Тебе бы лучше...

Тебе бы лучше отрастить живот
     Памяти Александра Чижика
     Служил я в ракетном техническом дивизионе. Наша боевая задача состояла в том, чтобы в установленные нормативы собрать, доставить и поставить на пусковую установку ракету. Если в первом отделении дивизиона, которое занималось контролем и испытанием систем наведения и навигации, служили в основном офицеры, то в двух других -- почти исключительно солдаты срочной службы. Второе отделение собирало ракету, а третье – заправляло ее горючим. Служба здесь была нелегкая, поэтому подбирали сюда ребят покрепче.
     Старшина нашего дивизиона прапорщик Шкляренко тоже когда-то проходил службу в нашей части, затем женился на девушке из ближней деревни и остался на сверхсрочную.
     Было он роста невысокого, но крепко сбитый и «солнышко» на перекладине крутил с быстротой пропеллера. Поэтому любил Шкляренко парней справных. Выведет перед строем на занятиях по физподготовке такого качка и, любуясь его формами, показывает остальным:
     -- Смотрите на Петрова, у него все тело в бицепсах!
     К солдатам похлипше относился снисходительно. И тех и других называл на «ты». А вот солдат, которых считал образованными, не то чтобы боялся, но выказывал уважение, и обращался исключительно на «вы». Было у нашего старшины только два «заскока». Он любил поесть. Не то, что предпочитал какие-то там изысканные блюда, а, наоборот,  грубую солдатскую пищу. Под восхищенные взгляды молодых солдат, которые, как известно, в первые месяцы службы ходят постоянно голодными, он мог съесть двойную порцию борща, потом осилить
     рассчитанный на десять человек котелок каши и, запив все это литром компота, идти подремать в каптерку. И еще он любил говорить. На разводе, в учебном классе, в курилке. Говорил обо всем. О политике, спорте, о своей жене, детях, теще и огороде.
     Заметив две этих страсти прапорщика, я написал такую эпиграмму:
     -- Ты маленький, а жрешь, как бегемот.
     Ты глупенький, а говоришь, как Цезарь.
     Тебе бы лучше отрастить живот,
     а язычок бы лезвием обрезать.
     Вирши, конечно же, дошли до Шкляренко, но он сделал вид, что ничего не слышал и не знает.
     Но однажды   мне   все   же   довелось   прочитать   ему   стихи   лично.   Как-то   из увольнения я вернулся подшафе и наткнулся на старшину. Он внимательно глянул на меня и строго вымолвил:
     -- Сержант, вы пьяны?
     -- Я пьян от любви, товарищ прапорщик, -- не нашелся я придумать что-то иное.
     -- А почему тогда от вас пахнет алкоголем?
     Тут в моем воспаленном вином мозге всплыла фраза:
     --Я пью вино, но я не раб тщеты.
     За чашей помыслы мои чисты.
     В чем смысл и сила поклоненья чаше?
     Не покланяюсь я себе, как ты!
     Шкляренко глядел на меня ошалело, а я, чтобы как-то сгладить неловкость, пробормотал:
     -- Это Омар Хайам, поэт персидского средневековья, товарищ прапорщик.
     Старшина засипел змеиным шопотом:
     -- Идите в казарму, сержант.
     И, уже повернувшись, я услышал:
     -- Хаям, поэт, блин.
     Через какое-то время мне снова не повезло встретиться со старшиной в подобной ситуации еще раз. После того, как я сдал суточный наряд дежурного по кухне, переоделся и побрился, мы с заведующим столовой решили перед отдыхом выпить по маленькой. Не успел я выйти их подсобного помещения, как на встречу -- Шкряренко. Проскочить не удалось, а прапорщик уже шумно втягивал носом воздух:
     -- Что, сержант, опять пьяны от любви?
     -- Никак нет, это одеколон после бритья так пахнет.
     -- Да-а, -- удивился Шкляренко. – Ну-ка несите мне этот одеколон.
     Я вернулся, достал флакон одеколона, через свернутую из бумажки воронку налил туда оставшийся после употребления спирт и принес старшине. Тот, ухмыляясь, капнул себе на ладонь содержимое флакона и, понюхав, поморщился:
     -- Фу, какой вы гадостью пользуетесь, а вроде образованный.
     Для регламентных работ на автоматической контрольно-испытательной станции по проверке системы наведения ракет, где я проходил службу, нам выдавали чистый медицинский спирт. Помню, как меня, молодого бойца, учили старослужащие. Чтобы протереть контакты, я попробовал, было ватку макнуть в спирт. Сержант аж заохал:
     -- Это делается так, --он выпил глоток спирта, затем дыхнул на контакты и протер их ваткой.
     Вот таким макаром мы как-то после годовых регламентных работ «съэкономили» целую трех литровую банку спирта. Об этом тут же стало известно Шкляренко. Он опять шума не поднимал, но спирт закрыл в каптерке, в железном ящике. Вечером, когда прапорщик отправился к свом ненаглядным жене, детям и теще, мы голову ломали, как достать спирт. И придумали.
     Мы знали, что в ящике, где была спрятана банка, больше ничего нет. Из столовой принесли большой таз, затем подняли ящик и грохнули его об пол. Банка, естественно, разбилась, а мы, наклонив ящик, через шелку под дверцей аккуратно вылили спирт в таз. Затем в медпункте мы его процедили через ватку и спрятали уже понадежней. К утру остатки спирта в ящике испарились, и Шкляренко, после того, как он открыл дверцу, оставалось только гадать, что могло произойти за ночь.
     После этого мы начали всерьез задумываться, как бы проучить нашего старшину. Мужик он, в общем-то, не вредный, считали мы, а поэтому шутка должна быть безобидной, но чтоб запомнилась. И вскоре такой случай представился.
     Наш прапорщик постоянно на службу из своей деревни ездил на велосипеде. И вот как-то во время учений по передислокации и развертыванию дивизиона, которые проходили прямо на территории части, на бетонной площадке была на растяжках установлена антенна. Мы вдесятером, вооружившись ломами, ухитрились буквально на несколько сантиметров приподнять одну из опор антенны, а еще один солдат просунул в образовашуюся щель раму прапоровского велосипеда.
     Из курилки мы долго наблюдали, как Шкляренко ходил вокруг антенны и чесал затылок.
     Затем, улыбаясь, он подошел к нам:
     -- Все понимаю, но как вы исхитрились это сделать.
     -- Вы о чем это товарищ прапорщик, -- мы попытались сделать невинные лица.
     -- Да о велосипеде, о велосипеде, -- миролюбиво продолжил тот.
     Велосипед мы ему, конечно же, достали и затем жили дружно.