Спички

Посвящается запаху «Примы» и дешёвому разливному

Часть первая

В то лето время текло не как сейчас — резиново, густо, с запахом этилированного бензина от проезжающих «Жигулей» и горелой пыли на плавящемся асфальте. Меня сослали к деду с бабушкой в Персиановку. Место было странное, застрявшее между эпохами: вроде и город, а вроде и нет. Кончаются облезлые хрущевские пятиэтажки, начинаются частные дома с покосившимися заборами, за которыми лают собаки с сорванными голосами, а дальше — сразу лесополосы, посаженные ещё при Никите Сергеевиче, чтобы степной ветер не сдувал к чертям чернозём вместе с местными жителями.

Мне было шесть, кажется, или семь. В школу — осенью. Портфель уже лежал собранный: коричневый, дерматиновый, с пряжкой-защёлкой, которая отрывала ногти с мясом, если неосторожно дёрнуть. Внутри — новенькие прописи, пахнущие типографской краской и безысходностью, и коробка цветных карандашей «Искусство», которую жалко было точить, потому что грифели в них ломались еще на стадии производства. Но школа была там, в будущем. А здесь, в Персиановке, будущего не было. Было только бесконечное, липкое «сегодня».

Бабушка варила суп с клецками, похожими на вареный пенопласт. Дедушка лежал в районной больнице по причине сердечных дел: в очередной раз мотор забарахлил ...

Скука стояла такая, что можно было вешаться на бельевой веревке. Липкая, августовская тоска. Мухи с разгону бились в стекло, понимая, что на улице ловить нечего, а пионерский лагерь за лесом закрыли на проветривание после вспышки то ли дизентерии, то ли массового просветления.

Спасение пришло со звонка в дверь. Вернее, с удара ногой, обутой в моднячие, разрисованные шариковой ручкой кеды «Два мяча», которые прошаркали по бетонным ступеням. Это был Сашка. Мой двоюродный брат.

Ему было восемнадцать. Рост — под два метра, крепкий, здоровый, с лицом, которое уже пробовало бриться отцовской «Невой», но так и не поняло, зачем это кровопролитие нужно. Волосы — длинные, как у хиппарей, которых показывали в «Международной панораме», куртка — видавшая виды, но фирменная, из какого-то западного дерюжного тряпья, что привозят моряки в обмен на совесть и водку.

— Мать сказала, ты тут сохнешь, — он толкнул дверь ногой, едва не снеся ее с петель. — Пошли, покажу, где рельсы старые лежат. Там вчера собаку поездом переехало, интересно.

Я выскочил так, будто меня пружиной от дивана выбросило. Бабушка только крякнула вслед из кухни, вытирая руки о передник:
— Осторожно там, Сань! Не утопи его в карьере, мне перед матерью отвечать!
— Не утоплю, ба! Он легкий, всплывет! — заржал Сашка.

Мы пошли. Я — сзади, на полшага, потому что Сашкины ноги мерили пространство по-своему, как циркуль по глобусу. Он курил. То есть не прямо сейчас, но я чувствовал: курит. Это угадывалось по тому, как он то и дело нервно хлопал себя по карманам, выискивая зажигалку или спички, и по тому, как хищно зыркал по сторонам, оценивая прохожих на предмет наличия огня.

А я нёс в левом кармане штормовки коробок спичек. Обычных, балабановских. Красный, с оранжевой этикеткой, где нарисован то ли пароход, то ли крейсер «Аврора», плывущий в светлое никуда. Я стащил их у деда с полки на кухне еще утром. Не украл — стащил. Разница тонкая, юридически не доказуемая, но для пацана — принципиальная.

Дедушка сам учил: «Спички в доме, внук, — это вес. Без спичек ты в походе — ноль. Без спичек ты в любом месте — покойник. А покойнику курить ни к чему». Он их не считал, у него там лежал целый блок, но я знал — они нужны. Всегда. Для поджига, для паяльной лампы, чтобы плавить свинец из аккумуляторов, ну или просто чтобы чувствовать себя мужиком.

Я сунул коробок в карман и забыл про него. Но карман помнил. Карман оттягивало граммов на десять. Но сейчас, идя за Сашкой, я начал понимать, что эти десять граммов весят больше, чем пудовая гиря. Это был мой личный карманный тротил.

