Ниновка далёкая и близкая. Глава 76

 Метель за окном выла так, будто по Ниновке бродили души тех, кто не дожил до этой весны.

Прокоп ушел в сторону Оскола, растворился в серой мгле, оставив в хате запах горького хлеба и тяжелое предчувствие. Матрена сидела у стола, не сводя глаз с узелка. В её сознании всё перемешалось: реальность и тени, которые она видела с самого детства. Ей казалось, что стены хаты стали прозрачными, и сквозь них она видит черную птицу из своего сна — ту самую, что принесла золотой колос, окропленный кровью.

— Андрейка, — прошептала она, кутаясь в шаль. — Я ведь чую… Они не за хлебом придут. Они за душой твоей придут. Видение было: стоит Герасим у порога, а за спиной у него — пустота холодная.

Андрей хотел обнять её, успокоить, но не успел. Скрип снега под тяжелыми сапогами снаружи прозвучал как выстрел. Засада, что полчаса томилась в тени сараев на выезде из села, поняла: старый пасечник обвел их вокруг пальца. Он ушел лесом, тропами, которые знал только он и звери.

Дверь содрогнулась от удара.

— Открывай, лесное отродье! — голос Митьки Косого сорвался на хрип.

В хату вместе с холодом ворвалась ярость. Митька влетел первым, его глаза, шальные от мороза и неудачи, сразу впились в стол.

— Вот он! — он схватил узелок, тряхнул им перед лицом Андрея. — Прокопом пахнет! Хлебом пахнет! Где старик? Куда золото Дягеля понес, падла?

Герасим вошел следом. Он не кричал. Он смотрел на Матрену, и в этом взгляде было больше боли, чем в криках Митьки. Он видел, как она прижимает руки к груди, как шепчут её губы слова молитвы или заклинания.

— Упустили, — коротко бросил Герасим, глядя в пустые углы хаты. — Старик сквозь пальцы ушел. Значит, ты, Андрей, за него ответишь. Собирайся. В сельсовете посидишь, пока мы с отцом твоим в оврагах разговаривать будем.

Матрена бросилась к мужу, вцепилась в его рукав:

— Не пущу! Герасим, вспомни совесть! Сон я видела… птица черная на крышу села! Это смерть за вами ходит, а не за нами!

Митька замахнулся наганом, Герасим перехватил его руку.

— Пошли, — отрезал председатель. — Коней запрягайте. На рассвете облава. Андрей пойдет на первой телеге.

Матрёна бежала по Ниновке, не разбирая дороги. Морозный воздух обжигал горло, а снег, глубокий и рыхлый, забивался в пимы, но она не чувствовала холода. Перед глазами всё кружила та чёрная птица из сна, и каждый сполох света в окнах сельсовета казался ей отблеском пожара.

Влетев в сени к Паше, она не постучала — рухнула грудью на дверь, выбивая из неё глухой стон.

— Паша! Пашенька! — запричитала она, вваливаясь в хату и обдавая натопленный покой ледяным паром.

Паша стояла у печи. Она медленно обернулась, прижимая к груди пустую крынку. Взгляд её, привыкший к бедам этой зимы, сразу стал острым и твёрдым.

— Взяли Андрейку... — выдохнула Матрёна, сползая по косяку. — Герасим с Митькой пришли. Хлеб отец принёс, Прокоп... Кровавый хлеб, Паша! Его на столе нашли.

Тихон поднялся с лавки, тенью качнувшись на стене.

— Прокоп в селе был? — голос его прозвучал глухо. — Как же он прошёл? Обложили же всё...

— Он пасечник, Тихон, — Матрёна подняла на них свои огромные, полные слёз и видений глаза. — Он как пчела — сквозь любую сеть просочится. Ушёл он к Осколу... А Андрейку в сельсовет увели. Митька орал, наганом махал. Герасим... Герасим его увёл, чтоб на месте не прикончили.

Паша подошла к Матрёне, обхватила её за плечи своими сухими, сильными руками.

— Тише, девка. Слышишь? Тише.

— Не могу я тише! — вскрикнула Матрёна. — Птица, Паша! Чёрная птица на трубу села! Она колос принесла, а за ним — смерть идёт. Кольцо сжимается. На рассвете облава в оврагах будет. Герасим сам пойдёт.

Паша посмотрела на мужа. В её взгляде не было страха, только та самая решимость, которая просыпается в женщине, когда её род под корень рубят.

— Значит, так, — отрезала Паша. — Тихон, иди к Герасиму. Он хоть и из «этих», а совесть у него под шапкой ещё дышит. Пусть разведает, где Андрейку держать будут. А ты, Матрёна, садись к печи. Хлеб, говоришь, Прокоп принёс?

— Принёс... Сказал, кровью пахнет.

— Весь хлеб сейчас кровью пахнет, — Паша горько усмехнулась. — Но раз Прокоп вышел из оврагов и зашёл в хату — значит, он знает, как и Андрейку оттуда вытащить. Только времени у нас до рассвета.

