Ангел Таша. Гл. 61. Первое января 1837

                ПРАЗДНИЧНАЯ ЯРМАРКА

                ВЛАДИМИР  ИВАНОВИЧ  ДАЛЬ

                ТРАГИЧЕСКОЕ ПРОЩАНИЕ
               

                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***


                "Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою:
              ибо  крепка, как смерть, любовь моя".

                «Песнь Песней» Соломона 8:6
                ***   

                Я думаю, с тоскою глядя вдаль:
                За мною – радость, впереди – печаль…

                Шекспир. Сонет 50.Перевод С.Маршака
               
 
               

         Первое января 1837 года в Петербурге обещало быть морозно ветреным… Багровый диск солнца всходил, плывя в сизом туманном мареве. Однако к полудню  клочки тумана растворились в городских переулках меж невысоких  особняков. Не обольщайтесь, читая Пушкина («И ясны спящие громады пустынных улиц…»), забудьте о современной этажности. В XIX веке северная столица, по приказу Николая I,  могла строиться не выше карниза Зимнего дворца (11 саженей, т.е. 23,5 м). Высокими были только соборы да шпиль Адмиралтейства. Но жителям и гостям город  казался царственно величественным, и Пушкин любил многострадальное детище Петра Великого.   

      Приветливо, солнечно лучится новогодний полдень. Цветут, бурлят, шумят на площадях праздничные ярмарки. Развлекают народ пронзительные дудки-самогудки, звонкие  гусляры, сопельщики, потешники,  зазывалы-раешники…

Головы нагните,  в панораму зрите,
 за медный пятак покажу всё так,
как было,
да сплыло.

     Вырастают на площади расписные балаганы, и плут Петр Иваныч Уксусов в красной рубахе, в колпаке с колокольчиками сыплет на потеху публике частушки-нескладушки.
   
      Среди сутолоки вижу в толпе знакомую фигуру в бекеше, с тростью в руке. Пушатся кудрявые бакенбарды, сияют голубые, как небо, глаза, сверкают в улыбке белые зубы.

     Не мог Александр Сергеевич усидеть в такой день дома, ну не мог! Хотел всю семью взять на прогулку, да дети ещё малы, устанут. Свояченицы после танцев у Вяземских утопают в перинах – мортирой не разбудишь. 

     Наташа… где она?  Да вот же, в двух шагах,  в шубке и шляпке с меховой оторочкой,  руки в муфточку прячет, смешливых глаз от задиристого Петрушки не отрывает.

     Обнял Александр  любимую, смотрит не на кукольное представление, а на жёнушку-красавицу: ишь  как щёки розами алеют! Плечами поводит, сапожками притопывает: поди, замёрзли ножки-то.

   Выбрались из толпы, а навстречу лыцарь ряженый с картинкой  раскрашенной над головой. 

                А вот, ребята, посмотрите:
                Это моей жены патрет,
                Только в рамку не вдет.
                У меня жена — красавица,
                Увидят собаки — лаются,
                А лошади в сторону кидаются.
                За три версты видно,      
                Стройная, высокая, с неделю ростом
                и два дни загнувши…

          Ай, как заливисто смеётся Александр:

      – Не твой ли портрет, царица моя?!

      Наташа притворно обидчиво губки поджала, но тут же смеётся, передразнивая: «С неделю ростом и два дни загнувши» – это как?!

        Зычный голос раешника над самым ухом:

       – Извольте взглянуть на Лександровский сад!  Там девушки гуляют в юбках, в шубках,  в тряпках и шляпках, пукли фальшивы, а головы плешивы!

       Ну, что есть особенного в этой разудалой народной стихии? Юмор грубый, насмешка едкая, несуразица откровенная, но Александр любил её, всей душой  отдыхая. Никто здесь не держит камень за пазухой, не ждёшь ушата грязи из-за угла или злобной моськи из подворотни. 

     Купили подарков простецких – на дорогие, увы, не хватило червонцев. Потратили гривну: малым  детушкам – петушков леденцовых, прочим – баранок мягких, душистых, да ещё кой-чего по мелочи.

    Усмехаясь, вспоминает Александр алчную фонвизинскую Бригадиршу:

    – Растратились! Гривною в день можно сыту быть, матушка моя…

    –  Праздник сегодня! – оправдывается Наташа. – Да и деток порадовать не грех.

    – Не спорю я: нет греха в чадолюбии, только сестрицы будут ли довольны?