Часть вторая

Сашка вёл меня не к рельсам. Я это понял сразу, как только мы обогнули пятиэтажку с облупившейся штукатуркой, на которой кто-то коряво вывел краской: «Леннон жив, а Ленка — шлюха». Он вёл меня к пивной бочке.

В те годы желтые пивные бочки стояли у каждого более-менее значимого магазина. Ржавые, с ободранной эмалью, похожие на пузатых подводных лодок, выброшенных на берег. Вокруг них всегда роились осы и дяденьки в грязных телогрейках (даже в августе!), которые черпали из недр мутное, холодное, пахнущее кислыми дрожжами, мочой и счастьем пойло.

Бабушка говорила: «Пивом нынче травят. Туда стиральный порошок сыплют, чтоб пенилось». Но дяденьки пили и почему-то не травились. Наоборот, они консервировались. Они становились весёлыми, громкими и начинали обсуждать геополитику с позиций вагоностроительного завода.

Очереди почти не было. Время — около четырёх, жара спала, рабочий класс еще не повалил. Сашка сунул руку в карман джинсов (настоящих, с клёшем, протертых до белизны на заднице!), извлёк помятую трёшку с профилем Ильича и протянул тётке в засаленном белом халате. Тетку звали Зина, и у нее были руки борца вольного стиля.

— Кружку, мать. И не бодяжь, я ж вижу.
— Тебе бы побриться сначала, сопляк, — беззлобно огрызнулась Зина, но кружку налила. Поллитровую, тяжелую, гранёную, с треснутым краем, об который, наверное, порезало губы не одно поколение алкоголиков.

Сашка выпил не залпом, но быстро, профессионально открыв горло. Сделал три мощных глотка, крякнул так, что эхо пошло по дворам, и вытер пену с губ тыльной стороной ладони. Я смотрел на его кадык, который ходил вверх-вниз, как лифт в нашей пятиэтажке — с таким же скрипом и лязгом.

— Хороша, — сказал он, глядя на просвет в остатки мутной жидкости. — С ума сойти, как хороша. Прям как слеза комсомолки.

Я не понимал. Мне давали пробовать квас из таких же бочек — кислый, шипучий, бьющий в нос. Пиво пахло иначе. Оно пахло чёрствым хлебом, ржавчиной и чем-то неуловимо опасным. Взрослым.

Сашка со стуком поставил кружку на липкую стойку, прищурился на солнце.
— Так, орёл. Причастие приняли. Теперь дело за малым. Полирнуть это дело дымом.

Он снова похлопал себя по карманам. По всем. В джинсах, в куртке, даже в нагрудном — где у него лежал какой-то скомканный билет то ли в кино на «Пиратов XX века», то ли на электричку до Ростова. На этом же нагрудном кармане висел огромный, пластмассовый значок с улыбающимся Джоном Ленноном. Такие значки выпускали с Чебурашкой, но местная молодежь отковыривала стекло, выкидывала ушастого мутанта и вставляла туда своих кумиров. Леннон смотрел на меня сквозь мутный пластик и, казалось, ехидно щурился.

В карманах было пусто. Ни звука. Ни бряканья.

— Вот же сука, — сказал Сашка без злобы, скорее с глубокой, философской усталостью. — Зажигалку вчера Мишке Кривому отдал, чтоб он в подвале крыс пугал. Спичек нету. Как отрезало.

Он посмотрел на меня. Я стоял, засунув руки в карманы штормовки. Правый — пустой, там только крошки от печенья. Левый — с коробком. Я сжал коробок потными пальцами. Спички внутри чуть слышно зашелестели — сухие, жёлтые головки с серой терлись друг о друга. Звук был тихий, но в моей голове он грохотал, как товарняк на стыках.

«Скажи», — прошептал внутренний голос, тот самый, который отвечает за здравый смысл.*«Скажи, что у тебя есть! Дай ему спички, он закурит, вы пойдёте к рельсам смотреть дохлую собаку, и всё будет нормально».

Но другой голос, глубже, из того темного места, где живёт животный, генетический страх перед взрослыми и ремнем, сказал: «Не смей. Спички детям не игрушка. Он спросит, откуда. Он поймет, что ты крыса. Что ты стащил у деда. Или ещё хуже — решит, что ты поджигатель, маньяк, который хочет спалить Персиановку. Он сдаст тебя деду. А у деда рука тяжелая, даже с инфарктом».

