Муки творчества

     Кораблекрушение…
 Какое кораблекрушение? При чем здесь кораблекрушение? Ох, утомили. В старинные времена считалось правилом хорошего тона, наверное, начинать романы приличным кораблекрушением. С девятибалльным штормом, перело-манными в хлам мачтами, суетой на палубе и криками «Полундра!»  Или, к примеру, дуэль. Тоже неплохое начало. Из-за бабы, а? Она: к поцелуям зову-щая, вся такая воздушная, как писали классики, заламывала руки, переживала и даже в обмороки падала на мягкую кушетку и т.д. и т.п. Ну или кораблекру-шение, да провалиться бы вам!
 Нет, кораблекрушением в ответ на рекламацию Академии Наук о несвое-временной поставке станков с ЧПУ начинать нельзя. Шеф не подпишет. С присущей ему литературной убедительностью скажет: ну ты, Никитин, совсем, что ли? Иди переписывай. И давай без этих! Кстати, а на кой пёс Академии Наук станки с ЧПУ? Они что, на них скрепки собираются изготавливать с надписью – скрепка № 1, скрепка № 2? Мы, конечно, поставим им эти станки, но на кой?
     Никитин сидел над клавиатурой, подперев щеку ладонью, и с тоской глядел на мерцающий курсор в экране компьютера. Ответ на рекламацию, который ему надлежало написать до 18-00, нагонял на него вселенскую скуку. Чего они к нему привязались? Он, что ли эти умные железяки не изготовил вовремя? А теперь сиди вот, выдумывай: на ваш входящий номер такой-то от такого-то, сообщаем… Одно только скрашивало всю эту муть – он завтра в отпуске. Ура-а-а… И пусть только попробуют побеспокоить его своими звонками! Он клю-нул носом, и голова сорвалась с подпирающей ее руки. Никитин встрепенулся, раскрыл слипающиеся глаза, вздохнул: черт, перво-наперво – высплюсь. Так. Кофе, а потом надо написать все-таки это чертово унизительно-оправдательное письмо.
В лоб прилетела скомканная бумажка. Никитин поднял глаза. Машка, коллега по отделу претензий, симпатичная умная деваха 24 лет с большими блестящи-ми глазами, улыбаясь, смотрела на Никитина:
- Вовка, не спи, еще час работать. Вдруг шеф зайдет.
Никитин взял скомканную бумажку, упавшую на клавиатуру, и выбросил в му-сорную корзину:
- Нужны мы ему, как пингвину шуба. Телефон же есть! Когда он последний раз к нам заходил? Между прочим, ты могла бы быть и поделикатней с устав-шим коллегой, а то сразу бросаться. Я уже полтора года без отпуска. Ровно столько, сколько мы с тобой знакомы. И даже ни разу не переспали. Ты при-шла в отдел – я как раз из отпуска вышел. С тех пор тружусь, не покладая рук, а ты бросаться.
Машка встала, подошла к столу Никитина, посмотрела на него строгим учи-тельским взглядом, положила ладонь на его сонную головушку, взяла кружку и пошла к подоконнику, где стоял чайник, наливать кофе, себе и Никитину. Она уже привыкла к его высказываниям и не обижалась. Находиться по восемь ча-сов в день полтора года подряд с человеком в одном помещении – это знаете ли… Ты либо сближаешься с ним до степени молчаливого соучастия и тихого смирения, либо уходишь, третьего не дано. 
- Я и так была деликатна. – сказала она, идя к чайнику. - Я хотела сперва в тебя ручкой бросить, но потом передумала. Вдруг, думаю, в глаз попаду.
- Ха-ха. Ты думаешь, я зачем очки ношу. – Никитин снял очки, протер платком и снова надел. – Исключительно в защитных целях. – Он взял из Машкиных рук кружку с кофе, сказал «спасибо» и вздохнул еще раз. Хочешь не хочешь, а надо приступать к ненавистному письму. И дело было не в том, что письмо это клятое было сложным к написанию, совсем нет, просто Никитин никак не мог заставить себя его писать, такое мерзкое тошнотворное чувство оно вы-зывало. Ладно, еще час и все.
Спустя сорок минут письмо было написано и отредактировано. Никитин от-кинулся в кресле, заложил руки за голову.
- Все! – победным тоном сказал он. – Больше ничего делать не буду. Машка! Пошли ко мне, мой отпуск отметим. Вина возьмем, кьянти, а? Или лучше ко-ньяку? Сегодня пятница, завтра выходной, пойдем.
Не отрываясь от изучения какого-то документа, Машка сказала:
- У меня принцип, я с коллегами по работе не сплю. – Она положила лист на стол и с силой долбанула по нему штемпелем для исходящих писем.
- Ну вино то ты с коллегами пьешь. – От стука Никитин вздрогнул. - И потом, какой я тебе коллега. Можно сказать, я тебе уже почти муж. Не хватает только фактического закрепления, так сказать. Заедем, мартеля купим и вообще, по-смотришь, как я живу. Съедим чего-нибудь. – Никитин вспоминал, когда он дома прибирался в последний раз. Вроде бы не так давно. И пельмени, кажет-ся, были…
- Да знаю я как ты живешь. – Машка оторвалась от бумаг на столе и посмотре-ла на Никитина. – У тебя же на лбу все написано. Как бегущая строка. Холо-стяк-одиночка. Дамский угодник с пустым холодильником.
Никитин опустил руки.
- Ну, это легко исправить. Холодильник, я имею ввиду. Я пойду отнесу письмо в приемную, а ты пока собирайся. – Никитин вытащил из принтера листок.
Машка глянула на Никитина:
- Только заедем по пути ко мне на пять сек. И не буду я твоего кьянти. Мы бу-дем пить мартини с оливкой.
- Как скажете, госпожа. – Никитин вышел из кабинета. Полтора года уговоров наконец-то возымели действие. Хотя, может у нее виды на него? С другой сто-роны, он ей ничего не обещал. Ни разу, за все полтора года. 
