Воспоминаний сладкий вкус, когда за 70 и плюс

В основу этого рассказа легли как мои воспоминания детства, так и некоторые заметки из тетрадки моей старшей сестры, куда она записывала поразившие или насмешившие её мои детские выражения и поступки.

Мне повезло — я имею сестру, которая старше меня на одиннадцать лет. Родители наши были вечно заняты на работе, и поэтому обязанность выковать из этого непоседы (меня) гармоничную советскую личность сестра взвалила на свои девичьи плечи. Задача эта упрощалась тем, что всё же мы жили не где-нибудь, а в Ленинграде, недалеко от центра города. И вот каждый свободный день сестра тащила меня, дошколёнка, в какой-нибудь, чаще всего бесплатный, музей.

Из моих воспоминаний.
После Зоологического музея мы посетили музей дедушки Ленина. Надо сказать, что ребёнком, под влиянием детсадовской воспитательницы Нинпалны и посещения музея Ленина, я был совершенно уверен, что Владимир Ильич тоже мой родной дедушка, как и Пётр Игнатьевич, муж моей бабушки Маши, который жив. Даже чуть-чуть роднее.

Иногда сестра брала меня на экскурсии со своим классом. Вспоминаю теперь, как учительница, увидев меня среди своих учеников, спросила:
— Это кто?
— Это Ленин! — был ответ ребят.

Учительница задумалась, очевидно ища внешнее сходство меня с вождём мирового пролетариата. Это сейчас я похож на Ильича, изображённого на бумажных советских деньгах, а в то время, кудрявый, розовощёкий, действительно выглядел как юный Ленин на октябрятской звёздочке.

Ребята пояснили учительнице: мол, это Борька, брат Лены Платоновой, и что я смирный, и они за мной присмотрят.

Из дневника моей сестры.
Борька внимательно слушал экскурсовода в лицее, и когда та поинтересовалась, есть ли у кого-нибудь вопросы, брат спросил:
— Мы видели комнату Пушкина, а где здесь комната Ленина?

Экскурсовод, улыбнувшись, ответила:
— Мальчик, Ленина тогда никто не знал. Он ещё не родился.
— А как же тогда все люди жили без него? — чувствовалось, что Борька не поверил женщине.

Из моих воспоминаний.
А ещё меня поразил музей, находящийся в подвале большого Казанского собора, что на Невском проспекте. Его название я долго учил наизусть, поскольку не понимал значения слов — «Музей религии и атеизма». Сестра объяснила, что это вообще-то церковь, но мы, советский народ, боремся с (опять трудное слово) церковным мракобесием (это учительница рассказала на уроке истории). Поэтому музей атеизма, безбожия расположили именно в церкви, чтобы люди, приходящие туда молиться, задумались. Отвлёкся я. Хотел рассказать о музее инквизиции, находящемся в подвале Казанского собора. Это был музей в музее. Там показаны были очень интересные пытки для еретиков (это слово я почему-то сразу запомнил).

Теперь вы, уважаемый читатель, могли представить, какая мешанина была в голове ребёнка пяти с половиной лет, когда его вывезли на лето с сестрой на дачу, в деревню.

Распорядок дня Лена там установила жёсткий. Подъём — не раньше 11. На завтрак — кусок чёрного хлеба и стакан молока: молочница приносила парное молоко прямо к нам домой. Поскольку я ненавидел парное молоко и отказывался его пить, сестра придумала «игру в революционеров». Лена, ссылаясь на нашу экскурсию в тюрьму Петропавловской крепости, в камеру Александра Ульянова, брата Ленина, напомнила, какие лишения терпели арестанты. И там рассказывали, как заключённые умудрялись писать молоком, как бесцветными чернилами, между строк книг из тюремной библиотеки, делая «чернильницу» из хлебного мякиша. Потом эту книгу заказывал в библиотеке другой заключённый, кому предназначалось письмо. Прочитать его можно было, подержав страницу над свечой. Осуждённые при первой же опасности съедали хлебную чернильницу вместе с молоком в ней. Я понял, куда сестра клонит, поэтому задал каверзный вопрос:
— Небось им там, в тюрьме, давали молоко не парное, а из пакетов.
— Парное.
— Вот гады, — подумал я. Пить парное молоко — это пострашнее, чем те пытки, что я видел в музее инквизиции.

Наверно, желание научиться читать у малышей приходит по разным причинам. У меня оно появилось после посещения тюрьмы в Петропавловской крепости.

Там экскурсовод рассказывал, что заключённые из соседних камер могли переговариваться условным стуком. В одной из камер, в рамке под стеклом, была помещена «таблица стуков» (её, как объяснила экскурсовод, повесили не тогда, а уже в наше время). Все буквы алфавита имели там свои места на расчерченном на квадратики листе бумаги. И, как на шахматной доске, каждый квадратик, а в нём буква, имели свой номер. Например, буква «А» расположена в верхнем левом углу, и её номер — 1–1. Стучишь в стенку с короткой паузой два раза. «Б» в верхнем ряду вторая: стучишь один раз - короткая пауза - затем два раза подрят. И так далее. Мне это очень понравилось, и я решил научиться разговаривать стуком. Но как? Ведь я не знал букв. И, забросив все свои детские дела, стал учить буквы, но не по букварю, а по тюремной азбуке.

Из дневника моей сестры.
Борька после посещения Петропавловской крепости передумал стать лётчиком, когда вырастет, и загорелся стать революционером. Буквально за два дня он выучил по тюремной схеме все буквы алфавита и уже мог легко перестукиваться со мной. Единственное, что его смущало, — что из этих букв он не умел складывать слова. Братик попросил меня научить его и этому, глубокомысленно добавив, мол, тётя в тюрьме рассказывала, что из революционеров получились большевики, а из большевиков — коммунисты. Как матрёшки. И при этом задал вопрос, на который я затруднилась ответить:

«А коммунистов тоже учат стучать или они уже рождаются, умея?»

Борис быстро научился читать. Первое, что он самостоятельно осилил, — «Сказка о рыбаке и рыбке». Порвав случайно брюки, он заявил родителям: «Мне нужны новые брюки, старые-то совсем развалились».

После просмотра по телевизору спектаклей «Горе от ума», «Ревизор» и похода нашего с Борисом в кинотеатр на фильм «Женитьба Бальзаминова» речь шестилетнего ребёнка расцвела новыми красками. Так, проснувшись утром, Борька вышел на кухню и, обращаясь к нашей маме, произнёс:
— Сон в руку, матушка. Хорошо ли вы нынче почивали?

Мама в это время пробовала на вкус только что сваренный борщ и, услышав такое к себе обращение, даже уронила ложку прямо в кастрюлю.

Вечером отец, пожурив Бориса за какую-то провинность, в ответ услышал: «Помилуйте, батюшка, а не слишком ли вы строги ко мне?»

На этом дневник обрывается. В то время как я помню, моя сестрица влюбилась в курсанта мореходного училища, и ей стало немножечко не до меня.