      Пожимает плечами Наталья Николаевна, пряча носик в воротник  шубы. Пора возвращаться. Взяли извозчика. Хоть и не Сивка-Бурка в упряжке, но копыта бодро стучат по петербургской мостовой.  Запорошённые снегом,  будто заколдованные  здания по сторонам – мимо, мимо...

    Приумолкла красавица, да ненадолго.

    – Смотри-ка,  будто искры огненные! Брызги солнечные!  Это же Ангел над Петропавловским собором!

    – Прочёл я в архивах, душа моя, – голос Александра раздумчив, –  что Пётр Первый велел строить его прямо вокруг деревянной церквушки, стоявшей со времени основания «сего града дивного». Выходит, он ровесник столицы.

   – В небо, к Богу, шпиль уходит, и ангел оттуда видит всё, охраняет город. Словно с высокой спицы твой Петушок из сказки.

      С любовью смотрит Александр на оживлённо зарумянившееся милое лицо.

   – И молния попадала в ангела, и ураганы ломали, всё   мастера починили! Я тебе непременно расскажу про Петра Телушкина. Но вообще-то охраняют город не один, а три ангела.

    – Три?! – удивляется Наташа.

     – Этот, золотой, а ещё серебряный с церкви на Васильевском острове и бронзовый на Александровской колонне. Представь: если соединить их линиями,  увидим равносторонний «небесный» треугольник!
 
          Удивляясь, Наташа прижимается к мужу. Она уверена, Александр знает всё. Пожалуй, при его беспредельной любознательности и универсальной памяти так и было. Однако в интонации слышны не только уважение, понятная гордость, но и –  непонятная щемящая грусть.

        Над Адмиралтейством, словно срываясь со знаменитой иглы, плывёт в  морозно-бирюзовой синеве кораблик. Ах, как страстно мечтал Пётр I сделать Россию великой морской державой! Сколько претерпел ради осуществления планов дерзких!
   
         Написать бы об этом…  Да  не дадут ведь правду рассказать… А кривить душою, искажая истину кому-либо в угоду, он не будет. Никогда!  Для власти, для ливреи/ Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи!  Вырвавшиеся из сердца строки пришлось приписать итальянскому поэту, чтобы не дразнить цензуру.

    Горечь и боль в душе... Наташа, заметив, как низко опустил Александр голову, обхватив руками, прижимает её к груди.  Горячим лицом зарывается он в распахнутый ворот шубки, слышит, как сочувственно гулко бьётся любимое сердце, и боль отпускает.

      Эта дивная, не раскрывавшая нежную душу свою никому, кроме него, застенчиво скромная и чаще всего молчаливая женщина – «ангел кротости и красоты», как называл он её в письмах, стала его житейской пристанью, душевной опорой.

    Истерзанной сомнениями, бунтующей душе было легко и спокойно только рядом с нею: незримые токи непостижимой для других любви и сердечного понимания связывали их крепче любых уз.

        В такие минуты он верил, что каким бы тяжким ни было упавшее на них бремя лжи и наветов, они выстоят, разоблачат мерзкие козни Геккерна и иже с ним!

     А вот и знакомый  дворец Растрелли на набережной! (Не надейтесь увидеть привычный голубой цвет!) Стены Зимнего слепят золотисто-жёлтой охрой, белизной  колонн, лепниной наличников, статуями.  Скоро Великий праздник Крещения, и Пушкины уже приглашены в это великолепие.

      Наташа не отрывает восхищённого взгляда от реки. В праздничные дни замерзшая Нева  превращается в полотно Брейгеля: толпы людей, снежные горы, всадники, разноцветные фигурки на санках, коньках, просто пешие, играющие, гуляющие, да ещё и ряженые. Лепота!

       А дома встречает нежданный, но душевно приятный гость. Сердцем тянулись к Александру Сергеевичу умные, талантливые, благородные душой!  Негодяи же, боясь беспощадно язвительной насмешки, ненавидели, шли на любую подлость, чтобы унизить и тем паче –  уничтожить.

        Воистину Пушкин стал для общества того времени индикатором Добра и Зла.
                ***

         Владимир Иванович Даль ожидал в библиотеке. Худощавый, с круглыми, глубокими глазами, он радостно вскочил навстречу.

     Рождённый в посёлке Луганского пушечного завода, где отец его служил врачом, сын датчанина и немки, Владимир душою был всецело и однозначно русским – вот такие парадоксы дарит иногда природа человеческая.