Я промолчал. Лицо мое, наверное, стало каменным.

— Ладно, — Сашка зевнул, обнажив крепкие зубы. — Пошли искать огонь. Здесь много кто смолит. Кто-нибудь да чиркнет. Не в тайге живем.

И мы пошли. Я еще не знал, что мы спускаемся в первый круг ада.

Часть третья

Началась наша одиссея. Двухчасовая, изнурительная, насквозь пропитанная моим партизанским молчанием и Сашкиной нарастающей, легкой наркотической тоской по никотину.

Первая остановка — лесополоса за гаражным кооперативом «Мотор». Там, в тени пыльных берёз, на вкопанных в землю покрышках обычно сидели мужики: резались в домино, пили портвейн «Три топора» и дымили так, что комары падали замертво на подлете. Но сегодня их не было. То ли рейд участкового, то ли вторник — все на заводе делают вид, что строят коммунизм.

— Странно, — сказал Сашка, оглядывая пустые скамейки, усыпанные шелухой от семечек и окурками. — Обычно здесь дядька Витя Сизый смолит, как паровоз на подъеме. Вымерли все, что ли?

Мы пошли дальше. Вдоль бетонных плит, которыми был укреплён овраг. Плиты за день нагрелись до состояния сковородки и теперь дышали в лицо сухим жаром. Я шлёпал в своих сандалиях фабрики «Скороход», из-под которых предательски вылезали пыльные пальцы. Сашка шагал размеренно, но я замечал, как он иногда останавливается, нервно сглатывает и облизывает сухие губы. Его рука то и дело дергалась к карману, где лежала пачка, и опускалась обратно.

— Ну ни одной живой души, — бормотал он, пиная камень. — Как нейтронную бомбу скинули. Одни здания стоят...

Вторая точка — лесополоса за птицефермой. Там пахло уже не романтикой прелых листьев, а едким куриным помётом, хлоркой и смертью. Но и там никого. Только старый, плешивый пёс на цепи у проходной, который лениво гавкнул для порядка и забился обратно в будку, спасаясь от слепней.

— Псина, но не курит, — усмехнулся Сашка, но усмешка вышла кривой, дерганой. — Здоровый образ жизни ведут, твари.

Я шёл сзади и чувствовал себя Иудой. Коробок в кармане нагрелся от моего бедра и теперь казался раскаленным угольком. Я физически ощущал каждую из шестидесяти спичек внутри. Я мог в любую секунду решить всё. Достать. Протянуть. Сказать небрежно, по-пацански: «Сань, на, не мучайся. У меня завалялось».

Но язык прилип к нёбу, как ириска «Кис-кис». Потому что за этим «на» неизбежно последовало бы «откуда у тебя, шкет?», а за «откуда?» — «ты что, по карманам тыришь?».

Стащил. Я стащил спички у деда. А дед — человек принципиальный, старой закалки. «Не воровать, — говорил дед, глядя на меня поверх очков, когда я пытался стянуть лишний кусок сахара. — Не воровать, даже если кажется, что никому не нужно. Сегодня ты спички взял, завтра — велосипед увел, а послезавтра — родину продал за жвачку».

Мне казалось, что деду одна коробка спичек — как слону дробина. У него их там горы. Но это было не так. Дед знал, где что лежит. Он чувствовал свои вещи за версту. Если в гараже пропадал ржавый гвоздь, дед устраивал допрос с пристрастием.

Мы вышли к пустырю, где когда-то стояли пленные немцы и строили бараки. Теперь там росла крапива в человеческий рост, валялись куски битого шифера и ржавые остовы детских колясок. Солнце клонилось к западу, тени стали длинными, кривыми, как Сашкина тоска по затяжке.

— Сань, — сказал я наконец. Голос сел, прозвучал пискляво, как у задавленной мыши. — А может, домой вернёмся? Там у деда на кухне газ есть... От конфорки прикуришь.

Сашка резко остановился и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах читалось легкое безумие человека, у которого в крови падает уровень смол.
— Дед в больнице, ты же знаешь, — отрезал он. — А бабка меня с сигаретой на порог не пустит. Она мне эту «Приму» в задницу засунет и подожжет. Нет, малый. Мы найдем огонь. Это уже дело принципа.

