Как я писала рассказ про Сизифа

Я сидела за ноутбуком третий час. На экране — величественное начало: «Луна лила свой холодный фосфоресцирующий свет на…»

С чего вообще взялась эта луна? Ах да. Вдохновение. Оно пришло ко мне вчера, когда я перечитывала своего любимого писателя. Того самого, после которого всегда хочется писать, а потом хочется всё сжечь, а потом снова писать. Его слова застряли во мне, как заноза:

«…Редкая вещь: чистое присутствие в моменте… Сколько мгновений, только родившись, уже начинают таять, как СНЕГ… Через некоторое время БЕЛАЯ ПЫЛЬ растворится, исчезнет, будто её никогда и не было. Так исчезают слова, сказанные наспех; так исчезают лица людей, с которыми когда-то казалось — навсегда… только СЛЕДЫ напоминали, что здесь только что была МАЛЕНЬКАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ БУРЯ. Память… иногда цепляется за крошечные эпизоды — и именно эти МГНОВЕНИЯ потом начинают казаться важнее целых эпох… И вдруг понимаешь, что этот момент уже НИКОГДА не повторится. Может быть, в этом и заключается главный закон мира: всё самое прекрасное всегда происходит НА ГРАНИ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ… Именно благодаря этой ХРУПКОСТИ мгновения становятся драгоценными… Приходят без приглашения и уходят, не попрощавшись… И, может быть, вся мудрость человека заключается лишь в одном: успеть заметить… как беззащитны хрупкие лепестки перед ледяной пылью (энтропии)…»

Вот после этого я и решила написать что-то возвышенное. Про луну, которая лила свет. На что — пока не важно. Главное — торжественно, с намёком на вечность и хрупкость бытия. А дальше я зависла. На что именно луна лила свет? На мостовую? На шпиль замка? На моего кота, который в этот момент драл диван?

А чем я занималась всё это время? Ну... сначала перечитала последние рецензии на писательском сайте. Там три кнопки: «понрааилось», «не понравилось» и «без оценки». Читатель перед выбором — как бог, только скучнее. Потом полистала ленту в телефоне, достала из холодильника копчёный бекон, отрезала кусочек, надкусила, задумалась и скормила коту. Он съел, посмотрел на меня с презрением и потребовал ещё. Я скормила второй кусок. Потом пожалела, потому что бекон жирный, а коту нельзя. Байрону, впрочем, было всё равно. Он облизнулся и ушёл на диван — тренироваться в высокомерии.

Я сходила налить чай, забыла его выпить, поставила в микроволновку, опять забыла. Погладила Байрона (он укусил), посмотрела в окно на соседа, который выгуливает таксу, подумала: «А что, если бы луна лила свет на таксу?» — нет, не то. Потом проверила, не написала ли я чего-нибудь гениального за это время. Не написала. И вот сижу, смотрю на слово «на…» и чувствую себя скульптором, который три часа выбирает, из какого мрамора вырезать снежинку.

Зовут кота Байрон. Он толстый, чёрный и смотрит на меня с таким высокомерием, будто это он написал «Дон Жуана», а я всего лишь его литературный негр. Байрон зевнул, демонстрируя розовую пасть, и нажал лапой Delete. Весь абзац про луну исчез. Спасибо, ценю. Мог бы хотя бы сохранить в черновики.

В отчаянии я решила пойти на кухню за вдохновением. Вдохновение обычно прячется в холодильнике между вчерашним борщом и забытым йогуртом. Но там нашлась лишь записка… от домового.

Да-да. У меня в доме живёт домовой. Я его ни разу не видела, но он регулярно перекладывает ключи, прячет один носок и оставляет записки. Почерк у него мелкий, угловатый, с въевшимися крошками. На этот раз он написал:

«Не забудь: сегодня ужин с твоими читателями в 19:00. Пожалуйста, не рассказывай им, как ты спорила с персонажами в душе. Это пугает людей. P.S. Кот снова спал на моём любимом половичке — передай ему, чтоб не наглел. P.P.S. Бекон ты скормила коту, а мне? Я твой бекон в список продуктов писал. Неблагодарная».

Вообще, мой домовой — личность легендарная. Он появился три года назад, когда я осталась в этом большом доме одна. Дом достался от свекрови, за которой я ухаживала. Да-да, та самая свекровь, которая при жизни проверяла, как я глажу рубашки, и учила меня правильно резать лук. После её ухода я думала, что наконец-то обрету покой. Но не тут-то было. Сначала я вздрагивала от каждого скрипа половиц — казалось, что она вернулась с очередным замечанием. А потом начались чудеса: тарелки сами мылись, пол становился чистым, а в холодильнике магическим образом заканчивались продукты, которые я не покупала. Я поняла: свекровь не вернулась. Но зато появился домовой. И, судя по всему, он перенял у неё привычку ворчать и проверять, всё ли я делаю правильно.