        "Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков, – утверждал он, – не делают человека принадлежностью той или другой народности. Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежность его к тому или другому народу».

         А душа у Владимира Ивановича была истинно русская. И тому подтверждение – главный труд учёного, знаменитый «Толковый словарь живого великорусского языка», Даль работал над ним всю жизнь и объяснил более (!) 200 тысяч просторечных  слов.

   Ещё одна удивительнейшая его книга – «Пословицы русского народа». Двадцать лет посвятил ей Даль, собрав  тридцать семь тысяч русских пословиц и поговорок.

      Но напомню вам известное восклицание Александра Сергеевича: «Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото!». И вы, я уверена, согласитесь со мной, что понимание трагически мудрой души народной и уважение к русскому фольклору – именно это  сблизило, сделало друзьями этих, и внешне и по происхождению, по воспитанию таких разных людей.
 
       Петербург. 1832 год.
       Начинающий литератор-фольклорист (ровесник Александра, морской офицер в отставке, врач по профессии) принёс в дар уже знаменитому поэту свою первую, чудом сохранившуюся от конфискации и казни тоненькую книжицу «Русские сказки казака Луганского. Пяток первый».
   
        Конфискация и казнь… не слишком ли сурово?

       «Наделала у нас шуму книжка, пропущенная цензурою, – объяснял 7 октября 1832 года  Бенкендорфу сей неприятный казус директор канцелярии III Отделения А.Н. Мордвинов. –  Я принял смелость поднести книжку Его величеству, который, прочитав и рассердившись,  приказал немедленно арестовать сочинителя и взять его бумаги для рассмотрения».

      За что же так рассвирепел император на сказочника? За что ретивые  чиновники  упекли автора в тюрьму, безжалостно уничтожив  нераспроданный тираж?

       Судя по всему, испугался Николай I правды о тяжкой, бесправной жизни русского солдата, о жестоких наказаниях, не зря прозвали его Николаем Палкиным.

       Возмутился тем, что народ осмелился (как он вообще мог осмелиться?!)  в забавной сказочной форме, не чинясь, сказать, что думает. А казак Луганский (то бишь Владимир Даль) подслушал да печатно поведал. Печатно! Скандал! Несомненно,  припомнилось императору пушкинское:

              Сказка – ложь, да в ней намёк:
              Добрым молодцам урок!

    Однако потом-таки одумался Правитель земель русских: нелепо обижаться на  сказку. Выпустил автора из кутузки, но предупредить не преминул, чтобы более никаких не было с его стороны изданий подобного «дурного направления мыслей»!

    Александр Сергеевич был книжке рад безмерно,  читал с начала, с конца, где придётся, и, смеясь, приговаривал: «Очень хорошо».

      Подарил Владимиру рукопись своей, тоже бунтарской «Сказки о попе и его работнике Балде» с  автографом: «Твоя от твоих! Сказочнику казаку Луганскому – сказочник Александр Пушкин».

    Ликовал поэт, что нашёл единомышленника. О мно-огом переговорили они тогда!

    – Живой народный язык, – с искренним  пафосом утверждал гость, – сберёг в жизненной свежести дух, который даёт  стойкость, силу, ясность и красоту.
      
      Пушкин соглашался:
   – Простой люд не читает иностранных книг и, слава Богу, не выражает, как мы, своих мыслей по-французски.

    – Должен именно народный язык, – продолжал его однодумец, – послужить источником…

    – Источником живой воды! – метафорически подхватил поэт.

     – Согласен! Чтобы  развивать разумную русскую речь взамен нынешнего чужесловия. Пришла пора подорожить народным языком и выработать из него язык образованный.

    – Но вначале нужно изучить его, – не мог не вздохнуть Александр. – Альфиери изучал итальянский на флорентийском базаре: не худо и нам иногда прислушаться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком. Разговорный язык простого народа  достоин глубочайшего исследования!
 
     Узнав, что  Владимир записывает областные слова, обороты народной речи, пословицы, поговорки, прибаутки, горячо поддержал  энтузиаста. Дал наказ во что бы то ни стало продолжать славное дело.

       За обедом  казак Луганский развлёк семейство сказками, озадачил хитроумными  вопросами:

    – Как по мосту, по мосточку шла девица-семилетка. За девицей — молодец: — Стой, девица-семилетка, Загадаю три загадки. Ты изволь же отгадать их: А что растёт без кореньев? А что цветёт без алого цвета? А что шумит без буйного ветра?