Мы побрели дальше. Я — со своим карманным проклятием, он — со своей ломкой.

Часть четвёртая

Время потеряло форму. Оно превратилось в тягучее, потное ничто. Мы обошли, кажется, всю Персиановку.

Детский сад «Солнышко» — пусто, тихий час, даже сторож Михалыч куда-то свалил, оставив на крыльце пустую бутылку из-под кефира.
Парк культуры и отдыха имени кого-то там — алкаши? Нет, сегодня алкашей не было, как назло. Даже местный дурачок Виталик, который обычно стрелял бычки у фонтана, куда-то испарился.
Отдел милиции — там точно курят в коридоре, дым коромыслом стоит. Но совать нос к ментам Сашка категорически не захотел. У него с ними были свои, сложные эстетические разногласия еще с майских праздников. И я его понимал.

Мы вышли на самую окраину, к железнодорожному переезду. Шлагбаум поднят, семафор мигает белым. Тишина. Только кузнечики орут в траве так, будто их режут. Будка дежурной была закрыта на висячий замок — наверное, сменщица тетя Галя ушла на обед или в запой.

Сашка тяжело вздохнул и сел прямо на раскаленный рельс. Я присел рядом на корточки, стараясь не испачкать шорты в мазуте.

Брат достал из мятой пачки сигарету. Это была «Прима». Без фильтра, овальная, набитая табаком, который по виду и запаху напоминал сушеные опилки пополам с конским навозом. Он понюхал её, закрыв глаза. Зачем-то постучал мундштуком по ногтю большого пальца — выбивал табачную крошку.

— Понимаешь, шкет, — сказал он хрипло, глядя куда-то вдаль, на ржавую цистерну с надписью «ОГНЕОПАСНО», которая иронично стояла на запасном пути. — Когда курить хочется по-настоящему, мир сужается. Он перестает быть огромным. Исчезают города, бабы, проблемы, Брежнев, Америка... Мир становится размером вот с эту маленькую бумажную трубку. И всё остальное — неважно. Важно только найти искру. Я сейчас, как тот Робинзон Крузо, мать его, который на острове без спичек остался. Только у него Пятница был, а у меня — ты. А толку от тебя, как от козла молока.

Мне стало стыдно так, что к горлу подкатил ком, а на глаза навернулись злые, горячие слёзы. Я сидел, опустив голову, и вертел в кармане коробок. Там оставалось спичек пятьдесят. Все — целые, с идеальными красными головками, пахнущие серой и спасением.

Я живо представил, как достаю коробок. Как Сашка смотрит на меня ошалело. Как он берет его дрожащими руками. Чиркает — раз! Сера вспыхивает с шипением, пахнет жженым деревом, потом едким дымом. Он прикуривает, глубоко затягивается, щеки вваливаются. Он закрывает глаза, выдыхает сизое облако и говорит: «Спасибо, мелкий. Выручил. Ты настоящий мужик».

Но вместо этого я сидел, как парализованный, и молчал. Мой страх оказался сильнее моей любви к брату.

— Пошли, — Сашка резко встал, сплюнул на щебень. — Тут недалеко, за водокачкой, старый хрен живёт. Дед Гриша. Он контуженный на всю голову, но всегда при себе огонь имеет.
— Дед Гриша? — переспросил я, и живот у меня скрутило. — А который с палкой ходит и на детей орет?
— Он самый. Злой, как чёрт из табакерки, но курит «Беломорканал» пачками. У него спички точно есть. Если не пристрелит с порога, то прикурим.

Мы пошли к деду Грише. Сердце моё колотилось где-то в горле. Теперь уже не только от страха разоблачения, но и от странной, недетской, черной тоски. Я мог всё исправить минуту назад. Полчаса назад. Час назад! Но я не исправлял. Я выбрал ложь. И теперь идти к чужому, злому, контуженному деду — это было мое наказание. Справедливое и неотвратимое.

Часть пятая

Дед Гриша жил в доме, который выглядел так, будто его бомбили еще в сорок первом, да так и забыли починить. Покосившееся крыльцо, заросший бурьяном двор, окна, мутные от грязи, выходили прямо на обрыв оврага. Пахло от его калитки кислой капустой, застарелой махоркой и кошачьей мочой.