Сначала я думала, что схожу с ума. Но однажды утром нашла на подоконнике записку: «Купи гречку, ячневую крупу и сметану. И батон. И масло. И колбасу. И сыр. И копчёный бекон. И пирожок с мясом. И…» Список занимал полстраницы. Я поняла: у меня домовой. И он обожает вкусно поесть. И, кажется, он решил, что раз я одна в таком огромном доме, то без его присмотра пропаду. Он был недалёк от истины. В отличие от свекрови, он хотя бы не критикует мои пироги — только съедает и просит добавки.

С тех пор мы сосуществуем в относительной гармонии. Он моет посуду — как посудомоечная машинка, только ворчит и требует пирожки. Идеально, без разводов — у меня никогда так не получалось. Поддерживает порядок (носки теперь всегда в паре — кроме тех, что идут на его гнездо). Следит, чтобы я не забыла запереть дверь на ночь (оставляет записку на входной двери: «Закрой, а то опять воры придут, а мне с ними разбираться. У них отмычки, а у меня тапок. Неравные силы»). Напоминает купить продукты (утром подкладывает список под мышь). Проверяет автоплатежи за ЖКХ (у него там целая таблица в тетрадке, куда он записывает показания счётчиков — я сама бы запуталась). И даже… проверяет давление в колёсах моего «Приуса». Да-да. В прошлом месяце я нашла в бардачке записку: «В левом переднем колесе 1,8 вместо 2,2. Ты как ездишь? Я тебе не шиномонтаж, но имей совесть. И масло поменять не забудь, а то двигатель скоро зачихает».

Ворчит он, конечно, как старый дед. Если я оставляю чашку на столе — «Ты свинарник развела? Я тебе кто, посудомойка?» (при том что он действительно посудомойка). Если поздно ложусь — «Выключай свет, я спать хочу под одеялом. И кот пусть идёт на своё место, а то он храпит». Но без него я бы уже сожгла дом трижды и забыла бы заплатить за отопление. Так что домовой — это мой личный ангел-хранитель в тапочках, который ещё и любит вкусно поесть. Каждое воскресенье я оставляю на блюдце пирожок и стакан молока. Наутро блюдце чистое, а рядом записка: «Маловато. И пирожок был с капустой, а я люблю с мясом. Учти. И бекон копчёный не забывай, а то кот меня опережает. Он вчера половину сожрал, пока я отвернулся».

Читатели. Боже мой. Люди, которые думают, что я сижу в шёлковом халате, пью зелёный чай и выдаю гениальные метафоры как орешки. На самом деле я пишу в пижаме с динозаврами, запиваю чипсы колой, а метафоры выуживаю из комментариев в соцсетях. Даже домовой знает правду. Но ладно. Я натянула шикарное платье (то самое, которое не пахнет кофеином и отчаянием), подвела глаза (один получился шире другого — ну и ладно, при свечах не видно) и отправилась в ресторан.

В ресторане собралось человек десять. Милые женщины с блокнотами и один мужчина, который, кажется, заблудился по пути в бар. Первый вопрос: «Как вы придумываете таких живых героев?»

Я собралась было сказать правду («Они возникают из моего подсознания, когда я сижу в позе эмбриона и шепчу “ну пожалуйста”»), но вовремя прикусила язык и выдала дежурное: «Я наблюдаю за людьми в метро».

Второй вопрос: «Был ли у вас творческий кризис?»

Тут я оживилась. О, да. Творческий кризис — это когда ты удалила три главы, восстановила их из корзины, потом снова удалила, а в итоге написала пятьсот слов о том, как герой чистит зубы. И это лучшая сцена в книге. Но я скромно сказала: «Конечно, но я их преодолеваю с помощью дисциплины».

И тут вступил мужчина-заблудившийся. Оказалось, он редактор из крупного издательства. «А не хотите написать детектив? Сейчас это очень востребовано. Труп в библиотеке, загадочный писатель — ну, сами понимаете».

Я вежливо улыбнулась. Но внутри меня зазвучал голос Байрона (кот, конечно, не умеет говорить, но если бы умел, он бы сказал): «Скажи ему, что твой последний детектив назывался “Куда подевался мой второй носок”. Скажи!» (Кстати, второй носок, как вы догадались, стащил домовой. Для гнезда. Или просто потому, что любит пару.)

Я не сказала. Я ответила, что подумаю. Мы выпили по бокалу вина. Потом я случайно опрокинула соус на блузку и сказала: «Это героиня такая страстная, она даже через меня выражается».

Все засмеялись. Я не поняла, оценили шутку или просто вежливые. Домой я ехала в такси, переписывая в голове сцену из романа: «Луна лила свой холодный свет на пятно от соуса на блузке женщины, которая врала про дисциплину».

А потом, как назло, полезла в телефон. На писательский сайт. Тот самый, где я раз в две недели выкладываю главы, потому что редактор сказал «нужно присутствие в сети». И где меня каждый раз настигает расплата за храбрость.

Открываю раздел с новой, только что выложенной сценой. Там, где героиня признаётся в любви под дождём. Дрожь, слёзы, мокрые волосы — всё, как люди любят.