     Ответы тогда так и не открыл, лукаво улыбнувшись, ушёл.  Долго потом сестрицы мудрствовали, пока почтенный Никита Тимофеич не подсказал.

     /А я не буду вам подсказывать: ответьте-ка сами/.
                ***

   Вторая встреча длилась дольше. Оренбуржье. 1833 год. Чиновник по особым поручениям В.И. Даль  сопровождал путешественника, собиравшего материалы для «Истории Пугачева». Вместе ездили по станицам, встречались со стариками, с любовью и уважением рассказывавшими о защитнике и радетеле народном.

       Ныне  в Оренбурге  об этом напоминает памятник А.С. Пушкину и В.И. Далю. А знаете ли вы, что  они же изображены на иконе? Вы найдёте её в Санкт-Петербурге, в музее истории религий. Ранее она хранилась в Нижнем Новгороде. На небольшой доске размером 26,5 Х 22,5 см. изображены Козьма и Дамиан – святые великомученики-целители.

     Однако, вглядевшись в лица, вы легко узнаете Александра Сергеевича Пушкина и Владимира Ивановича Даля. На Руси Козьма и Дамиан Асийские – покровители учащихся детей. К ним обращались с молитвою при научении грамоте, чтобы они укрепили слабые детские силы, помогли в учении.

       А кто может быть ближе просвещению, чем поэт Александр Сергеевич Пушкин и создатель «Словаря живого великорусского языка» Владимир Иванович Даль?
                ***
        В руке гостя Александр видит кипу листов, взглядывает вопросительно.

    – Откликнулся на ваш призыв, Александр Сергеевич, – протягивает свёрток Владимир. – Изложил своё мнение  для «Современника».
 
    – Чрезвычайно кстати! – главный редактор потирает руки от удовольствия. – Новый материал для пятого тома весьма и весьма нужен.

      Мелкий, бисерный, но аккуратно разборчивый почерк...

   – «Во всеуслышание» - интересное заглавие! О чём вопиет душа ваша, Владимир Иванович?

   –  Она против  превращения литературы в коммерческий продукт! Против сочинителей, ставящих личную выгоду выше правды.

    Не может остаться равнодушным Александр. Быстро, нервно ходит по небольшому кабинету. Останавливается у стола.

    –  Варварство нашей литературной торговли и меня бесит. Вся  печать в руках издателей «Северной пчелы» Фаддея Булгарина и «Библиотеки для чтения» Сенковского. В угоду выгоде они беззастенчиво печатают самые пошлые или бестолкового содержания рассказики. И заодно продают  свою совесть, пачкая грязью всех, кто им не угоден. И политика, и критика тоже сделались их монополией.

    – Монополией низкого вкуса! – Владимир взволнован и возмущён. –  Журналистика приходит в упадок из-за Сенковского,  с его недобрым и губительным духом. Лишь только ваш журнал да «Московский наблюдатель» Погодина имеют благородную цель – просвещение.

    – Пишу сейчас о Мильтоне и переводе «Потерянного рая». Дивлюсь подвигу Шатобриана, – в голосе Александра горячее восхищение. – Первый из современных французских писателей, учитель всего пишущего поколения, был он первым министром, а на старости лет перевел Мильтона для куска хлеба. Мог бы спокойно пользоваться щедротами нового правительства, почестями и богатством, но предпочёл им честную бедность. Он приходит в книжную лавку с продажной рукописью, но с неподкупной совестию. После этого что скажет критика?

     Выслушав страстную тираду, собеседник отвечает не менее уверенно:

   – Я не критик, но не сомневаюсь: писатель должен быть независимым. Разве можно  приказывать творцу и  деньгами измерять вдохновение и творческую свободу?! 

    Они говорили ещё долго. Статья В.И. Даля пришла к читателям в пятом томе «Современника» – уже после смерти Пушкина.
                ***

    Ещё одна – последняя их встреча была в трагически скорбные дни. «Записки» Владимира Ивановича – рассказ очевидца, которому веришь безусловно. Не приукрашивая, не успокаивая, он, как врач, сухо объективен, но  за скупыми деталями видно безмерно страдающее сердце друга.

       Узнал он о ранении лишь на второй день после дуэли:
       «28-го Генваря, во втором часу полудня, встретил меня г. Башуцкий, когда я переступил порог его, роковым вопросом: «Слышали?» И на ответ мой: «Нет» — сказал, что Пушкин умирает.

