Стадион на Мытной

               
                Алексей Валерьянов         
                Стадион на  Мытной  («Привет» из 90-х)
               
                Если бы я сам не был когда-то  полноправным участником и активным действующим лицом  этого своеобразного «теннисного зоопарка», то   и сам бы с трудом поверил, что в центре российской столицы в течение долгих лет абсолютно независимо от  окружающего мира  существовали как бы сами по себе два прекрасных теннисных корта. Расположены они вблизи Калужской площади на территории стадиона «Красный пролетарий»,  некогда процветавшего, а потом, в 90-е,   заброшенного и изрядно загаженного бомжами, гастарбайтерами  и добропорядочными москвичами. 
                Когда-то здесь все было на уровне лучших советских  стандартов –  шесть отличных кортов с вечерним освещением, к ним  приставленные специальные работники, следившие за тем, чтобы площадки находились в идеальном состоянии, разметка - четкой, и неукоснительно соблюдался порядок, установленный правилами, изложенными на доске  объявлений при входе на корты.
В теннис тогда  в основном играли представители заводской элиты – работники дирекции, главные инженеры, словом – люди с высшим образованием и спортивными амбициями – теннис во все времена  считался привилегированным видом спорта. Уровень мастерства достаточно высок, поскольку почти все завсегдатаи кортов были опытными спортсменами и знали толк в этой игре.
  В  стадион, особенно в теннис,  дирекция завода «Красный пролетарий»  вкладывала немалые деньги - как на  повседневное  содержание площадок, так и на зарплату двух администраторов-смотрителей.
Это  весьма важные персоны в иерархии спортивного руководства. И вся их важность заключалась в том, что именно они  обладали правом дать возможность помахать ракеткой  тем, кто официально не являлся членом заводской теннисной секции. А таких «варягов» было много.
Тем не менее, имена авторитетных  «смотрящих» почти никто  не знал или не помнил, к ним обращались исключительно  по отчеству.
Старший   – Анисимович,  человек приличный во всех отношениях, и сам неплохо играл в теннис,  никогда не проявлял излишней вредности и позволял завсегдатаям, если корты были свободны, задержаться  на часок-другой сверх положенного времени.
  Другой, - Михалыч,  худосочный огрызок ростом «метр пятьдесят в прыжке», как  и следует  быть энтузиасту-марафонцу,     являл ему полную противоположность, не без основания считался вредным до ужаса, в теннис играл отвратительно, но был искренне  убежден в обратном, и если выдавался повод, а это происходило постоянно  - изображал из себя важного начальника, мини-фюрера, решающего – кого пустить на корт, а кого послать по известному адресу.   И с давних пор этот крендель гордо носил кем-то метко приклеенную и намертво прилипшую кличку – «Гаденыш».
Когда же в начале 90-х на смену социалистическому плановому хозяйству пришел «кердык» в лице дикого капитализма, государственная поддержка рухнула безвозвратно, предприимчивые граждане стали «пилить» все, что могло составить какую-то ценность.
Не обошла печальная участь и стадион «Красный пролетарий».
  Руководство как-то незаметно, по-английски, чинно передвигая копытами, смылось в неизвестном направлении, предварительно не забыв пристроить, разумеется, не бескорыстно,  «малую родину», т. е. футбольное поле  и примыкавший к нему спортивный комплекс в «надежные руки». Руки оказались  не надежными, а загребущими. 
Собственность несколько раз  переходила из  одних рук в  аналогичные - хозяева менялись, стадион зарастал бурьяном, видимо, в душе смирившись со своей  участью, и покорно ожидал день, как  приговоренный без суда и следствия к казни смертник,  когда предстоит погибнуть  под гусеницами бульдозеров при строительстве очередного жилищного комплекса.
Бывшие распорядители теннисных кортов Анисимович и Гаденыш остались без работы, но продолжали бесцельно болтаться по территории стадиона, поскольку оба были пенсионерами, а сидеть дома и гонять чаи – скучно и бесперспективно.  Читать книги бойцы были не приучены с детства, а на что-то другое не хватало воображения. Тогда-то они и приохотились целыми днями  стучать по мячу теннисной ракеткой на  ставших бесхозными кортах.
Как ни удивительно, но теннисные  корты в этой катастрофе местного масштаба выжили, правда, лишь два из шести, поскольку четыре были   закатаны в асфальт и превращены  в автостоянку.  А два, находившиеся поодаль, у обшарпанного  каменного забора, кое-где сохранявшего остатки лепнины -  признаки былого величия,  по-видимому,  тогда никому не понадобились и  были временно оставлены в покое. Казалось, пройдет пару месяцев, и корты зарастут полынью и лопухами в человеческий рост, как  произошло с большей частью территории   стадиона.
