Еще один день

Последнюю зиму Антоновна на улицу почти не выходила. Студено и снежно. Два-три раза в месяц приезжала из города дочь. Привозила что из продуктов, убиралась в хате, в запечье укладывала дрова, ставила полную кадку воды. А так чуть ли не каждый день забегала Клавка -- баба еще молодая, только как пять лет на пенсии. До этого работала она почтальонкой. И сейчас ей дома не сидится. Почитай всех стариков в их Елизарьевке обойдет. Что из автолавки принесет. Прейдет, посидит, поговорит.
     Вот и сейчас стоит Клавка под окном у Антоновны. Ждет: машина с продуктами должна прийти из райпотребсоюза. Антоновна глядит за стекло, обопершись на подоконник. Напротив чернеет олешник, за ним бесконечно серый снег, под бесконечно серым небом. А когда-то тут стоял сельский клуб еще довоенной постройки. Девчонкой любила она вот так же смотреть из окна, как веселятся на площадке возле него девки и хлопцы постарше. Как хотелось побыстрее вырасти, так же весело плясать и целоваться, спрятавшись у стены!
     Машина подошла, тяжело переваливаясь, словно утка, по рыхлому, обильному снегу. Водитель, не спеша, начал открывать фургон и вытащил на снег ... гроб, оббитый простенькой черной материей. Антоновна аж охнула и мелко-мелко перекрестилась несколько раз. "Кто же это, Господи, преставился? Может, Катерина Евдоченко отмаялась, сердешная?"
     Катерина до войны была первой красавицей в Елизарьевке. Жених ее на фронт ушел, и его письма она читала всей деревне. Бабы ахали и приговаривали: от, как любит! В конце войны солдат стал присылать посылки. "Контрибуция" -- говорили сельчане. Приходили мотки ниток, иголки, иногда отрезы материи. Однажды Катька пришла на танцы в

тоненьком, длинном и прозрачном платье с рюшечками и оборочками. Из "мужиков" в клубе был только сопливый Генка Василец, игравший на гармошке. Уже через время выяснилось, что присланным из Европы "платьем" оказалась ночная рубашка, а тогда все девчата с завистью смотрели на счастливую Катьку.
     Жених Катькин сгинул где-то на чужбине в самом конце войны. Катька из деревни уехала. Где-то тяжко работала, в Елизарьевку вернулась, уже когда умерла мать.  Вела хозяйство, жила замкнуто: гостей не выгоняла, но в гости и не зазывала. А вот несколько лет назад, видно сказалась прежняя работа, отказали ноги. Голова работает, нутро, говорят, как у молодой, а вот, погляди ж, лежит. Заберут ее в больницу, подержат, да назад. Думают, может, помрет. А ее ни как Бог не прибирает, мученицу.
     Батюшки, Антоновна аж всплеснула руками и вновь неистово закрестилась: белый снег у машины примяли еще две черных домовины. Это ж по чью очередь? В деревне осталась только одна семейная пара -- Коцуры. Мужик Галины, хоть и пришел после войны без руки, но с хозяйством справлялся. Да и не только по этой части -- трех сыновей родила от Петра Галина. Мальцами они шибко помогали отцу. Дом по тем меркам был богатым и сытым.
     А потом, как дурная кобыла, сманила их даль, что открылась за Елизарьевской околицей. Первым загинул где-то в Сибири младшенький. Петр даже ездил туда, искал. Да где там! Сибирь -- что вширь, что в даль. Одно слово -- чужбина. Средний проживал в райцентре. У того тоже жизнь не заладилась. В последнее время все по пивным ходил, пил, дрался да плакал. Отец все к себе звал: родная земля лечит и плачется здесь по-особому.
      Не поехал, так и помер где-то под забором. Остался один старший, да и тот где-то далеко. Приезжал несколько раз. Только уже давно глаз не кажет. Дорого, видно, сейчас разъезжать, да и он в возрасте уже. Так вот

одни старики и живут. Клавка к ним почитай каждый день заходит. Говорит, тяжелые.
     Антоновна увидела, что к автолавке подошли еще несколько стариков. А среди них, слава Богу, и живой Петр Коцур в изъеденными молью ондатровой шапке и пальто с каракулевым воротником, подаренные когда-то по изношению сыном. Старики укладывали купленное в свои матерчатые сумки, одновременно о чем-то переговариваясь, и затем по высокому снегу медленно разбредались по домам.
     Водитель в два приема поочередно установил назад в будку гробы. От них остались только в сугробах продолговатые, как могилы, вмятины. Смерть на этот раз обошла Елизарьевку. Оторвалась от окна и тяжко присела на кровать Антоновна. Вздохнула и вновь вспомнила солдата-жениха Катерина. Петр Коцур взял в руки лопату и, часто передыхая, начал очищать от снега тропинку к курятнику -- единственному, что осталось от когда-то обширного хозяйства.
     -- Господь испытывает мукой того, кого любит. Он даровал нам еще один день, чтобы мы стали лучше, -- говорит с кем-то Антоновна и тихо крестится на икону в углу. -- Спасибо тебе, господи.