      …У Пушкина нашел я толпу в зале и в передней — страх ожидания пробегал шёпотом  по бледным лицам. Арендт и Спасский пожимали плечами. Я подошел к болящему — он подал мне руку, улыбнулся и сказал:  «Плохо, брат!»

    Я присел к одру смерти — и не отходил до конца страстных суток. В первый раз Пушкин сказал мне «ты». Я отвечал ему так же — и побратался с ним за сутки до смерти его, уже не для здешнего мира!

      Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертию, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил.

    …Почти всю ночь продержал он меня за руку, почасту брал ложечку водицы или крупинку льда и всегда при этом управлялся своеручно: брал стакан сам с ближней полки, тер себе виски льдом, сам сымал и накладывал себе на живот припарки…

     «Ах, какая тоска! - восклицал он иногда, закидывая руки на голову. — Сердце изнывает!»  Тогда просил поднять его, поворотить на бок или поправить подушку — и, не дав кончить этого, останавливал обыкновенно словами: «Ну, так, так — хорошо; вот и прекрасно, и довольно; теперь очень хорошо!»   Или: «Постой, не надо, потяни меня только за руку — ну вот и хорошо, и прекрасно!»

      Вообще был он — по крайней мере, в обращении со мною, повадлив и послушен, как ребенок, и делал всё, о чём я его просил.

     «Кто у жены моей?» – спросил он. Я отвечал: «Много добрых людей принимают в тебе участие — зала и передняя полны».

    «Ну, спасибо, — отвечал он, — однако же поди, скажи жене, что всё, слава Богу, легко; а то ей там, пожалуй, наговорят!»

      С обеда пульс был крайне мал, слаб и част — после полудни стал он подыматься, а к 6-му часу ударял не более 120 в минуту, стал полнее и тверже. В то же время начал показываться небольшой общий жар. Вследствие полученных от д-ра Арендта наставлений, приставили мы с д-м Спасским 25 пиявок и в то же время и послали за Арендтом.

     Он приехал и одобрил распоряжение наше. Больной наш твердою рукою сам ловил и припускал себе пиявки и неохотно позволял нам около себя копаться. Пульс стал ровнее, реже и гораздо мягче; я ухватился как утопленник за соломинку, робким голосом провозгласил надежду и обманул было и себя и других — но ненадолго.

     Пушкин  заметил, что я был пободрее, взял меня за руку и спросил: «Никого тут нет?»

«Никого», – отвечал я.

     «Даль, скажи же мне правду, скоро ли я умру?»

     «Мы за тебя надеемся, Пушкин, –  сказал я, –  право надеемся!»

     Он пожал мне руку и сказал: «Ну, спасибо!»

    В продолжение долгой, томительной ночи глядел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти… Ужас невольно обдавал меня с головы до ног — я сидел, не смея дохнуть…
 
     Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно и на слова мои «Терпеть надо, любезный друг, делать нечего, но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче» — отвечал отрывисто:

     «Нет, не надо стонать; жена услышит; и смешно же, чтобы этот вздор меня пересилил; не хочу».

     Пульс стал упадать приметно, и вскоре исчез вовсе. Руки начали стыть. Ударило два часа пополудни, 29-го февраля — и в Пушкине оставалось жизни только на три четверти часа!
      
      Он раскрыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно: «Позовите жену, пусть она меня покормит».

   Доктор Спасский исполнил желание умирающего. Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья смертного одра, поднесла ему ложечку, другую — и приникла лицом к челу отходящего мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал: «Ну, ну, ничего, слава Богу, всё хорошо!»

       Вскоре подошел я к В. А. Жуковскому, кн. Вяземскому, гр. Виельгорскому и сказал: «Отходит».

    …Умирающий несколько раз подавал мне руку, сжимал ее и говорил: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше — ну — пойдем!»

    Опамятовавшись, сказал он: «Мне было пригрезилось, что я с тобой лезу вверх по этим книгам и полкам, высоко — и голова закружилась».

      Друзья и ближние молча окружили изголовье. Я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он вдруг, будто проснувшись, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: «Кончена жизнь». Я недослышал и спросил тихо: «Что кончено?».

    «Жизнь кончена», — отвечал он внятно.

  «Тяжело дышать, давит» — были последние слова его…»
                ***

       Но до этого  страшного мгновения были ещё четыре  недели, наполненные важными событиями, упорной работой, и тревогами, и горечью, и надеждою. Четыре  недели…


                Продолжение  гл.62. «Я жизнь люблю, я жить хочу…» 1837»