Но не тут-то было. Нашлось десятка полтора оголтелых энтузиастов, большинство  из которых играли здесь в хорошие времена.
Они первым делом повесили на калитку, ведущую на корты, огражденные сетчатым забором,  большой амбарный замок, второй -  на сарай для хранения спортивного инвентаря,  пресекли настойчивые попытки местного населения из окрестных домов  использовать  площадки в качестве  места для приготовления шашлыков, или собачьих прогулок,  и сами стали твердой рукой следить за порядком и содержанием спортивных объектов.
Кто-то приволок старые сетки, вполне еще годные для игры, кто-то – лопаты и грабли, а «группа товарищей» уперла с соседней стройки  каток, и,  чем-то смахивая на волжских бурлаков с известной картины Репина, приволокла  тяжеленный агрегат на корты.  И, засучив рукава, теннисисты  принялись за работу. И результат не заставил себя ждать.
Игроки   сбрасывались ежемесячно по паре сотен рублей. Половину отстегивали единственному штатному работнику стадиона, законченному и убежденному  алкоголику, впрочем, довольно скоро уволенному за ненадобностью и за чрезмерную привязанность, даже любовь к «зеленому змию». Оставшиеся деньги шли на  повседневное содержание кортов.
  И  теннисным энтузиастам  ничего не оставалось делать, как  подобно московским бомжам,  нахально оккупировавшим  заросшую часть стадиона,  волевым порядком  объявить бесхозное спортсооружение своей исконной вотчиной.
Соседи-бомжи поначалу вели себя нагловато, время от времени  пугая теннисистов  синюшными харями и отвратительным запахом, хотя  на корты особо  не претендовали, и старались не слишком  докучать, прознав, что значительную часть игроков составляют работники правоохранительных органов. Но мороки от бродяг было немало.  То подерутся между собой и начнут горлопанить, выяснять «высокие» отношения, то начнут жарить что-то или кого-то   на костре, и тогда из-за дыма и запаха сомнительного мяса   играть на корте  становилось невмоготу.
В ходу была шутка, что окрестные кошки и собаки, пробираясь мимо бомжатского  логова, при виде костра  начинали креститься.  Время от времени конфликт между теннисистами и бродягами обострялся, дело на первых порах  доходило, чуть ли не до драки, но деклассированные элементы  своевременно спохватывались, когда угроза получить «по морде чайником» становилась суровой реальностью, и  конфликты, так  или иначе, разрешались вполне мирным путем.
Состав теннисной «секции», как гордо именовали себя  осколки былой спортивной мощи стадиона «Красный пролетарий», те,  кто  постоянно являлись сюда, продираясь сквозь густые заросли  с теннисными ракетками, весьма пестрый, как в ковчеге у старика Ноя. По возрасту это были персонажи от 30 до 80 лет.
Теннисные партнеры, ставшие за десятилетия общения почти родными, обычно обращались друг к другу не по именам, а по кличкам, а они были  выразительны, и  прилипали   к  обладателю намертво.
Вот наиболее примечательные: «Бешеный доктор»,  «Виртуоз прямой кишки»,  «Наставник молодежи»  (все три носил хирург-проктолог,  доктор наук, профессор).   «Гегемон», он же «Пролетарий»  (некогда старший мастер завода «Красный Пролетарий»),    «Милиционер», он же «Гондон Григорьевич»,  отставной  опер.
Каждый индивидуум получил свою гордую кличку не «за здорово живешь», а за «конкретные заслуги».
К примеру, история о том, как Антон Григорьевич стал «Гондоном Григорьевичем».
Дело в том, что теннисная секция была не только местом, где можно было от души помахать ракеткой, поорать от души  на партнера и соперника, и снять стресс после рабочего дня и путешествия на автомобиле по московским пробкам, но и служила своеобразным мужским клубом, где обсуждали последние события, незлобно  поругивали власть, отмечали праздники и «травили»  анекдоты, не выбирая выражений, благо компания была сугубо  мужской.
  Как-то один из  теннисистов рассказал  анекдот, как новый школьный  учитель сумел заинтересовать детей из трудного класса, которых до этого никто не мог заставить учиться.
Педагог заявил: дети,  сейчас я покажу интересный опыт.  Он заключается в том, что я постараюсь натянуть презерватив на глобус.  Дети хором спросили: А что такое глобус? И учитель весь урок повествовал им о географии.
