Бобыль

Бобыль
     Василию Костюкевичу
     Мы сидели с Василием на берегу Птичи. Тут его родина. Тихая и особенно притягательная после суетного города. Постреливает костер. Под кустом самозабвенно храпят земляки Василия Иван и Петр. Ивана я знаю давно, он заядлый рыбак и охотник. Его и попросили мы приехать со снастями, чтобы справить ушицу. Он появился с незнакомым мужиком. Перед рыбалкой они приложились к бутылке и тут же забыли о деле, ради которого приехали на реку. Пришлось нам c Василием вспомнить доброе туристическое блюдо – макароны по-флотски. А теперь вместо ночных птиц и сверчков мы выслушивали трели подвыпивших друзей.
     Солнце давно зашло. Отражение звезд в темной речной воде затмили блики костра. Проснувшись, первым к костру подошел Иван. Не услышав от нас никакого упрека, он, тем не менее, повинился: «Завтра пораньше встанем. Рыба будет». Петр присел у костра молча. При отблесках огня крупные черты его лица проявлялись еще отчетливее, а морщины еще глубже. Раньше я его никогда в деревне не видел. Иван, приняв с Петром по сто граммов «не пьянки ради, а здоровья для», вполне удовлетворил мое любопытство.
     Петр, оказывается, давно уехал из деревни. Помотался по стройкам, рыбачил на Дальнем Востоке. Когда я услышал, что он работал промысловиком-охотником в Сибири, то поинтересовался: «Где?»
     Петр неожиданно для меня ответил: «Есть такой поселок Октябрьский на берегу Оби».
     -- А мне тоже приходилось там бывать, -- с удивлением продолжил интересоваться я. – И знал одного местного охотника – Генку Чермизова.
     Теперь пришло время удивляться Петру. Он аж привстал, вытянув до земли непомерно длинные руки: «Так это ж я с ним в тайгу ходил».
     … Генка ввалился в мой дом в таежном геологическом поселке ночью. Хотя в  Сибири зимой ночь понятие весьма условное. Темень, как будто мстит всему живому за то, что ей пришлось в короткое северное лето круглые сутки прятаться в лесных чащобах. Утром ненадолго она отступает от поселка вместе с черным частоколом деревьев, а уже через короткое время вновь лес сжимает поселок в кольцо и начинает властвовать ночь.
     У крыльца стоял запыхавшийся снегоход с пристегнутыми нартами. Под ногами, уставшая от безделья, крутилась Генкина лайка Найда. Мой вальяжный Туман с недоумением смотрел на суетную незнакомку. Но, когда мы оставили из одних, они тут же на крыльце улеглись рядом, морда к морде.
     Коренастая фигура Генки в собачьих унтах, широких ватных штанах, коротком полушубке и разлапистой енотовой шапке напоминала персонажа какой-то лесной сказки. В руках он держал двух глухарей, отливавших вороненым блеском при свете лампочки. Из рюкзака он достал замерзшую тушку зайца. Все это  кинул в холодную кладовую, небрежно заметив: «Найда по дороге решила ноги размять».
     Я знал Генку уже второй год. Прошлой зимой он приехал в поселок из тайги, надеясь разжиться провиантом. Его отправили за тридцать километров в город, сославшись на то, что здесь не магазин, а буфет для своих, поселковых. Я помог ему затариться, и даже предложил свои запасы. На тушенку он посмотрел с пренебрежением: мол, я и свежего мяса в тайге враз добуду. А сгущенку взял с удовольствием.
     В тоже лето в контору экспедиции вдруг позвонили. Генка приглашал погостить у него в Октябрьском. Выбрав пару свободных дней, я отправился в гости. На вахтовке до железнодорожной станции. Отсюда до конечной остановки на Оби, а затем по воде до Октябрьского. Сойдя с
     теплохода, я вдруг вспомнил, что второпях я  даже не спросил у Генки адреса. И тут же поинтересовался у рабочего, убирающего трап, где найти Генку Чермизова. Тот, блеснув веселыми глазами, оскалился: «Бобыль, что-ли?». -- «А почему Бобыль?». -- « Дак у него дом -- тайга, жена -- сучка Найда. Ты ж сверху шел, значит, мимо его дома проплывал. Там на окраине поселка, в распадке».
     Я поднялся на крутой берег и направился вдоль реки. Когда на длинной улице уже не осталось домов, дорога вдруг вернула влево. Внизу оказалась рубленая изба. Под высокими соснами, спускающимися к Оби, во дворе виднелась только небольшая грядка с ощетинившейся зеленью. Тут явно проживал не земледелец. Найда встретила меня, как старого знакомого, а Генка -- дружескими объятиями и застенчивой улыбкой.
     В доме Чермизова никакого женского присутствия не чувствовалось. Ни оборочек, ни рюшечек на занавесочках. Голые подоконники. Только нужная и надежная посуда. Но во всей обстановке чувствовалась чистота и простота убранной нивы в прозрачный осенний день.
     Стены комнат украшали головы охотничьих трофеев, на шкафах восседали чучела лесных пернатых хищников. Особенно заинтересовала меня висящая в сенях неподъемная медвежья доха. Как такую тяжесть можно носить? Поинтересовался у хозяина. Это для засидки, ни снег, ни дождь нипочем, просветил меня Генка.
     -- Что и медведя приходилось добывать, -- позавидовал я.
     -- Бывало. Вот и прошлой зимой красавца из берлоги выгнали. Шкуру продали.
     -- И за сколько? – полюбопытствовал я.
     -- Да за сто рублей.
     По этой цене я в то время за одну месячную зарплату я мог выстелить комнату медвежьими шкурами!
