Жизнь без вальса

Памяти моего дяди Александра Тищенко

     Неделю назад в село, где жил Шурка, провели радио. И теперь почти в каждом доме из репродукторов, похожих на огромные, почерневшие от сажи сковородки, доносилась веселая музыка. Шурку зачаровывали вальсы. Слушая их, он ощущал необычайную легкость, словно парил в вихре одуванчиков, понятых живым летним ветерком.
     На первый выпуск в новую десятилетку собралось все село. Здесь снова звучал вальс. Все стояли у стен и смотрели. Только молодой учитель без устали танцевал, приглашая выпускниц. У Шурки захватывало дух, и он давал себе слово, что обязательно научиться вальсировать вот так же стремительно и празднично. Только поступит в город в техникум и обязательно научится. Шурке давалась математика, поэтому он и решил постичь профессию экономиста.
     На следующий день репродукторы почему-то замолчали, и сельчане махали рукой: «Не надежная техника». К полудню радио заговорило голосом Левитана: «Началась война!» Шурка еще успел помочь родителем заготовить сено, убрать урожай. Он работал так, будто хотел наработаться на всю жизнь.
     В конце сентября всю ночь в селе слышались пьяные мужские песни и надрывный вой баб. Оправляли на фронт очередную партию новобранцев. На утро шальные еще от чумной ночки мужики отталкивали повисших на них жен. Шуркин сосед четырнадцатилетний пацан Генка бегал вокруг и орал: «Что меня не берут, я бы этим гадам показал!». Шурки, младший в этой компании, не стеснялся своих слез.
     Где-то в маленьком городке над Волгой их поселили в пустых казармах. Маршировали, учили уставы и приказы, действующие на фронте. Но особенно старался на занятиях политрук. В Шуркиных ушах эхом отражались: «Социалистическая Родина, Сталин, коричневая чума». Разбирали и собирали винтовки. Не хватало патронов, поэтому целились в черные мишени, а затем безжизненно  цокали  бойки.  От  того,  что   мишени   не   падали   после     подобных «выстрелов»,  и, по прежнему, был виден их грозный силуэт, становилось не  по  себе.
     Однажды ночью сыграли тревогу. Погрузились в вагоны. С вокзала -- в Подмосковье на грузовиках, затем пехом добрались до окопов. Видно, что только недавно здесь прошел бой. Обрушенный бруствер, покореженные винтовки, пробитые каски. Весь мальчишеский героизм и фронтовая романтика исчезли в первом же бою. Взвод лежал, зарывшись в окопы, над которым свистели на встречных курса снаряды, выпущенные нашими и немецкими пушками. От их воя и близких разрывов Шурка уже ничего не соображал, и когда прозвучал приказ в атаку, он поднялся на ватных ногах и пошел вперед со всеми, неестественно обхватив винтовку. Он видел, как где-то впереди из-под пригорка выползли немецкие танки, как размахивал пистолетом перед ним политрук. Потому вспышка: как срезанный колос, упал лейтенант, клочья черной земли над головой и дикая боль.
     Это последнее, что он мог увидеть в жизни. Но ему повезло. Он кричал жалобно, словно испуганный зверек. И его услышала молоденькая медсестра. Она успела вытащить Шурку к собирающейся к отъезду санитарной машине. Доктор в уже готовой к эвакуации

операционной фронтового госпиталя, не задумываясь, ампутировал Шурке ногу и отправил его в тыл.
     Тяжело раненный, контуженный, он выжил. Несколько раз приходил в себя от толчков в санитарном вагоне. Очнулся только в госпитале где-то в Сибири. Осознавать себя начал Шурка уже по весне. Ему казалось, что он вновь бредит, когда услышал далекие звуки вальса. В госпитале устроили танцы, и выздоровевшие бойцы перед уходом на фронт танцевали с медсестрами и местными девчатами. А Шурка, отвернувшись к стене, горько плакал от своего уродства, от несбывшихся мальчишеских надеж.
     В родное село он вернулся ровно через год после выпускного вечера. Все его сверстники были на фронте. Пришла похоронка на учителя, так искусство вальсировавшего на балу.
     Мужских рук не хватало. Руки то у Шурки были целы. Но к рукам в селе нужны еще и недюжинная спина и крепкие ноги. Дирекция совхоза, памятавшая о математических способностях Шурки, направила его на курсы бухгалтеров.
     Война уже повернула вспять. Шурка женился на соседской девушке, и через год у них родились пацаны-близнята. Бабы в селе судачили: «Шурка армию бойцами в двойной   норме   пополняет».   С   фронта   приходили   раненые,   кто умирать, кто доживать иждивенцами в семьях. Здоровые мужики начали возвращаться после победы. Вернулся и Генка. Войну он захватил уже на излете, но приехал в село с медалью на груди и чемоданом, набитым отрезами, какими-то шкатулками и статуэтками. Он ходил гоголем, и усмехался в сторону Шурки: «Тоже мне, вояка, не успел и винтовку поднять, как в тыл угодил».
     Шурку мучило давление, болела спина. Протезом он пользоваться не мог. Уже через несколько шагов в кровь стирал отрезанную выше колены

культю. От сидячей жизни он обрюзг и постарел. Но его ценили на работе за усердность и знание дела. Генка же подался в начальники. В газетах и по радио он рассказывал о своих подвигах, клеймил дезертиров и членовредителей, сознательно нанесших себе увечье, чтобы в строю не защищать Родину.
     Умирал Шурка совсем молодым в закутке за печью, где пахло щами и мокрыми валенками. Он уже не мог плакать, как тогда, мальчишкой в госпитале. Он смотрел в выбеленный, словно облатка, потолок и думал. Был человек – и нет человека. К этим словам так привыкли за годы войны, а ведь весь смысл этой, ставшей почти пословицей фразы, в том самом тире между словами. Короткая черточка между «был» и «нет». Короткая, как Шуркина жизнь. Что он успел? Ну, ладно, пацанов родил, но даже опериться им не успел помочь. Работал, так ведь мог и больше. В первом же бою не успел и выстрелить в сторону врага.
     Но ведь те осколки, что попали в него, наверняка, миновали других. И кто-то из них может быть, дошел до Берлина и отомстил за него, Шурку?
     Затем на него наненадолго находил сон, и он вновь видел свою отрезанную ногу в куче рук и ног других раненных. Их схоронили, но они продолжали ныть и стенать. Виделись ему несметные редуты солдатских могил, что надежнее любых других укреплений защищали ту землю под Москвой.
     Стоял очередной послевоенный февраль. Налаживалась мирная жизнь. За стеной крутила метель. Шурка слышал, как она завывает в печной трубе. А солдату виделись июньские одуванчики, кружившиеся в прозрачном воздухе под звуки вальса, который он так и не станцевал.