Теннисисты  посмеялись, и благополучно забыли историю, ведь, как правило, анекдоты в голове надолго не задерживаются. Тем более, этот  относится к категории классических и многим известен.
Забыли, как оказалось, не все.  Отставной опер, переиначив анекдот по-своему, решил через пару недель вновь преподнести его членам теннисного коллектива в своей интерпретации. Почти «дежа вю».  Суть осталась прежней, но интеллигентное слово «презерватив» было заменено на просторечное, но более доходчивое и близкое   сердцу - «гондон».
Товарищи  послушали, улыбнулись, вежливо сделали вид, что не заметили явного  плагиата и   никогда не слышали сей душераздирающей истории. Но с этого мгновения  Антон Григорьевич как по мановению волшебной палочки  раз и навсегда  в глазах обитателей теннисных кортов превратился в «Гондона Григорьевича».
Бывший Гаденыш, некогда злобный смотритель, а ныне  добренький пенсионер с остренькими чекистскими глазками,  прозвал  старейшего игрока Арона Давидовича  «Макароном Данилычем».  Другие иногда в шутку называли ветерана Ароном Кузьмичом или Ароном Ивановичем. Хотя никакого антисемитизма, как и других «измов»  в теннисном сообществе и в помине не было, и когда ветеран, перевалив на девятый десяток, покинул наш бренный  мир, все искренне сожалели  о потере   старейшего теннисиста.   
Судебный работник получил «милую» кличку «Верблюд» из-за неуловимого, но   очевидного сходства  во внешности и характере с «кораблем пустыни». Про него сложили стишок:
-    « Он всем до ужаса хорош, и на верблюда хоть похож, и  это сходство велико - зато плюется далеко!»
Проктолог, доктор наук, в повседневном общении милейший человек,  готовый  при необходимости оказать коллегам по теннису любую помощь, связанную с его врачебной деятельностью,  на корте был совершенно невыносимым, постоянно ругался, сквернословил, всех учил и оскорблял последними словами, за что получил от ветеранов,  его  партнеров по парной игре, кличку «Бешеный доктор» и «Наставник молодежи».
Доктор, не оставшись в долгу, приклеил   отставному подполковнику Виктору Марковичу «нежное» прозвище «Виктория Марковна» после того, как тот, играя   в паре с проктологом, совершил несколько неудачных приемов мяча, что привело к  фатальному поражению «проктологическо – подполковничьего  теннисного союза».
Сражались теннисисты не по-детски, накал страстей во время матчей нередко достигал такой силы, как в винных магазинах перед самым закрытием в период борьбы с алкоголизмом.
Доктор прокомментировал игру партнера следующим образом, усиливая смысл сказанного оскорбительным жестом среднего пальца: 
Что же вы, любезная  Виктория Марковна, жопу отклячили вместо того, чтобы ударить по мячу как полагается полноценному мужчине с нормальной ориентацией? Вы же не у меня на приеме!
С той секунды, как  злобный риторический вопрос  доктора-проктолога прозвучал на корте, в глазах окружающих   подтянутый,  бравый офицер чудесным образом обратился в  «особу, приятную во всех отношениях» -  «Викторию Марковну». За глаза  иначе его  и не называли. Да и в глаза  могли иногда ласково окликнуть -  Вика, Викочка, Викуля!
Знали бы об этом сотрудники охранного предприятия, в котором он был суровым начальником! Но обычная жизнь шла своим чередом где-то там, за стеной, а на кортах она была совсем другой, и текла по особым правилам, никак не связанным с  житейской  логикой   и здравым смыслом. Впрочем, кто из нас может точно сказать, где кончается здравый смысл и вообще, что это такое?
…С тех пор миновали девяностые, нулевые, затем как-то незаметно   завершилась четверть двадцать первого века.
Недавно  я  проезжал на машине в центр по Мытной  мимо давным-давно почившего в небытии стадиона «Красный пролетарий».
Как будто его и не было никогда. Остался  лишь каменный забор с остатками лепнины вдоль улицы Мытной. А за ним – безликие коробки многоэтажных домов.
Наглядное подтверждение истины – ничто не вечно под луной!
А что касается немногих ветеранов-теннисистов,  кто  еще  живы и сохранили теплые  воспоминания о  былом величии стадиона и своем участии в его  спортивной жизни,  очевидно – легкая «ностальгическая шизоидность» у дедушек, конечно,  просматривается,  но зато какая память!