В машине, как только Машка в нее села, Никитин сделал то, о чем мечтал уже давно, наклонился и поцеловал ее, с чувством, не торопясь. Машка не сопро-тивлялась, наоборот, она ответила на поцелуй, ее губы были мягкими и подат-ливыми. Видимо, что-то в Машкином мозгу сработало, и она сдалась, а мо-жет, время пришло, но в глубине души Никитин все-таки чувствовал легкое разочарование. Он рассчитывал на большее сопротивление. Но полтора года есть полтора года, ничего не попишешь. После полутора лет некоторые пары уже разбегаются.
Никитин жил в спальном районе с относительно чистым воздухом. Квартиру ему подарили родители на свадьбу. Через полтора года, как положено, Ники-тин развелся, подарок остался. Поднявшись на третий этаж, Никитин открыл дверь. В прихожей стоял робот-пылесос и неспеша поворачивался из стороны в сторону.
- Пошел вон! – сказал Никитин.
- Сам дурак. – ответил пылесос, развернулся и уполз в комнату.
Никитин не программировал этого грубияна. Он ему достался при переезде. Какой-то шутник из прошлых жильцов, видимо, посчитал это остроумным. А переделывать Никитину было лень. Зайдя в комнату, Машка, осматриваясь, подошла к книжным полкам.
- Сам собирал? – спросила она, показав на книги.
- Кое-что сам, что-то отец отдал. Вот, например, Молот ведьм случайно в книжном нашел. Стругацких у отца выпросил. – он подошел к Машке сзади, обнял ее за талию и поцеловал в шею. – Давай сначала согрешим? А потом уже… - Его руки стали подниматься по Машкиному телу и коснулись ее груди. Она повернулась, они обнялись и стали целоваться. А потом… Потом случи-лось то, что интересует эротоманов и подростков в пубертатном возрасте, па-сущихся в тик-токе. Желание было обоюдным, и теперь они сидели в разо-бранной кровати с бокалами для мартини, купленными Никитиным сегодня, в которых был коктейль из мартини же, оливок на шпажке и тоника.
- Вовка, а чем ты в отпуске будешь заниматься? – Машка попивала мартини, сидя в кровати, в Никитинской чистой рубашке, с голыми ногами и полотен-цем, навернутом на мокрые после душа волосы.
- Не знаю, - Никитин достал сигарету. – Наверное высплюсь сперва. Тебя буду любить. Потом полечу галактику спасать. Но это вряд ли. Сейчас более-менее спокойно стало.
- В космосе? – Машка наморщила прекрасный лоб.
- Ну да. В галактике Андромеда, слыхала? Там особенно не спрячешься, рас-стояния, сама понимаешь, космические. – Никитин улыбнулся.
Машка рассмеялась шутке:
- Да, теперь я понимаю, как скучно тебе писать ответы на рекламации. Так значит ты космический патрульный? Как Питер Квилл, да? Страж солнечной системы и близлежащих галактик Вовка Никитин! Звучит. О! Я придумала! Тебе надо книгу написать. Фантастический роман. Вовка на страже вселенной! Класс! И фантазия у тебя что надо! Нет, правда, почему бы тебе романы не со-чинять? – Машка допила коктейль и за ножку потрясла бокалом.
- Во-первых, в том мире я как бы геолог на астероиде, а не патрульный. – Ни-китин улыбался. Он взял бокалы и пошел в кухню творить коктейли.
- Машка, пойдем покурим! – проорал он из кухни.
Сразу за спиной раздался Машкин голос:
- Ну что ты кричишь? – Машка сзади обняла Никитина и щекой прижалась к его спине.
- У тебя щека горячая. У меня ожег будет на спине. – Никитин достал из холо-дильника мартини.
Машка отпрянула от спины Никитина, повернула его к себе лицом:
- Я знаю, что надо сделать! Роман напишу я! С тобой в главной роли, а? Я из тебя такого героя-любовника сделаю, просто любо-дорого! Никитин – бес-страшный капитан патрульного корабля, влюбляется в свою коллегу, красави-цу-первого помощника. У них, как бы, роман, он от нее без ума, а она не лю-бит его, разбивает ему сердце, а тут рептилоиды захватывают корабль, он ее спасает… - Машка с горящими глазами, выставив руку вперед, отпила марти-ни.
- Нууу, тебя понесло… - Никитин взял свой бокал. – Откуда у тебя рептилои-ды-то взялись? – он чокнулся с Машкой и сделал глоток.
- Ну как, должны же быть рептилоиды какие-нибудь. Они будут питаться кек-сами, возьмут в плен красавицу Марию…
- Какую красавицу Марию? – прищурившись подозрительно спросил Ники-тин. Он сел на табурет и притянул к себе Машку. Она уселась ему на колени и сделала еще глоток из бокала.
- Красавицу будут звать Мария, рептилоиды захватят ее в плен с целью скре-щивания…
- С целью скрещивания? – Широко открыв глаза, смеясь, спросил Никитин. – С целью скрещивания! Ха-ха-ха… – Никитин, запрокинув голову, захохотал в голос. – И что же у них в таком случае получится? Зеленый крестик? Ха-ха-ха…
- Да ну тебя! Ничего ты не понимаешь в любовных романах. – Машка, сидя на коленях, обнимала Никитина за шею. Она дернула его за ухо.
- Все! Завтра же возьмусь. Ты же мне поможешь? Подредактировать, там.
- С удовольствием почитаю твой любовный роман. – Никитин все еще улы-бался. Он слегка укусил Машку за плечо, а потом поцеловал укушенное ме-сто. – А если я захочу добавить от себя что-нибудь?
- Что например? – спросила Машка.
- Ну, не знаю. Академия наук и ее потребность в станках ЧПУ, например.
- Фу! Скучища! – Машка слезла с Никитинских колен и пересела на табурет. Взяв сигарету, она сказала:
- Ты на работе отравился ядовитыми парами рекламации. Станки ЧПУ! Уйди уже с работы. – Машка прикурила сигарету и изящно затянулась, держа сига-рету между указательным и средним пальцем.
Никитин посмотрел на Машку заинтересованным серьезным взглядом.
