Бетховен

Анатолию Семкову

     В детстве на нашей улице жили два одиноких старика, муж и жена. Говорили, что есть у них сын, но  уехал он много лет назад, да так и не появлялся в отчем дому. Слышал, как взрослые сетовали: "Моряк, шлет старикам дорогие подарки, а сам глаз не кажет". Жили старики тихо и так же тихо умерли, в одночасье. Один за другим. На похороны у них было все запасено, от гроба, одежды до денег на поминки. Сын так и не приехал попрощаться.
      Прошло несколько лет. И однажды я увидел, во дворе стариковского дома высокого, худого человека с седеющей головой и усталым взглядом. Сын, а это был он, в доме поселился. Огорода он не сеял, но кругом посадил диковинные цветы. Помнится, до этого он привез навоз и мы -- пацаны, наблюдая за моряком, повиснув на заборе, демонстративно воротили носы.
    -- Что запах не нравится? -- шутливо спрашивал хозяин. -- Вы бы двадцать лет масло  да гарь в машинном трюме корабля понюхали. А это же "Шанель"!
     Мы не знали такого слова, но после этого при любом неприятном запахе  морщились и гнусавили: "Шанель, шанель". Картину невиданных на нашей улице цветов и загадочных запахов дополняла завораживающая, заставляющая что-то трепетать в душе музыка. Один из моих друзей, обучавшийся в музыкальной школе, делово объяснил нам: "Бетховен".
     С тех пор моряк стал для нас Бетховеном. Бетховен жил одиноко, но нас, пацанов, привечал, иногда приглашал в дом, угощал "Буратино" и печеньем. Раскрыв рты, мы слушали его рассказы о траулерной базе c загадочным названием "Маточкин Шар", на которой он служил и прошел вслед за рыбными косяками все моря и океаны. Мы воочию представляли себе льды северных морей, Лондон, где "Маточкин Шар" стоял в ремонте. Возмущались порядками в Южной Африке, где неграм не разрешали войти в одну таверну с белыми. Восхищались красавицами Кубы.
     Вырывая друг у друга, мы рассматривали фотографию с белым медведем на льдине и пустой бутылкой из-под шампанского рядом. На другой -- наши моряки демонстративно снялись в обнимку с чернокожим африканцем. А фотографии смуглых креолок долго будоражили наше мальчишеское воображение.
     Понятно, что мы боготворили Бетховена и всей компанией собирались в мореходку. Мы все увидим своими глазами. И великие города, и самые дальние страны, и, конечно же, горячих креолок! Но вот однажды Бетховен не стал отвечать на наши просьбы рассказать о своих очередных приключениях. Да, он ходил  на огромном, как мир, корабле, он видел другой мир, когда сходил на берег. Но основным миром, где он жил двадцать лет, был темный трюм с постоянным шумом дизелей, пропитанный запахом машинного масла и солярки. И в последние годы плаваний мечтал он не о белых пляжах Рио, не о кокосовых рощах, а о родном солнце и запахах детства.
   Дальнейший рассказ Бетховена заставил нас содрогнуться. Он очень ждал своего увольнения и выхода на пенсию и страх, что он просто не сможет дожить до этого, его буквально калечил. Любой шторм был для него испытанием. Каждый вечер перед сном он тренировался в скорости одевания спасательного жилета и обязательно пристегивал к нему молоток.
     Услышав это, мы с пацанами решили: чтобы во время разбить иллюминатор. Ответ Бетховена нас шокировал:
    -- Нет, чтобы бить по головам. Пока эта пьянь проснется, пока поймет, что корабль тонет, начнет кидаться в воду, забыв надеть спасжилеты. А потом повиснет на тебе, как виноградная гроздь. Сами утонут и тебя утопят.
    После услышанного в комнате повисла тишина, физическую тяжесть которой я почувствовал, может быть, впервые в жизни. А Бетховен вновь раскрыл альбом. Он по одной рассматривал фотографии и, качая головой, вздыхал:
    -- Вот это Катька. Медсестра была. Хорошая баба. Дурак не женился. Сейчас бы под присмотром был. А это Валька -- повариха. Какие булки готовила! Разошелся, дурак. А это Надюша -- учительница. Думал шибко умная -- кинул дурак. Лариска. Шибутная деваха была, зеленая еще. Сильно меня любила, да полагал это просто от молодости.
    Бетховен медленно закрыл альбом:
     -- Думал, что за всем в жизни угонюсь. Сегодня море, вольный берег. Казалось, что и родители вечные. Успею рядом пожить, их внуками порадовать. А что осталось? Как на кладбище -- музыка и цветы.
     Из дома Бетховена мы уходили враз повзрослевшие. Бетховен же долго сидел на крыльце. В небе взошла полная луна. Под легким ветерком сильно пахли цветы, и по-новому звучала знакомая лунная мелодия.