Печальная судьба куртизанки

Имя её было — Надежда. И это была первая и последняя правда, которую она сказала этому миру. Остальное, как и сама жизнь её, было сплошной, великолепно сыгранной ложью. Ложью во спасение, если так можно выразиться, ибо какое ещё спасение может быть у той, чья душа давно уже числится в безнадёжных должниках у собственного тела? Я часто думаю о ней, о Надежде, и её печальная история представляется мне не частным случаем женского падения, а какой-то мировой аллегорией. Вся наша жизнь, вся эта бесконечная, унизительная комедия — чем она отличается от судьбы куртизанки? Мы все продаёмся. Кто — за деньги, кто — за идею, кто — за жалкую иллюзию любви. Просто у неё, у Надежды, прейскурант был вывешен прямо на лице, в этом её единственное и непростительное отличие. Она не умела, как мы все, лгать с добродетельным выражением глаз.
Когда-то у неё было всё, что полагается иметь юной барышне из приличной семьи: французские романы, наивные грёзы и родительский дом с геранью на окнах. Но, как это часто водится, пришёл «он» — разумеется, офицер, ибо кто же ещё способен с такой лёгкостью и изяществом разрушить жизнь? Он обещал ей вечную любовь, а подарил только мимолётную страсть и желтый билет на право влачить своё юное тело по грязным панелям. Ирония судьбы, достойная пера самого изысканного насмешника: мечтала о рае, а получила вид на жительство в аду. Была ли она красива? Вероятно, да. Той особенной, трагической красотой, которая расцветает лишь на закате, в предчувствии вечной тьмы. Помню её глаза — огромные, как у всех обречённых, и навеки испуганные. В них застыл вечный вопрос, который она уже и не надеялась задать вслух: «За что?». Ах, этот великий русский вопрос! Мы все его задаём, но ответа не слышит никто, потому что и отвечать-то некому. Мир пуст, холоден и безучастен, и только эхо наших собственных страданий гудит в этой космической пустоте, выдавая себя за голос Бога.
Она принимала у себя самых разных людей. Именитые купцы, мясистые и красные, пахнущие потом и деньгами; бледные юноши с лихорадочным румянцем на щеках; седые старики, ищущие в её объятиях забвения от близкой, страшной гостьи — Смерти. Но самым странным и самым желанным её гостем было Одиночество. Оно никогда не платило денег, но требовало самой высокой платы. «Только та тварь, что одинока, обладает лицом, и морда, вместо лица, у тех тварей, что не знают великого благодатного одиночества души», — как-то раз, в припадке откровенности, она повторила мою же мысль. У куртизанки оказалась душа философа — разве это не насмешка? Разве это не повод для смеха, от которого кровь стынет в жилах? Но чем больше она отдавала своё тело, тем призрачнее становилась её душа. С каждым новым гостем она как будто умирала по частям, растворяясь в табачном дыму и приторном запахе дешёвых духов. Она научилась смеяться так, что этот смех разбивал сердца чувствительных гимназистов, но сама она при этом оставалась совершенно спокойной. Ледяной, как те статуи, что украшают сады богатых господ. Она стала мастером иллюзий, но в этой игре навсегда утратила саму себя.
И однажды — это было неизбежно, как приход зимы — её нашла Смерть. Не в порыве драматического самоубийства, нет. Это было бы слишком пошло, слишком по-человечески для той, кто всю жизнь играла роль. Она просто перестала быть. Угасла тихо, в своей холодной, хоть и богато убранной комнате, среди шёлковых подушек и неоплаченных счетов. Кончина, достойная её судьбы: даже умирая, она осталась должна этому миру.
Так закончилась история Надежды. Я пишу эти строки, и мне чудится её тень в углу моей тёмной комнаты. Она смотрит на меня с тихой, понимающей улыбкой. И мне кажется, что она знает: её судьба — лишь карикатура на нашу общую, всечеловеческую судьбу. Мы все — у витрины жизни, с заученной улыбкой предлагаем себя проходящей мимо Вечности. И она, равнодушная, никогда не бросит нам даже медной монеты сочувствия, оставляя лишь одно — наше великое, ледяное и поистине благодатное одиночество. Если жизнь не удалась, говорят циники, то удастся смерть. Но, глядя на неё, на её пустые, остановившиеся глаза, я понял, что это — самая большая и самая последняя ложь. Ибо смерть, как и жизнь, никому и ничему не удаётся. Она просто случается. И это, пожалуй, самое честное, что вообще может произойти с человеком.