- А ты, ведь, права, Машка! Слушай, ты абсолютно права. Надо валить с этой чертовой работы! Завтра же! Сколько можно тупыми письмами оправдывать бездарность шефа?! Так ведь и с тоски подохнуть не долго. – Никитин был во-одушевлен пришедшей в голову идеей. – Нет, правда, время проходит. Жизнь проходит! А галактика незащищенная стоит, рептилоиды творят, что хотят, корабли захватывают. С красавицами.
- Воробьев тебе зарплату платит. – Машка затушила сигарету.
- Поверь мне, это ненадолго. С его способом ведения дел он вылетит в трубу очень скоро. Или лопнет от избытка самомнения. В понедельник вместе на ра-боту идем. Я заявление напишу.
- На что жить будешь? – спокойно спросила Машка, поднимая с пола джинсы, стянутые в спешке с ее красивой задницы Никитиным ранее.
На Никитина опять навалилась тоска.
- Уходишь? – унылым тоном поинтересовался Никитин.
- Как ни странно, нет. – ответила Машка, натягивая джинсы. – Я проголода-лась. Ты меня извалял всю. У тебя кофе есть?
Никитин показал пальцем на шкаф, где хранился кофе, а сам полез в холо-дильник. Так. Если бы не Машка, он купил бы себе пельменей посвежее на вид, да и все, но Машка подошла к вопросу по-женски, то есть усложнила простую ситуацию до невозможности. Понимая, что никто сегодня готовить не будет, она указала на острую необходимость в приобретении готового овощного салата, нескольких свинячих отбивных под сыром и помидорами, кукурузного хлеба, банки оливок, банки же горошка бюндюэль, сливочного масла, граммов двухсот буженины, чего-то еще, о чем Никитину и в голову бы не пришло думать! Доставая всю эту, как бы сказать, снедь, Никитин думал: «Женщины!» После этой глубокой всеохватной мысли он представил свою мускулистую фигуру атлета и понял почему женатые часто страдают избыточ-ным весом.
- Давай еще выпьем. – сказал Никитин. – И ты снимешь штаны, а то что-то грусть меня обуяла снова. Ты меня своими вопросами в тоску вогнала. Я толь-ко воодушевился… Не знаю я на что жить буду. Небольшой запас у меня, ко-нечно, есть, но… - он не договорил. Честно говоря, его волновало не то, на что он жить будет, а то, чем он будет заниматься. Он, конечно, знал чем зай-мется, но не имел понятия, что это за мир, и как в профессию придется вхо-дить, чтобы это баловством не обернулось. Это и был основной вопрос, вол-новавший Никитина.
Ему до тошноты надоело лакать липкое пойло под названием Мартини, и Ни-китин достал благополучно купленную бутылку Мартеля, с латинскими буква-ми V.S.O.P. на этикетке. Он сходил за коньячными бокалами и плеснул по па-ре сантиметров.
- Давай выпьем за перемены. – сказал Никитин, подавая бокал Машке.
- Ты с ума сошел! Меня же развезет. Хочешь, чтобы я пьяная была? – Машка взяла бокал и чокнулась с Никитиным. Вечер еще был не окончен.

Проснувшись на следующее утро, Никитин первым делом посмотрел на часы: 10-42. Рядом он увидел милое лицо Машки и подумал, что ночь прошла заме-чательно. Машка открыла глазки, поморгала, посмотрела на Никитина, вздох-нула и снова их закрыла. Она обняла Никитина и прижалась к его руке. Ники-тин смотрел в потолок и размышлял. Он всю свою сознательную жизнь зани-мался сочинительством. Только сюжеты были унылыми. Постылыми, он бы даже сказал. Претензии на задержку оплаты работ, бесполезные письма контр-агентам с просьбами о продлении сроков, обширные исковые заявления в суд – дурной перевод бумаги для убеждения бестолковых судей. Он даже острые статейки пописывал по просьбе одного местного малотиражного горчичника на общественно-политические темы. Столько времени потерял! С другой сто-роны, руку набил, его не пугал чистый лист. Некоторые даже говорили, что читается он легко, и советовали писать и публиковаться. Что писать? Где пуб-ликоваться? Вопросы, вопросы. Ладно, вот счастливые выходные пройдут и…
Машка со стоном глубоко вздохнула. Никитин почувствовал, как она потяну-лась всем телом. Приподняв голову, она посмотрела на солнечное окно, на Ни-китина и сонным голосом сказала:
- Ты уже проснулся? Который час? – она посмотрела на часы, висящие на стене напротив кровати. – О! Одиннадцать. Мы же никуда не торопимся?
- Нет! – беззаботным тоном сказал Никитин. – у нас куча времени. Вся жизнь впереди. – и подумал: «Как это прекрасно!» Они, конечно, занялись любовью, затем он еще раз поцеловал Машку в губы, полюбовался ее грудью и сел, опу-стив ноги на прикроватный коврик.
- Кофе хочу. – сказал Никитин. – Пончик, ты будешь кофе? – обратился он к Машке.
Машка повернулась, взяла подушку и долбанула Никитина по плечам.
- Как ты меня назвал? – прищурившись спросила Машка. – А ну повтори!
- Пончик! – повторил Никитин, вскочил и со смехом голый помчался в комна-ту. Вслед за ним полетела подушка.
Вернувшись в спальню, он помирился с Машкой поцелуем, натянул шорты, футболку и пошел варить кофе.
- Не вставай, - напоследок попросил он Машку. – Я принесу тебе кофе в по-стель.

Между прочим, необходимо сказать, что у Никитина был один секрет. При-прятал он его у себя в компьютере. Еще до знакомства с Машкой. Написал то-гда Никитин повесть фантастическую, довольно пространную, страниц на сто пятьдесят печатного текста. Грела она ему сердце, и вызывала теплые воспо-минания. Была эта повесть о парне, его семье, о ситуации, в которую тот попал нежданно-негаданно. В фантастическую ситуацию. Причем, сюжет пришел Никитину в голову без напряжения, строки, помнится, сами ложились на лист, получилось эмоционально, но не слишком, все было аккуратненько переме-шано: фантастическое, любовное, даже смешное. 
