Нос, который думал, что он судьба

ПРЕДИСЛОВИЕ
Есть вещи, о которых люди говорят шёпотом.
Есть вещи, о которых говорят громко.
А есть вещи, о которых говорят… с юмором.
Потому что иначе — никак.
Этот рассказ — не о носе.
Хотя, если честно, без него ничего бы не произошло.
Это рассказ о том, как маленькая деталь иногда берёт на себя слишком много — и начинает вести человека по жизни, как будто она знает дорогу лучше.
В каждой семье есть свои легенды.
У кого-то — про деньги.
У кого-то — про любовь.
А у кого-то — про нос.
И, как ни странно, эти легенды почти всегда оказываются правдой.
Не потому что нос действительно всё решает… а потому что человек
иногда очень хочет в это поверить.
Это удобно.
Это красиво.
И, главное — это снимает ответственность.
Но жизнь — упрямая вещь.
Она всегда возвращает нас
к простому вопросу: кто здесь главный?
Ты — или твоя форма?
В этом рассказе есть мужчина.
Есть женщина.
Есть немного прошлого, немного самоиронии и много того самого
еврейского юмора, который умеет смеяться даже тогда, когда уже всё понятно.
Если вы ждёте ответа — его не будет.
Но, возможно, в какой-то момент вы узнаете себя.
И тогд…будьте осторожны.
Потому что с этого момента ваша судьба перестаёт быть чужой.
И ещё одно.
Если после этого рассказа вы посмотрите в зеркало и вдруг улыбнётесь — значит, всё получилось.
Даже если нос немного против.


РАССКАЗ
В нашей семье к носам относились серьёзно.
Не как к органу дыхания — нет.
Как к органу судьбы.
— Посмотри на деда, — говорила мама. — Видишь нос?
— Вижу.
— Вот он и привёл его из Одессы в Нью-Йорк.
Я тогда ещё думал, что дед ехал на корабле.
Оказалось — не совсем.

У деда был нос с характером.
Не просто с горбинкой — с позицией.
Он входил в комнату раньше деда,
принимал решения быстрее деда
и, как утверждал сам дед,
ошибался значительно реже.
— Такой нос, — говорил он, — не ошибается.
Он просто иногда даёт другим шанс быть неправыми.
 
Однажды он посмотрел на меня внимательно и сказал:
— А ты не хочешь заняться своим носом?
Я улыбнулся.
— В каком смысле?
— Ну… — сказал дед, — сделать его…
на меня похожим.
С лёгкой горбинкой. С характером.
Я помолчал.
— Когда мне было шестнадцать, я хотел, — сказал я.
— Но хирург сказал, что это сложно и даже опасно.
— И что он сделал? — спросил дед.
— Принял мудрое решение, — ответил я.
— Просто отрезал кусок хряща, который выперал из ноздри.
Дед задумался.
— Это называется минимализм, — сказал он.
Я продолжил:
— А в двадцать четыре я пошёл в хорошую клинику.
Очень толковый врач сказал, что сделает всё как надо.
— И это он сделал? — спросил дед.
— Да, — сказал я. — Он разобрал мой нос…
собрал обратно…
и понял, что таких размеров хрящей в его природе не существует.
Дед молчал. Я тоже.
— И что он сделал? — наконец спросил дед.
— Поставил самый большой, который у него был. Он оказался ровно в половину моего носа.
Дед посмотрел на меня внимательно.
— Ну… характер появился, — сказал он.
— Но не мой.
— Да, — сказал я. —
Теперь меня принимают за боксёра.
— Главное, — ответил дед, — чтобы за своего.
И вот эту фразу я тогда не до конца понял.


В юности я стоял перед зеркалом и думал:
«Почему у меня не такой нос, как у всех?
Я что… менее еврей?»
Мама услышала.
Она не сразу подошла.
Сначала дала мне время задать этот вопрос самому себе.
А потом сказала:
— Еврей — это не форма.
Я молчал.
— Это память. Это боль. Это умение смеяться там, где другие уже сдались.
Она посмотрела на меня мягко.
— А нос… это просто повод начать разговор.


Мой отец пытался с этим жить.
— Слушай, — говорил он своему отражению, — давай сегодня без судьбоносных решений.
Просто поработаем, поужинаем и спать.
Но нос не соглашался.
В тот день отец сменил работу.
На следующий — познакомился с мамой.
Через год — женился.
— Видишь? — говорил дед. —
Ты думаешь, что ты живёшь.
А это нос тебя ведёт.
Я рос с этим знанием и с лёгкой тревогой.
Потому что мой нос… был сломан.
С детства. Случайно.
И, как мне казалось, без философии.
Он не выглядел как нос судьбы.
Он выглядел как нос, который однажды не договорился с реальностью.