Сашка подошел к калитке и постучал. Никто не открыл. Он постучал сильнее — так, что ржавая щеколда зазвенела, а с забора посыпалась труха.

— Кого там леший носит?! — раздался из недр дома скрипучий, как несмазанная телега, голос. — Стрелять буду, сукины дети!

Дверь с лязгом отворилась. На пороге стоял старик. Он был в выцветшей тельняшке, подпоясанной бельевой верёвкой, и в поролоновых тапках на босую, узловатую ногу. Одна щека у него мелко тряслась — то ли нервный тик от контузии, то ли привычка постоянно жевать невидимый табак. В правой руке он держал не ружье, слава богу, а зажатый кулак. А в кулаке — спички.

Я сразу их увидел. Мой взгляд был прикован к ним, как у магнита. Обычный серый коробок, но не «Ракета», как у меня, а «Красный Октябрь», с нарисованным факелом.

— Чего надо, шалопаи? — спросил дед Гриша, не здороваясь, буравя нас выцветшими, водянистыми глазами.
— Дай прикурить, отец, — Сашка включил обаяние на максимум и улыбнулся своей самой безобидной улыбкой, той самой, от которой таяли суровые продавщицы в хлебном и накидывали ему лишний рогалик. — Трубы горят, спасу нет.

Дед Гриша не растаял. Он оглядел Сашку с ног до головы, задержав презрительный взгляд на клешах и значке с Ленноном. Потом перевёл взгляд на меня. Я вжал голову в плечи, как воробей под дождем, стараясь слиться с забором.

— Пацану сколько? — каркнул дед Гриша.
— Семь, — не моргнув глазом соврал Сашка. Ему было шесть, но семь звучало солиднее, почти призывной возраст.
— А тебе, длинный, — дед Гриша ткнул коробком в сторону Сашкиного носа, — не стыдно малого по помойкам водить? Ты бы ему лучше книжку почитал. Иди давай, кури на здоровье, раз легкие лишние. Но спички верни. Спички нынче в дефиците. Дерево в стране кончается на таких дураков, как ты.

Он неохотно протянул коробок. Сашка взял его так бережно, словно это была хрустальная ваза. Открыл. Достал одну спичку. Чиркнул с первого раза — резко, с оттягом (умел, чёрт!). Поднес огонек к «Приме», прикурил, затянулся так глубоко, что половина сигареты мгновенно превратилась в пепел.

Он выдохнул. И лицо его изменилось. Оно стало спокойным, гладким, почти счастливым. Напряжение ушло из его плеч, как уходит вода из ржавой ванны, когда выдёргиваешь пробку. Он снова стал моим крутым старшим братом, а не дерганым наркоманом.

— Спасибо, Гриш, — сказал Сашка, возвращая коробок. — Должен буду.
— Будешь, — буркнул старик, пряча спички в карман треников. — На том свете угольком отдашь.

И захлопнул дверь перед нашими носами.

Мы пошли обратно. Сашка курил, наслаждаясь каждым вдохом, пуская в вечернее небо идеальные сизые кольца. Я смотрел на эти кольца, которые медленно таяли в воздухе, и чувствовал, как внутри меня что-то умерло. Что-то маленькое, светлое. Вроде надежды на то, что я когда-нибудь стану смелым человеком.

Часть шестая

Молчали всю дорогу. Сашка докурил «Приму» до самых пальцев, обжегся, затушил крошечный бычок о подошву кеда и метким щелчком кинул его в пересохшую лужу.

— Повезло, что Гришка дома был, — сказал он, потягиваясь. — А то бы небо коптил до ночи, или пришлось бы стекло от часов бить и от солнца прикуривать, как индейцы.
Я кивнул. Язык по-прежнему не слушался. Во рту было сухо.

— А ты, — Сашка вдруг остановился у нашего забора и посмотрел на меня странно, внимательно. — Ты чего такой зажатый всю дорогу? Боишься меня, что ли?
— Нет, — выдавил я, глядя на свои сандалии.
— Не бойся. Ты теперь почти школьник. Школьники не боятся. Они только двойки прячут.

Он хлопнул меня по плечу. Рука у него была тяжёлая, но по-доброму тяжёлая, как ломоть свежего черного хлеба. Мы подошли к калитке деда.

