, не помню, когда была. Одна радость, поймать волну, – от фильма ли, от книжки, – да написать что-нибудь, вроде бы про это, а вроде бы и про себя, а может и не про это и не про себя, а так, наврать с три короба ради интереса и в сеть выложить, лайкнут раза три – приятно, а уж если и коммент напишут, так и вовсе счастье – прочли, оценили, спасибку прислали.
 
Ну вот, здравствуй жопа, Новый Год! Декабрь на носу, а только ведь, совсем недавно лета ждали, а оно раз, и промелькнуло тенью. Время уж как будто и не течёт, а водопадом рушится, Ниагарой, только гул в голове стоит, да брызги мелких забот в разные стороны разлетаются. Время сделано из событий. А какие у нас события? Нет их. Убытие да прибытие, а промеж них – чаепитие. День-ночь – сутки прочь. Туда, обратно, и опять сюда. На работу пришёл – там всё как вчера, и как месяц назад, и как год... Домой вернулся – здесь и того лучше, ничего не изменилось, только пыли толще наросло. Вот взял нынче веник и прибрался, потом в душ. Повеселел. А почему? Потому что обновление жизни. Обновление. На два совка мусора меньше стало. Кофею выпил, сигаретку выкурил на балконе – полдня и прошло. Пообедать, да опять на дежурство собираться. Там поужинать, и на диван, напялить наушники и слушать Толстую, рассказы. Вчера слушал-слушал, да и заснул. В три часа ночи глаза продрал, на чём это, думаю, я отключился? Не помню. А! "Чужие сны" не дослушал. Ничего, сегодня дослушаю, и дальше двинусь. Надо бы чего-то ещё накачать. Пожалуй, Довлатова. Вот сейчас и поищу, что там на халяву дают? А ещё эту хотел, Софью Толстую, чего-то она там насочиняла графу в контру, против его Крейцеровой, надо расширить свой культурный диапазон, а то я и не знал даже, что она не только переписывать умела. Хе-хе, обидел, старый чорт, графиню! Вот мы и посмотрим, как она его за пейсы дергать будет.
 
Ну ладно, пора и честь знать. Не в том смысле, знать, которое существительное (типа, Ваши бла-ародия), а глагол неопределённой формы, мол, надо бы уже избавить известное лицо от своего присутствия, хоть оно и не взаправдашнее, присутствие-то, но избавить от него всё-таки пора. Честь, мол, того требует. А что это за честь, и по какому праву она от меня чего-то требует, это вообще дело десятое, тёмное и давным-давно такой порядок установлен. Вот и всё. И нечего тут рассуждать. Прощайся и ступай в кухню суп греть. Суп. Вот и Толстая тоже, суп-суп. Другая уже Толстая, Татьяна. Говорит, слово суп к нам Пётр притащил. Была уха, борщ был, ну, ещё щи, а он взял, да привёл всё под общий знаменатель. Теперь суп. Ладно, этот суп сам себя не разогреет. И честь сама себя знать тоже не будет, только если я ей в этом деле окажу вспомоществование. Ну, вот, значит, я с Вами, сударыня Марина Николаевна, и раскланиваюсь. Теперь Ваша очередь письма писать. Да уж не забудьте, письмецо сие с грифом "СС", Confidential, по вашему. Остальное прочее как сами изволите, а про марийку ни-ни, ни единой душе, да и Вам лучше сразу забыть как факт малоинтересный и даже совершенно скучный.
За сим прощаюсь. Ваш покорный слуга и старинный приятель, N. 
         
****
 
Г-жа Марина Николаевна г-ну N, 1818-го года ноября 26-го дня
 
Проснулась. Прочитала письмо.  Это что - шутка?... Ты меня, грубо говоря, разводишь? Или это всего лишь навсего созданный художественный образ?.. Печорин?...
 
Первая моя мысль была, что твой  аккаунт хакнули и от твоего имени строчат письма.
 
Разве это ты? (" ..А какие у нас события? Нет их. Убытие да прибытие, а промеж них - чаепитие. День-ночь - сутки прочь. Туда, обратно, и опять сюда...")
 
Читаю, и глазам своим не верю...
 