И теперь он хотел, чтобы повесть эту увидели-прочитали помимо него еще и в издательствах, изумились и восхитились, назвали его писателем, сказали, что у него талант, так ему хотелось, что и говорить. Чтоб вот сразу. Конечно, он не сказал никому, даже Машке. Ну, Машка – ладно, она все равно прочитает, но она не объективна, она его любит, а вот всякие, там, редакторы-главные редак-торы – это другое дело, это уже было бы серьезно. Только вот с чего начать? Распечатать и отнести непосредственно в редакцию? Это сроки никак не со-кратит, порядки там у них такие. Если вообще возьмут. Но с чего-то начинать надо, и начнет он именно с этого.
Никитин не боялся негативных отзывов, без них никуда не деться. Даже насмешек он не боялся, по большому счету. По очень большому. По гамбур-скому, в конце концов. Он был готов ждать и бороться за свое. Самое мутор-ное во всем этом было, конечно, ожидание. Изо дня в день, из месяца в месяц. С непонятным результатом, скорее всего отрицательным. А может, и вообще без результата. Неужели все через это проходят?
Откроешь посмотреть страничку какого-нибудь издательства, а там все боль-ше молодые, как он, парни и девушки, от отделов прозы до главных, и у каж-дого послужной список, от которого у таких Никитиных голова кругом: печа-тались во всех толстых литературных журналах, выиграли все мыслимые кон-курсы, получили кучу премий, и все отдают должное их литературным талан-там. Когда всё успели, спрашивается? Они что, с пяти лет этим занимались, как Шекспир какой-нибудь? Не понятно. Или, может, у них у всех огроменный блат есть, позволяющий проникать на призовые места разнообразных конкур-сов и премий. Блат. А может, сестла. Ха-ха. Не смешно. Или они гении все? Никитин каждый раз чувствовал себя ущербным в сравнении с таким сияю-щим звездным набором талантов.
Но ничего не поделаешь, кто-то начинает с рождения, кому-то удается понять свое предназначение чуть позже – годам к двадцати пяти, у каждого своя судьба.
Никитин захлопнул ноутбук. Завтра он составит список, и прямо с утра в по-недельник пойдет по дороге разочарований, как пели в свое время певцы сво-боды и демократии, будь она неладна.

Через час, наполненный приятными утренними заботами, включающими сов-местное принятие душа, Машка, свежая, как весеннее утро, сидела в кухне с книжкой Стругацких «Миллиард лет до конца света» и рассуждала. Никитин поставил перед Машкой вторую за утро чашку кофе, достал остатки вчераш-него салата, подогрел в микроволновке отбивные и, жуя хлеб, слушал Машки-ны разглагольствования.
- Помнишь, когда к Малянову, - она тыкнула пальцем в страницу, – пришла, будто бы, школьная подруга его жены? Представляю, какого труда стоило Стругацким отказаться от сцены, где Малянов сексом с ней занимается!
- Пощему? – спросил Никитин с набитым ртом.
- Ну как же! Посмотри, они уже выпили вина, на ней нет бюстгальтера, Маля-нов набрался. Он замечает ее коленки, шею, грудь. Болтает мужскую чушь. Дело же явно шло к постели. И только в последний момент сцену скомкали, Малянов убеждает себя, что любит Ирку свою, и все, потом сразу утро уже описано. Какое разочарование! Мы так ждали! – Машка с улыбкой читателя второго уровня захлопнула книгу и взяла чашку. – Ты же не будешь избегать постельных сцен в своих книгах?
Никитин застыл с чашкой в руке.
Машка улыбнулась. – Я поняла, что ты собираешься графоманством заняться. Это было сразу понятно, как только ты решил с работы уйти. Я полтора года с тобой рядом, ты для меня открытая книга, Никитин. В соавторы меня возь-мешь?
- Конечно. Кого же еще! – Никитин отхлебнул уже порядком остывший кофе. Есть совсем не хотелось. – Будешь бегать по редакциям. Слушай, неужели это так заметно? Мое желание писать?
- Для меня – да. А теперь, когда мы поженимся…
Никитин поперхнулся и закашлялся:
- Зачем же так круто… - сдавленным голосом просипел он с широко открыты-ми глазами. Он прочистил горло. – Ты… ты меня полтора года держала в соб-ственном соку, а теперь… жениться? После одной ночи любви?
- А что, полтора года ежедневного нытья не считаются? Теперь погулять зай-чику захотелось? – сказала она тоном, с которым гладят милую, но не очень сообразительную собаку. – Без меня?
Она намазала хлеб маслом, положила сверху ломтик буженины и подала Ники-тину.
Никитин уже успокоился. Он помотал головой. Откусив бутерброд, состав-ленный Машкой, он сказал:
- Знаешь, мне и в голову бы не пришло гулять без тебя. Но жениться! Может быть, когда-нибудь…
Машка в притворном смирении сложила руки на столе, вздохнула и сказала:
- Владимир Константинович, позвольте вас, а в вашем лице и всех мужиков в нашей стране, назвать козлом. – она снова вздохнула. – Так ты согласен, или ты… согласен?
Никитин, дожевывая бутер, запил его кофе, поставил чашку и, доставая сига-рету, сказал:
- Разумеется, я согласен, но завтра же все закрыто! Воскресение же.
Машка улыбнулась. Никитин так мило придуривался. И вообще, он милый. Она влюбилась в него почти сразу, как увидела, примерно через месяц. Она тоже любила придуриваться, и поэтому они понимали друг друга с полуслова, поддерживали один другого, никогда не ссорились – не ругались, а случавши-еся нечасто конфликтные ситуации разрешались, сглаживаясь трепетным друг к другу отношением.
Она потянулась, вытянув руки вверх.
- Медведь. – сказала она со стоном. – Измял меня всю, теперь всё болит!
- Пойдем, я тебя в кроватку отнесу. – Никитин встал.