— Завтра, если хочешь, покажу рельсы, — сказал Сашка на прощание. — Там старый паровоз брошен в тупике. Можно лазить, в топку залезть.
— Можно, — эхом отозвался я.

Он развернулся и ушёл, небрежно помахав рукой, сутулясь и засунув руки в карманы джинсов.

Я остался стоять у подъезда один. Сунул руку в левый карман штормовки. Коробок спичек был на месте. Я медленно вытащил его на свет. Красный, с пароходом. Немного помятый, влажный от того, что я сжимал его потной ладонью два часа кряду.

Я открыл коробок. Спички лежали ровными рядами, головками в одну сторону. Все целые. Ни одна не сломалась. Я взял одну, провёл пальцем по шершавой серной головке — на коже остался рыжий след. Запах — серный, резкий, родной. Дедушкин запах. Запах дома и безопасности.

И тогда я заплакал.

Я стоял у подъезда, размазывал грязные слезы по щекам и ревел без звука. Не потому, что меня поймают. Не потому, что дед узнает и всыплет ремня. А потому, что я в свои неполные семь лет вдруг понял одну страшную, взрослую вещь: есть на свете вещи, которые тяжелее спичечного коробка.

Например, правда.

Она лежит у тебя в кармане, жжёт бедро, кричит, но ты её не достаёшь. Ты ссышь. И идёшь по всей Персиановке, по всем вонючим лесополосам, мимо пустых скамеек, бетонных плит и дохлых собак, и молчишь. А потом чужой, контуженный дед Гриша, злой, как чёрт, в тапках на босу ногу, выручает твоего брата. А ты стоишь рядом и смотришь, как кусок дерьма.

И это, наверное, и называется — расти.

Эпилог

Прошло много лет. Я давно вырос. Персиановка изменилась, обросла сайдингом и высокими заборами, за которыми уже не видно ни лесополос, ни чужой жизни.
***
Сашки давно уже нет. Он ушел в конце восьмидесятых  — не от курения, как можно было бы подумать, а от намного более страшной истории с запрещёнными веществами, но это уже другая история.
Я сам курил больше тридцати лет. Начал в пятнадцать — за гаражами, как и все пацаны, давясь кашлем и чувствуя себя взрослым. Бросил в сорок пять, когда мотор забарахлил, прямо как у деда.

Но спички я до сих пор покупаю. Не зажигалки «Крикет», не пьезо-хреновины, а именно деревянные спички. Кладу коробок в карман куртки, когда иду в лес за грибами или просто гулять с собакой. И каждый раз, когда я достаю их и чиркаю, чтобы развести костер, я вижу тот душный август. Ту пыльную дорогу. Ту смятую сигарету «Приму». И Сашкино лицо, ставшее спокойным и счастливым от одного только крошечного огонька.

И вспоминаю, как у меня в левом кармане лежало его спасение, которое я так и не отдал.

Дед Гриша, кстати, умер через год после того случая. Говорят, уснул на диване с непогашенной папиросой. Дом его, сухой как порох, сгорел дотла вместе с ним. Черный юмор жизни, да? Мужик, у которого были спички на все случаи жизни, который жалел дерево для дураков, в итоге погиб от собственного огня.

Но я думаю иначе. Я думаю, он просто ушёл туда, где не нужно никуда торопиться. Где не надо просить прикурить у случайных прохожих. Где вечный покой, бесконечный запас «Беломора» и ни одной чиркалки, потому что прикуривают там прямо от звезд.

А те самые спички, я потом долго хранил. Я перепрятал их в железную банку из-под леденцов монпансье и держал в столе. Иногда доставал, открывал, пересчитывал. Их становилось меньше — я брал иногда по одной, чтобы зажечь газ на кухне, когда в доме кончались зажигалки, а в магазин идти было лень.

Последнюю спичку из того коробка я чиркнул, когда поступал в институт. На удачу. Вышел на балкон, достал ее, провел по терке. Головка с шипением загорелась, дала тусклый желтый свет, но тут же погасла, оставив струйку едкого дыма — отсырела за годы.

Но я всё равно успел загадать желание. Одно-единственное. Чтобы никогда — слышите, — никогда в жизни мне больше не пришлось выбирать между собственным страхом и помощью близкому.

Потому что тот, кто однажды выбирает страх, потом носит его в кармане годами. И этот страх весит не десять граммов.

Он весит всю оставшуюся жизнь.