Светлая душа в старой фуфайке

На задворках городского рынка, среди пустых ящиков и запаха прелых овощей, жил Пашка. Ему было едва за тридцать, но под слоем многолетней пыли и обветренной кожи возраст было не угадать. Местные называли его «Тихоней». В отличие от других обитателей теплотрасс, Пашка никогда не скандалил, не требовал «доли» и не сквернословил.
Его ежедневным послушанием был сбор бутылок. Он шел по городу сгорбившись, глядя только под ноги, словно искал не стеклотару, а потерянное сокровище.
Однажды старый бродяга по кличке Седой спросил его, прихлебывая дешевое вино:
— Паш, ты ж грамотный, говорят, техникум закончил. Что ж ты как пес последний объедки собираешь? Ну, укради что-нибудь, ну, огрызнись, когда тебя менты гонят! Где твоя гордость?
Пашка лишь кротко улыбнулся, прижимая к груди грязный мешок:
— Гордость-то, дядь Семен, она и скинула нас с неба. А тут… тут хорошо. Никто тебя не почитает, никто не кланяется. Самое место, чтобы душу отмыть.
Он действительно смирял свою гордыню с каким-то тихим упорством. Когда прохожие брезгливо отстранялись, он искренне просил прощения. Когда молодежь ради шутки толкала его в спину, он вставал, отряхивался и молился за них, зная, что злость — это лишь яд, который человек выпивает сам, надеясь отравить другого. Он пил горькую, чтобы заглушить тоску по той жизни, которую разрушил когда-то сам, но в этом падении находил странную, непостижимую чистоту.
Февраль выдался лютым. Пашка совсем ослаб: кашель разрывал грудь, а старая фуфайка больше не грела. В ту ночь он не дошел до теплотрассы, прилег за трансформаторной будкой, подложив под голову пустой мешок.
Утром его нашли замерзшим. В руках он сжимал маленькую бумажную иконку Николая Чудотворца, которую всегда носил в нагрудном кармане. Лицо его, обычно напряженное от боли, теперь было светлым и гладким, словно смерть стерла с него все земные горести.
Той же ночью Седому, который спал в подвале, приснился странный сон. Будто стоит он не в их грязном закутке, а на огромном, залитом солнцем лугу. Воздух такой чистый, что грудь распирает.
И видит он: идет по лугу человек. Одет в ослепительно белую рубаху, волосы причесаны, а лицо сияет радостью. Седой присмотрелся и ахнул:
— Пашка? Ты ли это? А где ж лохмотья твои? Где бутылки?
Пашка остановился, поклонился ему низко, по-земному, и ответил голосом ясным и звонким:
— Сдал я их, дядь Семен. Всё сдал. И тару, и горе, и гордыню свою горькую.
— Как же так? — пролепетал во сне Седой. — Ты ж бомж был, последний человек…
— Это на Земле я был последний, — улыбнулся Пашка, и от этой улыбки в небе запели птицы. — А тут на небесах, где смирение, здесь последних нет. Ты это… помяни меня, если сможешь.
Седой проснулся в холодном поту. На столе стояла пустая бутылка, но он впервые в жизни почувствовал к ней отвращение. Он вышел на улицу, дошел до ближайшего храма и, стесняясь своего вида, протянул свещнице горсть потемневших монет:
— За Павла… запишите. За светлую душу.