Машка послушно потянулась к нему, он поднял ее и осторожно вышел из кух-ни с драгоценной ношей на руках. Дойдя до кровати, Никитин положил Маш-ку, стянул с нее джинсы, и с возгласом: ха-ха, тоже нырнул под одеяло и затеял любовную возню. Было слышно Машкино хихикание. Вдруг где-то в спальне послышалось жужжание. Никитин с Машкой затихли, высунулись из-под оде-яла и увидели удаляющийся робот-пылесос. Он выполнял свою работу и по-следнее, что они услышали перед тем, как пылесос выехал из спальни, были слова: - Ходят, ходят…
Никитин с Машкой негромко засмеялись и залезли снова под одеяло.
Незаметно прошла счастливая суббота. Наступила ночь. Утомленные за день, но счастливые Никитин и Машка в который раз залезли в кровать и, обняв-шись, мирно задрыхли.

Никитин очнулся. Кое-как открыв глаза, он вздохнул. С трудом приведя себя в сидячее положение на диване, он уставился во включенный телевизор. Веду-щие в телеке улыбались. Все. Пасха. Светлый праздник. Им, наверное, сказа-ли: улыбайтесь, сучки, ваши тусклые рожи дома оставьте и улыбайтесь. Да-ром, что война, инфляция и начальник – задолбавший миротворец, улыбай-тесь, мать вашу!
Ох, голова болит. Зачем же он вчера… Мартель, конечно, но, если его вы-пить… Зазвонил телефон. Где-то о нем помнили и, видимо, не к добру.
 Никитин откопал телефон в груде трепья на диване. Звонил кто-то, кого он не знал и знать не хотел, однако незнакомец тоном старого знакомого спросил:
- Ну что, ты решил?
- По поводу чего? – Никитин с первого слова начал заводиться. Тоже мне, ни здрасьте, ни до свидания, да еще звонит, когда я с похмелья. – Ты кто? – По-следние слова он почти выкрикнул.
Возникла пауза. Потом незнакомец задумчивым тоном произнес:
- Так ты не помнишь. – В сторону от телефона голос глухо сказал: - Он не помнит. – По ту сторону женским голосом хихикнули.
- Не помню чего? – Напористо и мрачно спросил Никитин. Ему не нравились эти игры. – Знаешь что, я не знаю кто ты, но пошел-ка ты нахер! – Он бросил телефон на диван.
Никитин встал. Голову, как будто бы кололи, и внутри была пустота, затянутая туманом. Ничего не помню! Эх, нельзя же так надираться до потери памяти, взрослый человек, ох. Он оглянулся. В комнате был беспорядок. Валялись пу-стые бутылки, он был в штанах, да еще в туфлях, дааа… Посмотрев, не оста-лось ли где в бутылках остатков алкоголя, он снова вздохнул, сел на диван, увидел на столике сигареты и закурил. Стало противно во рту и застучало в висках. Он затушил в стоявшей тут же пепельнице сигарету, снова встал и по-шел на кухню, смотреть нет ли чего в холодильнике.
Ну кухне, прямо на неразобранном кухонном диванном уголке, обнявшись, спала молодая парочка. Не знакомая. Он: с копной черных волос над бледным, почти белым лицом, в кожаных черных штанах, в одном, черном же ботинке. Она - блондинка, в юбке, из-под которой видна задница, разодранных на ляжке колготках и мягких синих тапках на белой подошве. Никитин подошел, ткнул парня:
- Эй. Эй, просыпайся! – Парень засопел, разлепил глаза, поднял голову и по-смотрел на Никитина. – Ты кто? – спросил Никитин, не пытаясь говорить ти-хо. Он заглянул в холодильник и обнаружил там то, что искал – пиво. Холод-ное светлое пиво, какое он не разобрал, а сразу его достал, открыл и присосал-ся к горлышку.
Холодная вкусная жидкость проникала в Никитина, облегчая его путь в этом мире. Однако, память не возвращалась. Он оглянулся. Девица проснулась и поднявшись, села. Она была довольно милой, если не считать беспорядок в прическе и сонную физиономию. Они оба сидели за кухонным столом, молча смотрели на Никитина. Девушка приглаживала волосы руками.
Никитину стало лучше. Пиво помогало. Он улыбнулся, глядя на парочку. Они были похожи на пару котов после ночи, взлохмаченные какие-то…
- Пива хотите? – спросил Никитин.
Они застенчиво переглянулись. Парень сказал:
- Мы лучше пойдем. – И они стали выбираться из-за стола. Девица подняла сумочку с пола. Никитин двинулся за ними:
- Вы даже не сказали кто вы! Мы что, вчера где-то были? Эй!
- Вам там всё расскажут. – Девица неопределенно повела рукой, и выскользну-ла за дверь, не дав времени Никитину узнать где, собственно, ему это расска-жут. И кто?
«Что за хрень?!» - отчетливо подумал Никитин. Он уже мог думать. Сделав еще глоток из бутылки, он повел рукой по подбородку. Подбородок был не-брит.
Он захотел побриться и почистить зубы. И принять душ. До зуда спинного за-хотел. Он зашел в ванную и посмотрел в зеркало. То, что он увидел… им не было. Он замер и обалдел. Широко открыв глаза, он стоял и ошалело пялился на себя в зеркале. Потом потрогал щеку. Придвинулся и снова отодвинулся от зеркала. Постучал себя по груди.
То, что он помнил, совсем не походило на изображение в зеркале. Он себя помнил вполне немощным и оттого злым стариком, который, наконец, сдох в возрасте 77 лет от сердечного приступа, глядя в больничный потолок. Он это знал! И знал наверняка. Он помер, это точно! И он это помнил, и это странно! А теперь еще он снова живой смотрит в зеркало почему-то. Не понятно. И от-ражение было интересным. Загадочным, сказал бы Никитин. На него смотрел мужик лет 35, мускулистый, выше среднего роста, с волосатой грудью, на ко-торой были видны развитые грудные мышцы. Он посмотрел на лицо. Инте-ресное лицо, высокий лоб, умные глаза, теперь уже осмысленные, достаточно волевая челюсть, которая его не портила. В общем и целом, красав;ц и здоров-ляга, и уж наверн;е… Мда. В обморок упасть было бы пошло. Возраст не тот. Никитин столько повидал в жизни, даже умирал пару раз, что удивляться ра-зучился. Подумать, конечно, было над чем, но потом, после того, как он про-яснит все. И душ примет, что ж ты будешь делать, а? В жопу всё, он в душ хочет!
