Двадцать пять шагов

Федор Николаевич и Иван Александрович дружили с детства, то есть они вообще не помнили себя друг без друга. Вместе росли, вместе учились и давно уже работали в родной сельской школе. Федор Николаевич, знакомясь, всегда представлялся заместителем директора, но далеко не всегда утруждал себя продолжением -- по хозяйственной части. Он носил галстук и шляпу. Стесняясь расширяющейся лысины, прямые седые волосы зачесывал на лоб, начиная с маковки, от затылка, что делало его похожим на какую-то птицу с круглым, всегда красным и веселым лицом.
     У Ивана Александровича на голове всегда был ералаш, а некоторые утверждали, что-то же было у него и в голове. Сухой, живой и юркий, ни когда не знаешь, что выкинет через минуту. В школе он заведовал трудовым обучением. Во дворе его дома стояли два списанных в колхозе трактора и несколько стареньких легковых машин, половина из которых использовались всей деревней, пока другая ремонтировалась.
     Встречались Федор Николаевич и Иван Александрович почти ежедневно, дружили их жены, дружили дети. Давней традицией у друзей было провести субботний вечер вместе. Заканчивалась учебная неделя, пустела школа. Они собирались в крохотном кабинете, что примыкал к учебным мастерским, доставали из маленького холодильника, когда-то списанного директором школы и отремонтированного Иваном Александровичем, бутылку горелки и нехитрую, но обильную деревенскую снедь, припасенные еще с утра. Посиделки эти прерывались только в летнее время, когда школа была на каникулах, да и кипела работа на собственных подворьях. Поэтому с таким нетерпением ждали они осени.
     Обычно первую рюмку выпивали за здоровье свое, своих родных и близких. За второй вспоминали всех друзей, знакомых, кто когда-то покинул деревню. Радовались за тех, кто успешно устроился в городе, огорчались когда кто-то, не найдя пристанища на чужбине, возвращался в деревню, но не мог уже приспособится и к прежней жизни, спивался, выполняя поденную работу за бутылку самогона или дешевого вина.
     Третий тост постоянно доставался Ивану. Его он начинал всегда одним и тем же вздохом: "Эх, какие женщины у меня были!" В деревне Ивана считали скорее не за лгуна, а больше за фантазера. Его утверждение, что еще во время гражданской войны Фрунзе подарил самолет его деду, знала вся деревня. Он мог влезть в любой спор, просто из азарта, упорно отстаивая свою правоту, главным аргументом в  защите которой было одно: "Что ты мне говоришь, я ж знаю!" Ведая об этой слабости друга, Федор никогда не перечил ему. На этот раз Иван рассказывал о своем романе с диктором телевидения.
     -- Где ж ты ее подцепил? -- не удержался Федор.
     -- А, помнишь, я в прошлом году был на курсах в области? Там и познакомился.
    -- Да таким дамам нужно золото дарить, коньяком поить, -- на этот раз Федора начала задевать беззастенчивая ложь Ивана, -- а Мария, может, и дала тебе бутылку самогона с собой.
    -- Ну, во-первых, у настоящего мужика всегда должна быть заначка, а, во-вторых, она пила "сухач", -- не сдавался Иван. -- Как она меня любила! Летом несколько раз ко мне приезжала. Я с ней у одного дружбана недалеко тут на даче останавливался. В Америку переехать звала. Там у нее братан какой-то ученый и мать жила. Хочу, говорит, с русским мужем туда уехать.
     Выпили молча, но Федору почему-то сегодня не терпелось выговорить Ивану. Ну, что все ему -- и дедов самолет, и дикторша эта. Что он, Федор, хуже, к тому же он замдиректора? И не вытерпел:
     -- Иван, ты Мюнгхаузена читал? Дикторша, Америка. А что ты там мужикам недавно про охоту брехал?
     -- Я брехал? Что триста зайцев уже добыл? Так это же за все время. Я ж повадки каждого знаю, где под корчем его лежка, где он кору подгрызает. И -- с одного выстрела. Если хочешь знать, я кабана недавно метров с пятидесяти одной пулей повалил, точнехонько под ухо.
     -- Одной пулей, с пятидесяти метров, -- Федор, которого обычно невозможно было вывести из себя, вдруг начал звереть. -- Да знаю я, как вы бьете кабана. Собаки схватят за задние ноги и держат, а вы метров с трех расстреливаете. Снайпера хреновые.
     Иван молча налил в стакан и выпил, выпил и Федор.
     -- Так, значит, я брехун и стрелять не умею? -- со свистом выдавил из себя Иван.
     -- Брехун и есть брехун, -- уже не мог остановиться Федор.
    -- Так, к барьеру! -- почти беззлобно протянул Иван. -- Бери "мелкашки", стреляем в темноте, на голос. Посмотрим, кто снайпер?
     Винтовки хранились в классе военной подготовки, а Иван вел по совместительству и эти занятия в школе. Вышли на берег реки и разошлись в разные стороны, отсчитывая по двадцать пять шагов, словно на каждый из них сокращая годы своей дружбы. В поздней осенней ночи тучи занавесом закрыли луну. Первому нужно было стрелять вызванному на поединок Федору. Иван горланил в полной темноте: "Врагу не сдается наш гордый Варяг..." Федор выстрелил по верхушкам прибрежных деревьев. Иван затих и тут же расхохотался: "Ну, что, мазила? А теперь, голос! Я сейчас покажу тебе снайпера!"
     Федор начал петь первое, что пришло ему в голову: "Выхожу один я на дорогу..." Щелкнул выстрел, Федор замолчал, прислушиваясь к своему телу: куда попала пуля? уже нужно падать? В лучах выглянувшей из-за тучи луны он увидел растерянную фигуру Ивана, который бросил ружье и кричал: "Федя, я ж не целился!" -- "Что ж мы делам, Ваня?" – выкрикнул Федор. И они начали медленно отсчитывать обратно те же двадцать пять шагов, размазывая по лицу, то ли пьяные, то ли мальчишеские слезы.