Первая рецензия: «Автор, вы явно никогда не стояли под настоящим дождём. У вас героиня через три минуты начинает чихать, а в реальности она бы просто замёрзла и захотела в туалет. Неправдоподобно». И под ней — три кнопки: «понрааилось», «не понравилось», «без оценки». Читатель перед выбором. Какой выберет — загадка. Но осадочек остался.

Вторая рецензия (на этот раз под детективным романом, заметьте. А я пишу женскую прозу. Но читателю, видимо, всё равно — хоть труп в библиотеке подавай): «Где экшен? Где погоня? Когда уже кого-нибудь убьют? Автор, вы вообще слышали про динамику?» И снова те же три кнопки. Кто-то выбрал «без оценки». Даже не «не понравилось», а просто молчаливый пшик. Это почти искусство — так обидеть.

Я отложила телефон и вдруг… улыбнулась. Нет, не горькой улыбкой затравленного автора. А самой настоящей, почти блаженной. Потому что меня осенило.

А что, если Сизиф был счастлив? Все представляют его мучеником в поту, а он, может быть, катил свой камень с утра пораньше, насвистывая песенку. Потому что: а) камень никуда не денется, б) никто не отменит закат над горой, в) у него не было редактора с дедлайном, писательского сайта с тремя кнопками и домового, который проверяет давление в шинах «Приуса» и ворчит не хуже покойной свекрови, но хотя бы моет посуду как машинка.

Вот где истинное дзен! Я теперь смотрю на свои рецензии и чувствую не боль, а сизифово спокойствие. Пришёл «Графоман_со_стажем» и написал «не смешно»? Прекрасно. Значит, камень сегодня особенно круглый и хорошо катится вниз. Завтра я толкну его снова. И получу от этого мышечное удовольствие — как после хорошей тренировки. А если какая-то добрая душа выберет «понрааилось», то я просто улыбнусь и подумаю: «Ну вот, боги решили подшутить. Сейчас камень полегчал, но это ненадолго».

Я даже начала получать удовольствие от процесса. Нет, серьёзно. Толкаешь главу в гору. Пыхтишь. Переписываешь диалоги в седьмой раз. А потом — бац! — камень летит вниз, причём по пути собирает новых комментаторов: «ваша героиня токсична», «слишком много запятых», «а почему не как у Пелевина?». И ты сидишь на вершине (условной, потому что камня уже нет), смотришь на долину внизу и чувствуешь… удовлетворённость. Как после того, как навела порядок в доме, чтобы через час я снова умудрилась всё разбросать.  Ты же не плачешь? Ты говоришь: «Ах вы так! Ну ладно, я всё равно это люблю».

Вот оно, моё писательское счастье. Я перестала ждать, что камень когда-нибудь зафиксируется на вершине. Его место — внизу. Моё место — в движении. А удовольствие — в самом толкании, в этом ритмичном Греки бы назвали это гармонией. Я называю это вторником.

И особенно приятно, когда рецензию оставляет «Графоман_со_стажем». В этом нике столько самоиронии, что её хватило бы на три моих романа. Он не просто пишет «не смешно». Он пишет «не смешно, но старайтесь, автор». И это прекрасно. Это почти что признание в любви. На языке графоманов, конечно.

— Девушка, приехали, — сказал таксист. — Вы выходите или будете дальше философствовать?

— Выхожу, — кивнула я. — Камень ждёт. И «Графоман_со_стажем» заждался своего законного «не смешно».

Пришла домой, Байрон спал на моём ноутбуке. Рядом на половичке сидел… никто. Домовой, как всегда, растворился. Но на клавиатуре лежала новая записка: «Кот напечатал “ывапролджэпрьст”. Это гениально. Оставь. P.S. Второй носок так и не нашёл пару. Положил в стиральную машину — может, он там встретит свою судьбу. И давление в колёсах в норме, проверено. А вот автоплатеж за свет завтра — не пропусти. Я всё равно не умею оплачивать с твоего телефона, отпечаток пальца нужен. Так что имей совесть. И пирожок с мясом не забудь. С капустой больше не надо. И вообще, молодец, что вернулась. А то я уже начал переживать. Один в таком доме — знаешь, как скучно? Тем более после свекрови — она хоть ворчала, а было веселее. И двигатель твоего “Приуса” пока не чихает, но я за ним слежу».

Я улыбнулась. Гениально. Лучше, чем моё начало про луну. Оставлю. Пусть следующая рецензия гадает: это постмодернизм, критика языка или просто нечистая сила прошлась по клавиатуре? А я не скажу. Это будет моя маленькая писательская тайна.

...В конце концов, если вы не можете посмеяться над собой — пишите романы. Ваши персонажи сделают это за вас. А если у вас есть кот, домовой и свекровь на том свете, которая наверняка теперь командует ангелами, — они сделают это ещё и с выражением, и с комментариями, и с проверкой колёс. Сизиф бы оценил. А «Графоман_со_стажем» написал бы «не смешно» — но мне-то смешно. И домовому, кажется, тоже. Он даже пирожок с мясом попросил. А это, знаете, дорогого стоит.

P..S.
ывапролджэпрьст