М.
 
****
 
Г-н N  г-же Марине Николаевне, 1818-го года ноября 27-го дня
 
Баба-Яга сидит на пне и орет:
    - Hасилуют! Hасилуют!
    Змей Горыныч подлетает и говорит:
    - Ты что, сдурела, что ли, старая?
    - А что, уж и помечтать нельзя?
 
Начнёшь что-нибудь писать как обычный гражданин и не успеешь глазом моргнуть, опять врать начал; хочешь остановиться, да уж поздно. Перечитаешь – и самому верится. Ну, а что? Пусть так и будет.
 
Аккаунт хакнули? Смотри выше, анекдот про Ягу: кому он нужен? А враньё – это что? Поймал настроение момента – и отпускай вожжи, кривая вывезет. Я раньше думал, кривая – это линия, а оказалось – кобыла. Поэтому и вожжи к месту помянуты, а если бы линия, в смысле дорога, то вожжи ни к чему, зачем они, если у тебя и кобылы-то нет? А если кобыла всё-таки имеется, да ещё и кривая, то вожжи тебе опять же не нужны, она, ведь, сама вывозит. Вот поэтому я и сказал: бросаю вожжи, – так, мол, надёжнее, и спросу меньше, я-то тут причём? вон, кривую спросите, это она рулит, а я вообще спал, у меня и вожжей-то нет. Может, скажешь, врать не хорошо? А я отвечу: так, кто ж не врёт? все врут. Несть, говорит, человек, иже поживет и не согрешит. Что это значит? А то и значит, что все врут, сучьи морды. И все с корыстью, а я нет.
 
Вот, говорят: врёт, как дышит. Как понять? Дышит, значит, живой. Видишь, какое высокое у вранья значение? Перестал дышать – умер. И врать перестанешь – тоже трёх минут не проживёшь, или двух, у кого какой запас здоровья на этот случай. И Феодор Иоаннович тоже так сказал: или, или. Или, говорит, silentioum, и тогда всё, кранты, зови попа с кадилом, или изрекай, что хочешь, но уж тогда знай, что врёшь, и никуда тебе от сей планиды не деться, потому что таков закон природы и конституция твоего естества, и что бы ты не сказал, всё будет непременно и неизбежно, априори по научному, враньё: Мысль изреченная есть ложь. Так-то.
 
И Николай Бердяев, философ, тоже так считал. Он видел, что краеугольный камень нашего человеческого бытия – это «Парадокс лжи». Вот послушай: «Огромна роль лжи в человеческой жизни. На проблему лжи слишком мало внимания обращали философы. Лгут не только люди лживые по природе, но и люди правдивые. Лгут не только сознательно, но и бессознательно". Эвона как глубоко копнул, в самые, что ни на есть, недра нашей онтологии. А почему? Да потому что само существование нашего рода началось с вранья: Змей соврал Еве, Ева Адаму, все вместе – своему Создателю, и пошло-поехало. Вот мы теперь и врем, как дышим, а как врать перестанем, так тут тебе и панихида.
 
А в чём парадокс-то, смекнула? Точно, парадокс в том, что, вот, вроде бы я тут про враньё рассуждал, и это как бы должно быть правдой. Ан, нет. Опять ложь, потому что изрёк. А что изречено, то ничем другим, кроме вранья уж быть не может. Как говорится, Dura lex sed lex, Закон суров, но это Закон. Па-ра-докс!
 
Ну, ладно, пора и честь знать. А про честь и про знать я тебе прошлый раз рассказывал. Тоже всё врал, конечно. А куда деваться, иначе скушно. "Скучно на этом свете, господа, - говаривал Николай Василич, - а Чехов добавлял "жить", но может, это он нарочно цитату портил, чтобы не показать третью сестру Машу слишком умной. "Опять то же поле, местами изрытое, черное, местами зеленеющее, мокрые галки и вороны, однообразный дождь, слезливое без просвету небо". А это опять Николай Василич врать начал, точнее, закончил, ведь конец уже повести. Знатный был враль, не мне чета.
 
За сим кланяюсь, пора с бумажками по инстанциям идти.
 
N.