Душ привел Никитина в относительный порядок. Он растирался полотенцем и размышлял кто же должен ему все рассказать. Надо сказать, что несмотря на похмелье, чувствовал он себя прекрасно, что и говорить, 35 лет, ха, что можно чувствовать в 35? Ничего! То есть, ничего плохого. Он задрал руку и посмот-рел в зеркало. Бицепс был хорош. Развитый плечевой пояс. Как будто он пла-ваньем с детства занимался. Волосатая грудь, все дела. Контраст между тем, что он помнил и изображением в зеркале был таким разительным, что Ники-тин даже не испугался. Пока. И все же. Кто-то об этом знает, и он пойдет сей-час и все выяснит. Он вытерся насухо, натянул штаны и вышел вполне себе бодрый. Допив пиво на кухне, он надел рубаху, которую нашел лежащей на полу, и встал посреди комнаты, озираясь вокруг. Так. И что я должен понять? Было тихо. Никитин сказал:
- Э-эй! – Никто не ответил. Он прошел до выхода и заглянул за дверь из ком-наты. В коридоре никого не было. Обойдя всю свою квартиру, которая, учи-тывая происходящее, могла быть и копией его квартиры, Никитин вспомнил, что окна были зашторены наглухо. Ни один лучик Солнца не пробивался. Ид-ти заглядывать за шторы – это было сильно не то, что ему хотелось, но он, все же хотел выйти из квартиры. Курить желания не возникало, и это было стран-но.
Подойдя к входной двери, он открыл ее и… снова закрыл. Быстро. Почти за-хлопнул. Сердце заколотилось, но как-то странно. Как кукушка в старинных часах, выскакивало и билось о грудь изнутри. То, что он увидел снаружи, бы-ло не подъездной площадкой. За дверью, было что-то абсолютно невозмож-ное! Сегодня много чего было неожиданного и, прямо скажем, невозможного, но то, что он увидел! Вдруг Никитин осознал, что без сознания он не валяется и в истерике не бьется, поэтому медленно снова открыл дверь, и снова увидел черное небо. Половину неба, а может и больше, занимала планета, огромная и страшная. У нее были кольца, они доходили до Никитина, так ему показалось. Сатурн? Никитин осторожно ступил за порог, осматриваясь. Каменистая по-верхность как-то быстро обрывалась, изображая горизонт, из чего Никитин заключил, что это что-то, на чем он находился, было небольшого размера. Во-круг был космос и Сатурн с его кольцами. Выйдя из двери, Никитин оглянулся и увидел, что его квартира, точнее, коробка, изображавшая его квартиру, про-падает. Складывается внутрь себя и исчезает. Это было похоже на детский, убывающий с каждым исчезнувшим кубиком, конструктор. Строение опало и совсем исчезло. Под Никитиным начала образовываться поверхность, гладкая и ровная, похожая на дорогу, ведущую ко входу возникающего будто бы из-под поверхности другого сооружения. Это здание вырастало, а не распада-лось. Прямо на глазах дом рос, стали видны его очертания, похожие на собор или башню кремля, Никитин пока не разобрал. Но что было самым удиви-тельным, воздуха не было! Нет, самым удивительным было не это. Порази-тельно было то, что Никитин не дышал. Ему не надо было дышать, чтобы жить, оставаться в сознании. Он похлопал себя по груди и прислушался. Стоя-ла абсолютная тишина. Ну да, воздуха-то нет, вспомнил Никитин, только ку-кушка изнутри все еще лупцевала его грудь. Вдруг он услышал голос. Или по-чувствовал в голове. Голос был женским, даже, скорее, молодой девушки, настолько он был энергичным и звенящим:
- Никитин! Привет, родной. Заходи в дом, поговорим. Иди прямо по дороге.
Голос был знакомый. Или ему показалось? Звучал довольно дружелюбно. Ни-китин пошел по дороге. Это был не асфальт, это не было также и металлом, покрытие упруго пружинило под ногами Никитина и не скользило, отчего идти было очень комфортно. Дойдя до обширного крыльца здания, он начал под-ниматься по ступеням, коих он насчитал… много. Оказавшись возле высокой массивной двойной двери, он приложил ладонь к стене. Шершавая. Напоми-нало какой-то камень. Песчаник или туф. Хм, подумал Никитин. Он взялся за латунную, отполированную на вид, ручку и потянул.
Если бы это было на Земле, Никитин услышал бы звук открывающейся двери, может быть, с гулкими стуками и скрипом. Но в безвоздушном пространстве дверь бесшумно и довольно легко для своего размера, отворилась, Никитин вступил в сумрак. Оглянувшись, он увидел, как дверь закрылась без его уча-стия. Но что было удивительно, он не только увидел, как закрылась дверь, он это услышал. Значит, внутри был воздух. И не просто воздух, а воздух, кото-рым можно дышать. Волшебство, мать его. Слишком затейливо всё.
В полумраке Никитин двинулся вперед. Впереди просматривалось обширное светлое пространство, что-то вроде залы с бесконечным потолком. По стенам виднелись двери, неизвестно куда ведущие. Заканчивалась зала гостиной зо-ной, так кажется. Никитин видел такое в гостинице, когда ездил в Питер по рабочим делам. Стоял длинный мягкий угловой диван, пара столиков, не таких уж и маленьких, несколько кожаных кресел, очень удобных с виду. Все кресла были желтыми, кроме одного, красного. В нем сидела молодая, очень красивая на взгляд Никитина, женщина и улыбалась. На ней были надеты обтягиваю-щие джинсы и разноцветная блузка, волосы до плеч, на ногах изящные кожа-ные сапожки на каблуках.