     Но больше всего поразила меня Генкина баня. Она стояла на плоту, прямо на глади Оби. Мы тут же варили уху из нельмы, залазили на полати в жаркой парилке и плюхались в тяжелую воду северной реки.
     Назад я вновь плыл на теплоходе. Глядел на широкие просторы могучей Оби. И думалось, что только мужики, подобные Генке Чермизову, могли в стародавние времена покорить эту землю: от Урала, Оби, и Енисея – до самой Камчатки. Идти через стужу и болота. Если надо -- на врага и медведя. Жили жадно и коротко, но по-другому не могли.
     На утро во время второго Генкиного приезда ко мне в экспедицию мы пошли в лес, прогулять собак. Найда, совершенно обезумевшая от свободы, множества знакомых запахов, челноком сновала от хозяина к каждому кустику и деревцу. Она в пику неповоротливому и необученному охотничьей науке Туману, демонстрировала присутствующим то заячьи петли, то нежные и легкие, как бусинки, парные куропаточьи следы. И вдруг лайка со всего размаху нырнула в пушистый, как облако, сугроб, из которого показался только калачик отчаянно виляющего хвоста. Через секунду Найда уже показалась наверху с белой птицей с черным охвостьем в зубах – северной куропаткой.
     Вечером, когда мы уже упаковали в Генкины нарты купленный в столовой провиант, чтобы с утра он мог отправиться  в путь, и сели  ужинать тушенным вчерашним зайцем, я поинтересовался у Чермизова: не жутко ли ему одному в тайге? Ведь один за сотню километров до зимовья, по морозу и бездорожью. А снегоход – это же просто техника! Что делать, если подведет?
     Генка совсем не удивился вопросу:
     -- Поломается, у меня ж лыжи есть. Дойду. Мой дед жил без вездехода, отец ходил на лыжах и я дойду. Ни тайги, ни зверья мы с
     Найдой не боимся. Иногда человек  в городе страшней и … противнее. Порой, посмотришь, и, кажется, рука бы не дрогнула.
     … Одинокий костер догорал в мягкую летнюю ночь на берегу ласковой Птичи. Теперь о суровой сибирской зиме пришло время вспоминать Петру.
     В охотничьей артели поселка Октябрьский людей не хватало, а план промысла требовали. Давай куниц, давай соболей.  Поэтому Петра, занесенного судьбой на неприветливый Обский берег, приняли с распростертыми объятиями. Проверили у психолога, потом двух недельные курсы, инструкции, обязанности, подписи. Двуствольный «Байкал».  И готовый практикант. Председатель артели лично просил Генку Чермизова взять Петра с собой в тайгу. Присмотрись, может, и будет из мужика толк.
     До зимовья добирались на снегоходах. Чермизов и впрямь был бобыль, бобылем. Слова не вытянешь. Всем видом показывал: служба, службой, а в друзья не набивайся. Как потом узнал Петр, на настроении напарника сказывалось и то, что недавно он потерял свою Найду. Попала все же ее отчаянная головушка под медвежью лапу. Не шла и охота. Генка, правда, добыл пару соболей и куницу. Петр же был пустой.
     Однажды, казалось, удача улыбнулась и ему. Он увидел, как, пробежав по снегу от одного дерева к другому, куница юркнула в дупло. Пытаясь выгнать зверька, Петр начал палить из ружья по входу в дупло. Куница не высовывалась. На выстрелы подошел Чермизов и внимательно смотрел за проделками своего подопечного. Тот же не хотел упасть в глазах опытного охотника и начал искать, как выманить засевшую в осаде куницу.
     Он оторвал кусок ваты из подкладки фуфайки, привязал его к длинной палке и поджег. Ядовитым дымом он попытался выкурить зверька, но он снова никак не реагировал. Это, веселый взгляд Генки и издевательское : «Бог в помощь», распаляли Петра еще больше. Он
     скинул ватник, сделал из веревки пояс, обхватил им ствол и полез к дуплу. Рука в варежке в дупло не лезла. В запале он ее скинул и полез во внутрь. Через секунду он с ревом свалился вниз, а следом из дупла вылетела разъяренная куница.
     Чермизов только усмехался. Мол, своеобразные у тебя способы охоты. Но, когда увидел, как острые зубы поранили руку Петра, приказал идти в избушку. Там йод, бинты. Сначала в горячке Петр не чувствовал боли, но потом, когда за рану взялся мороз, спрятал руку за пазуху и на ватных ногах побрел к зимовью. Перед входом у двери под стреху повесил ружье.
     После яркого солнца он в полутьме избушки не сразу увидел четверых мужиков в черных ватниках и в черных же ватных шапках. Один из них сразу бросился к нему: «Где ружье, придурок?» В ту же минуту настежь распахнулась дверь, и сильная  рука Чермизова выбросила Петра наружу.
     Перед тем, как дверь вновь захлопнулась, Петр увидел в Генкиных руках его собственный «Кедр» и «Байкал» Петра. Тут же послышался громкий окрик Черкизова, и прозвучали вперемежку четыре выстрела.
     Генка вышел из зимовья, и устало присел у стены, опершись на оба приклада.
     -- Тоже мне охотник, мать твою, не заметил следы четырех беглых.
     Здесь вокруг и вдоль железки, и поглубже, в тайге стояли многочисленные зоны. Побеги редкостью не были. Беглецов, конечно же, искали. Может и нашли со временем в сгоревшей избушке четыре обгоревших трупа. Но к этому времени Петр уехал из Октябрского, а Генка перевелся из охотничьей артели в рыболовецкую.
     Наверное, ему, как всегда, хотелось тишины.