Однажды я пришёл в синагогу.
Я стоял и ждал, что меня сейчас оценят.
Поймут. Определят.
Раввин подошёл.
— Шалом, — сказал он.
— Шалом, — ответил я.
— Ты первый раз?
— Да.
— Хорошо. Садись.
Я сел.
И ждал.
Он не смотрел на мой нос.
Он вообще на него не смотрел.
Он просто разговаривал со мной и после некоторого числа вопросов с обоих сторон сказал:
— Если хочешь, приходи учиться...  на Равина.
И в этот момент во мне поднялась волна.
«Да», — подумал я.
«Да, я хочу. Это моё».
И тут…я признался что не могу петь.
А он просто и с улыбкой сказал:
Это просто. Этому мы научим.
И тогда внутри меня зазвучал голос мамы:
«Жениться. Работа. Деньги. Внуки…»
Мне было двадцать пять.
Я подумал:
«Поздно».
И сказал:
— Мне нужно подумать.
Раввин кивнул.
— Подумай. Но не слишком долго. Жизнь не любит очередей.
Я ушёл.
И не вернулся.

Прошли годы.
У меня была семья.
Работа.
Дети.
Мама была счастлива.
Иногда я говорил себе:
«Всё правильно».
А потом спрашивал:
«Уверен?»
И иногда вспоминал тот день.
Ту синагогу.
Тот момент.
Когда можно, а может быть нужно было сказать «да»... но не сказал.
VIII
Иногда мне казалось,
что рядом со мной идёт ещё одна жизнь.
Та, в которой я остался.
И вот однажды… появилась она.
Её звали Сара.
(Если вы думаете, что это случайное имя — вы плохо знаете еврейскую драматургию.)
Она посмотрела на меня внимательно.
Очень внимательно.
Так, как будто читает инструкцию к сложному прибору, который ей не выдали, но пользоваться надо.
— У тебя интересный нос, — сказала она.
Я напрягся.
— В каком смысле?
— В хорошем, — сказала она.
— Он не врёт.
— Нос не может врать, — сказал я.
— Может, — сказала она спокойно. —
Но твой не умеет.
Пауза.
— Он сразу говорит: «Этот человек уже что-то пережил».
Я задумался.
— Это плохо?
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Это удобно.
— Для кого? — спросил я.
— Для меня, — сказала она. —
Я сразу понимаю, с кем имею дело.
Мы сидели в кафе.
Она пила чай так, как будто у неё был контракт с этим чаем на серьёзные отношения.
Я пил кофе и пытался понять, почему разговор о моём носе вдруг стал разговором о моей жизни.
— Ты пытаешься его исправить? — спросила она.
— Иногда, — честно сказал я.
— Зачем?
— Чтобы было… правильнее.
Она задумалась.
— Ты знаешь, что самое опасное слово в жизни?
— Какое?
— «Правильнее».
Пауза.
— Обычно за ним следует «скучнее».
Я засмеялся.
— Но ведь есть же какие-то стандарты?
— Есть, — сказала она. —
Но они для мебели.
Пауза.
— Люди — не мебель.
— А нос? — спросил я.
Она улыбнулась.
— Нос — это вообще отдельная история.
— Слушай, — сказала она, — все думают, что нос влияет на судьбу.
— Ну… в нашей семье так считают.
— Конечно, — кивнула она. — Это удобно.
— Почему?
— Потому что тогда можно не брать ответственность.
Я замолчал.
— Очень удобно сказать:
«Это не я. Это мой нос так решил».
— А если честно? — спросил я.
Она посмотрела прямо.
— Если честно, то нос — это просто деталь.
Пауза.
— Но если ты сам не знаешь, кто ты —
эта деталь начинает играть главную роль.
Мы сидели молча.
Потом она сказала:
— Ты знаешь, на что это похоже?
— На что?
— На хвост, который машет собакой.
Я засмеялся.
— Вот! Это же то, о чём я думал!
— Конечно, — сказала она. —
Ты просто ещё не договорил.
— А как правильно? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Правильно — это когда собака понимает, что у неё есть хвост…
Пауза.
— …но не путает, кто здесь главный.
Мы вышли из кафе.
Я посмотрел на своё отражение в стекле.
Тот же нос.
Та же история.
Но уже без спора.
— Ну что? — спросила она.
— Похоже, он больше не главный, — сказал я.
Она улыбнулась.
— Отлично.
— Почему?
— Потому что теперь ты можешь выбирать сам.
Пауза.
— А нос… пусть просто будет красивым свидетелем.
Я шёл домой и думал: в нашей семье говорили, что нос ведёт человека.
А может быть… человек просто ищет,
на что можно переложить свою жизнь.
Я остановился у витрины.
Посмотрел на себя.
И вдруг поймал себя на мысли:
«А ведь он… мой.»
Не идеальный.
Не классический.
Но живой.
И, возможно, именно он не испортил мою судьбу… а просто не дал мне
спрятаться за неё.
Я улыбнулся.
И впервые за долгое время не захотел ничего менять.
Потому что, если уж совсем честно…
это не нос управляет судьбой.
И даже не хвост.
Это человек в какой-то момент
перестаёт притворяться, что он — не главный.
И начинает жить.
Даже с таким носом.