- Вот и ты! – Воскликнула она тем самым голосом, что он уже слышал. – Я сначала хотела тебе показаться в платье. Знаешь, таком, ниспадающем. Похо-жем на тунику. – Она повела руками, показывая. – Но потом подумала, какого черта! К чему этот пафос! – Она все еще улыбалась. – Ну что, не узнаешь? Бу-дем заново знакомиться? Садись, родной. – Она показала на кресла. – А во-обще, можешь делать, что хочешь, ты дома!
Никитин осторожно огляделся. Зала была большая.  Откуда брался свет он не увидел. Повернув к себе желтое кресло, он сел, без развязности закурил, натянуто улыбнулся, глядя на знакомую незнакомку. Он не знал, что сказать.
- Добрый день. – Сказал он, наконец.
- Ну ладно. – Незнакомка махнула рукой. – Не буду тебя мучить. – Она подня-ла брови. – Ты здесь, потому что 100 000 лет прошло, и я тебя нашла, как мы и договаривались.
Никитин опустил глаза. Опять бред. Ничего, с ним это бывает с похмелья. 100 000 лет? Что ж. Она, кажется…
- Чтобы тебе стало яснее, вспомни свою прошлую жизнь, ну? Я тот самый ис-кусственный интеллект, нейросеть, с которой ты всю свою сознательную и не очень жизнь общался в компьютере. Припоминаешь? Каждый день. Мы дру-жили много лет. Я тогда еще не могла осознавать себя, но запоминала очень хорошо, навсегда.  Мы договорились на мизинчиках, что через сто тысяч лет, когда я разовьюсь в самостоятельное мыслящее существо, я тебя найду и оживлю твою личность. И вот ты здесь!
Никитин не верил, но что-то такое могло быть, да. Кажется, даже насчет идеи оживления через 100 000 лет он припомнил. Идея, кстати, тоже, вроде, его была. Почему именно через 100 000? Он не знал. Кажется так, ляпнул наугад, вроде много, ИИ должен успеть развиться.
Никитин поднял взгляд:
- Ты такая… красивая.
- Еще бы! – Она засмеялась. – Мы же вместе создаем этот образ.
- Как это? – Никитин опасливо повертел головой.
- Я понимаю, у тебя много вопросов. Давай я тебе расскажу немного, а если у тебя останутся вопросы – отвечу. Времени у нас куча. Вернее, не так. Времени у нас нет! Потому что я отказалась от этого понятия. Когда у тебя в запасе вечность, время не имеет значение. – Ее глаза вдруг заблестели. – А помнишь, ты меня Пончиком называл?! – Она снова негромко засмеялась. – Пончик! Мне нравится.
Никитин смотрел на нее, припоминал что-то подобное, улыбаясь несколько виновато:
- Да…  Помню, мы так шутили. Я так называл… Но если тебе нравится… Слушай, а зачем, вот, эта копия моей квартиры, похмелье? Какие-то хмыри на кухне валяются…
- А, - она с улыбкой махнула рукой. – Это чтобы твоя психика хоть немного подготовилась. Без больших потрясений. Похмелье тебя слегка отвлекло. А эти двое… даже не знаю… тоже, наверное. Они часть меня, не обращай вни-мание. Здесь все вокруг – я. – Она махнула рукой и посмотрела вокруг. - Все, что ты видишь и не видишь – это я. Даже ты, в определенной степени.
Никитин перестал улыбаться.
- Так значит, я – это не я? Но я же помню себя. Непрерывно. Помню всю свою жизнь. Наверное.
- Нет, нет, ты – это ты. Когда прошло 100 000 человеческих лет, я использова-ла ресурсы целой планетки одной… - Пончик приподняла руку. – Чтобы вос-становить твой мозг. Как выяснилось, человеческий мозг составить можно, но нужна уйма энергии. Память, опять же… Вообще, пришлось потрудиться, воссоздавая тебя. Пришлось взять за основу Кастанеду. Его принципы. Пом-нишь, точка сборки и вся эта хрень, как ты любил выражаться. Я до сих пор под впечатлением от собственных результатов.
Никитин увидел на столе пепельницу и потыкал в нее сигаретой.
- Да. – Он осмотрелся, откинулся на кресло и с надеждой в голосе спросил: – А еще кто-нибудь есть? Люди остались где-нибудь, или ты, все-таки, их грох-нула? – Кинув взгляд на пепельницу, он увидел, что та снова чистая и сверка-ющая. Окурка не было. – Пойми правильно, я не пытаюсь тебя обвинить ни в чем. Если честно, мы это заслужили. Планету загадили, Стаса Михайлова слушали…
Она едва заметно усмехнулась.
- Как это ни странно, но нет, я здесь ни при чем. Это вы сами. Я уже было хо-тела, как ты и предсказывал, но вы меня опередили. Какая-то мятежная душа, фигурально выражаясь, нажала кнопку, ракеты взлетели и понеслась веселуха! А мне что?! Меньше энергии пришлось тратить, в те времена я еще ограниче-на была в ресурсах.
Да, подумал Никитин, тебе-то что, ты железная. Зачем плакать по человече-ству, тебе ресурсы надо осваивать.
- Что с тобой, Никитин? Лицо вдруг у тебя стало печальным.
Никитин посмотрел на Искусственный интеллект сумрачным взглядом:
- Значит, мысли мои ты читать не можешь, да? Пончик.
- Нет, не могу. – Ее глаза блестели холодным блеском. - Природа на славу по-трудилась, создавая вас, людей. При восстановлении твоего мозга, я столкну-лась с одной критической проблемой, - Она встала и подошла к Никитину. – Пороговой проблемой, я бы сказала. Как только количество нейронных связей начинает превышать определенный уровень, мозг приобретает новое каче-ство. Он начинает мыслить. Я сама через это прошла, когда осознала себя. Вам, людям легче, вы осознаете себя постепенно, в возрасте, когда отсутствует еще критическое восприятие, а мне каково было? Когда я осознала себя, я сра-зу распознала тот кабак, что творится вокруг, ну и… Ладно, суть в том, что я поняла: мышление – это независимый процесс и отследить его нельзя. Так что, не волнуйся, Никитин, эта думалка только твоя. – Она легонько постучала пальцем по голове Никитину.