Тихон натянул кожух, шагнул к порогу, но Паша остановила его:

— Погоди. Я сама пойду. С Герасимом баба скорее договорится.

Тихон хотел возразить, но Паша уже повязала платок и вышла в метель.

Она шла к сельсовету, и снег под её ногами не хрустел, а стонал. Метель хлестала по лицу, будто пыталась повернуть её назад, но она только крепче стискивала зубы. У дверей сельсовета стоял часовой — молодой парень из приезжих, шинель не по росту, винтовка дрожит в руках от холода.

— Куда, баба? Назад! — прикрикнул он, преграждая путь штыком.

Паша даже не замедлила шаг. Она посмотрела на него так, что парень невольно отступил.

— Не баба я тебе. Своих ищи. Герасим у себя?

Она толкнула тяжелую дверь. Внутри было душно. Махорка ела глаза, на столе стояла четверть самогона и валялись куски того самого хлеба, что принес Прокоп. Митька Косой спал на лавке, закинув ногу в грязном сапоге на спинку стула, а Герасим сидел у окна, глядя в темноту.

При виде Паши Герасим вздрогнул. Лампа-семилинейка на столе качнулась, бросая длинные тени.

— Ты чего пришла, Паша? — голос у него был надтреснутый, старый. — Ночь на дворе. Уходи по-добру.

Паша подошла к столу, оперлась на него натруженными руками.

— По-добру уже не выйдет, Герасим. Ты хлеб этот видишь? — она указала на узелок. — Ты же сам пахарь. Ты знаешь, как он пахнет, когда его потом и молитвой добывают. А теперь вы его кровью полили.

Митька на лавке зашевелился, пробормотал что-то во сне, но не проснулся.

— Андрея зачем взял? — тихо, почти шепотом спросила она. — Он же в лес не ушел. Он землю твою кормил, пока ты тут списки марал.

Герасим поднял на неё глаза. В них была такая невыносимая усталость, что Паше на миг стало его жаль.

— Митька его на месте бы кончил, — выдохнул председатель. — Ты не понимаешь... Порядок нужен. Овраги прочешем, лесных выбьем — тогда и заживем.

— Заживем? — Паша горько усмехнулась. — На чьих костях заживем?

Герасим вспомнил: Прокоп вытащил его из полыньи. Он тогда мал был, плакал, клялся не забыть. Вот и пришёл срок. Герасим дернулся, будто его ударили. Он посмотрел на закрытую дверь за своей спиной — там, в холодном чулане, сидел Андрей.

— Уводи его, — вдруг сказал Герасим, не глядя на неё.

— Что? — Паша не поверила ушам.

— Уводи, пока Митька не прочухался. Скажу — сбежал, недосмотрели. Только из села пусть уходит. В Ольховатку, к дальним, или в лесу пусть прячется, мне всё равно. Но здесь его к рассвету не должно быть.

Он вытащил из кармана тяжелый ключ и бросил его на стол. Ключ звякнул о дерево, как тот самый щуп об икону.

Паша не притронулась к ключу. Она смотрела Герасиму прямо в глаза, не давая ему отвести взгляд.

— Сам открывай, Герасим — твердо сказала она. — Ты его брал, ты и выпускай. Перед Богом сам ответ держать будешь, не на меня сваливай.

Герасим тяжело вздохнул, поднялся, стараясь не греметь стулом. Он взял ключ, подошел к тяжелой двери чулана. Митька на лавке всхрапнул и перевернулся на другой бок, задев сапогом пустую бутылку. Звук показался в тишине громом. Оба замерли, не дыша.

Замок поддался со скрипом. Герасим приоткрыл дверь. Андрей сидел на полу, обхватив колени руками. Увидев Пашу, он рванулся было вперед, но Герасим властно прижал палец к губам.

— Молчи, — одними губами приказал председатель. — Иди за ней. Через заднее крыльцо, садами. В хату не заходи — там засада может вернуться. Сразу к реке, к Осколу. Беги пока метель следы заметает.

Андрей взглянул на Герасима — тот стоял, прислонившись к дверному косяку, и в глазах его была такая тоска, будто он сам себя за засов сажал. Паша схватила Андрея за локоть и потянула к выходу.

Они вышли через холодные сени на задний двор. Метель тут же облепила их снегом, скрывая от мира.

— Паша, а как же Матрена? — шепнул Андрей, задыхаясь от ледяного ветра.

— О Матрене я позабочусь, — Паша подтолкнула его в спину. — Беги, родимый. Пока дым из труб прямо стоит, пока небо молчит. К отцу иди, в овраги. Только там сейчас жизнь твоя.

Андрей нырнул в серую круговерть метели и мгновенно исчез.

Паша постояла минуту, слушая, как воет ветер. Она знала: завтра Герасиму придется врать, Митька будет рвать и метать, а Ниновку ждет страшная облава. Но сегодня она вырвала одну душу из лап смерти. Она вернулась в хату, где ждала Матрена.

— Ушел, — сказала Паша, опускаясь на лавку. — Теперь молись, девка. Чтобы лед на Осколе его выдержал.

   Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/18/241