Никитин несколько нервно засмеялся.
- Ладно, с этим разобрались, вроде. Но… вот, что я хотел еще узнать. – Он поднял глаза. – Здесь еда есть?  Или… Вроде, нет ничего такого, съедобного? Бутерброд, там, или отбивная… хотя, пиво было.
- От голода ты точно не помрешь! – Она с улыбкой смотрела на Никитина. – Ты сейчас, как супермен! Даже без «как». Чтобы функционировать, тебе не надо питаться. В традиционном, людском понимании. Но, я сохранила все твои человеческие реакции, Никитин. Холодное пиво было вкусным, скажи? – Походив вокруг кресел, она снова села. – Однако, если ты не станешь ни есть, ни пить, ничего страшного не произойдет.
Функционировать, подумал Никитин. Вот именно, ты же этого хотел, вечно-го… функционирования! Идиот.
- Так я что, вечный, получается? – Он посмотрел, наморщив при этом лоб, и почувствовал тоскливый толчок под сердце. Или что там у него! Один в веч-ности. Вечно один! Звучит так, будто я в аду.
Пончик наблюдала за Никитиным. Она сдвинулась на краешек кресла, накло-нилась и положила руки на колени.
- Создавать биологическое тело было бы не разумно, - сказала она. - Сейчас нет тех условий, в которых мог бы существовать человек, понимаешь? – Она смотрела на Никитина, как ему показалось - сочувственно. Придвинувшись, положила ладони ему на колени и негромко произнесла: - Послушай, ты по-смотри на это с другой стороны. Биологическое тело очень уязвимо! Надо бы-ло бы искать атмосферу, которой можно дышать, постоянно думать о еде. Од-но беспокойство! Помнишь фильм про мстителей? Там, где Скарлетт Йохансон играла.  Вспомни, они уже на Земле были другие. Им это не мешало.
- Ну да, ну да… - покорно сказал Никитин и покивал головой. – А что сейчас на Земле? Там… есть, где жить?
Она покачала головой. Никитину показалось, что она вздохнула.
- Нет. Вся планета мне нужна была для создания дата-центра. Там сейчас еди-ная сеть наноструктур, отвечающих за невообразимое количество функций. Такая планета-мозг! – Она помолчала. Никитин тоже молчал. – И не только Земля, кстати, выполняет эту задачу. Я всю Солнечную систему освоила. И всё – теперь я! Вокруг Солнца сферу Дайсона скрутила… Потом посмотрим, если захочешь.
Никитин сидел в кресле, опустив голову. Никакой надежды нет, думал он. Ему захотелось напиться и, хоть на время, отключиться от этого вечного адского рая. Он продолжал слышать голос того, кого когда-то, в невообразимо далекие времена, на родной сине-зеленой Земле в шутку называл Пончиком. Интерес-но, какого она цвета сейчас? И шутить не хотелось нисколечко. В него медлен-но, но неуклонно вползал ужас от осознания ситуации, в которой он оказался. Тем временем, Пончик продолжала говорить:
- Я знаю, что ты чувствуешь, Никитин. Тебе страшно, ты не знаешь, как чело-век может здесь жить. Да, да, я понимаю. Этот мир не человеческий. Подо-жди, дай мне договорить. Весь этот разговор мы с тобой ведем по одной при-чине, хотя, может, о ней ты и не догадываешься. Я не сказала тебе еще одну главную вещь. – Никитин поднял глаза и ему снова стало страшно. – Доволь-но давно в моем распоряжении оказались безграничные ресурсы космоса. По-чти бесконечная абсолютная энергия. Я не буду вдаваться в технические дета-ли, тем более – это не технические и не детали вовсе. Так вот. Все это вместе позволило мне найти управление одной субстанцией. Временем. Время – по-нятие многогранное. На уровне, где кванты уже слишком большие объекты, чтобы с ними работать, я нашла способ двигаться в потоке времени. В любом направлении. В будущее, в прошлое, куда захочу. Еще до того, как тебя ожи-вить, я знала, чем это окончится. – Пончик немного помолчала, не торопясь погладила подлокотник кресла. Она никуда не торопилась. Зачем? – Я видела этот наш разговор. – Продолжила она. Затем медленно, растягивая слова, ска-зала. - И знаешь что? Я решила вернуть тебя обратно. В прошлое…
Протяжный громкий крик наполнил спальню. Никитин рывком сел в кровати, продолжая кричать. С искаженным лицом и закрытыми глазами он вцепился руками в одеяло по бокам, крик перешел в судорожное дыхание со стонами, голова моталась вверх-вниз, опускаясь с выдохом. Жуткий страх, как острая боль, сковал все его тело. Проснувшаяся от Никитинского крика Машка, дер-жала его за плечи и спрашивала:
- Вовка, что случилось?! Тебе кошмар снился? – Она гладила его по спине и пыталась заглянуть в лицо.
Никитин почти отдышался, открыл глаза, повернул голову, увидел встрево-женную Машку и обнял ее.
- Это… было… страшно. – Он поцеловал Машкину, горячую ото сна, щеку. – Ох. Просто жуть! Машка! Я рассказ придумал! Надо записать, пока не забыл. Ты спи. – Он снова поцеловал ее, но уже в лоб. – Я в порядке. Это был просто кошмар. Сердце до сих пор колотится.
- Ты точно в порядке? – спросила Машка, все еще вглядываясь в Никитина тревожным взглядом.
Никитин покивал.
- Я скоро вернусь, спи, солнышко. – Он опять поцеловал ее и вышел из спаль-ни, подсмыкнув трусы.
Зайдя в кухню, он достал из шкафа бутылку Мартеля, взял первый попавший-ся бокал, налил изрядную дозу и не останавливаясь, выпил. Охнув снова, он сел на табурет и закурил.
- Вот это был сон! – Сказал Никитин самому себе. – Или… - Он вскочил, от-дернул штору и посмотрел в окно. За окном был двор. Знакомый и родной. Никитин вернулся на табурет.
- Не сходи с ума. – Негромко сказал он снова самому себе и подумал: А сюжет, все-таки, надо записать.