Девятая жизнь Майи

               
                Моя первая весна без тебя.

    У крыльца ветеринарной клиники в мучительной судороге давилась беззвучным криком женщина без лица… Лицо, безусловно, присутствовало, но с него стекли краски жизни, и оно сливалось с жёлто-серой стеной. Скрючившись от раздирающей боли где-то в кишках, безликая с остервенением рвала листы врачебных назначений, как будто они были виноваты в том, что жизнь кошки Майи оказалась девятой, а значит, последней(1).

    Листков было много. Толстая бездушная пачка. Анализы, заключения лучших специалистов, прописи капельниц. Не в силах порвать внушительную, ставшую бесполезной бумажную кипу, она ранилась об острые края страниц, утробно рычала от злости на слабость пальцев рук, на своё бессилие перед смертью. Лютая, беспощадная ненависть была к себе. За то, что не доглядела, не уберегла, не вытащила, не спасла, не… Сплошные «не…» и ничего не исправить, не вернуть. И только ОНА во всём виновата!

    В немой бесслёзной истерике ОНА рвала и свои многодневные записи о выполнении предписаний врачей, бросала в сторону урны, не замечая, что не попадает. Клочья бумаги разлетались, подхваченные летним ветром. А лето в этом году удалось на славу – жаркое, солнечное, радостное… Мимо шли люди и не оборачивались на эту жуткую картину. Большинству было понятно, что произошло. Жизнь питомца этой женщины завершена. Прохожие интуитивно ускоряли шаг, желая поскорее убраться из невидимого поля отчаяния. Воздух вокруг гудел от безумной боли.

    В глазах стояли слёзы и нарастающий ужас. Вслепую ОНА нашла пассажирскую дверь машины и только оказавшись внутри, завыла. Завыла так, как воют по своему дитя, которое потеряли.

     В комфортной прохладной утробе автомобиля из проигрывателя звучало: «Вот мой счастливый билет – любить того, кого нет…»(2). Но как?! ОНА задыхалась этим непониманием и наощупь скребла ногтями по пластиковой панели, пытаясь выключить это пронзительное неуместное пение. Как можно любить того, кого нет?
«Люблю Майку, а её больше нет. И нельзя погладить живот, голову, ушки...». ОНА скулила от жалости к себе, не веря в происходящее.

    Миниатюрная кошка с белыми усами на чёрной мордочке, с пятнышками «сметанки» на верхней губе смотрела на свою хозяйку. Маленькое кошачье сердце замерло. Майе было уже не больно и не страшно. Она ясно видела свой дальнейший путь, но задержалась. Ей так хотелось подать хоть какой-то знак – они обязательно встретятся, что она прожила пусть совсем короткую, но счастливую жизнь. Ей было сытно и уютно с ними, добрыми людьми, котом и псом.
 
 
 
    С самого рождения Майя знала, что это её последняя жизнь. Пять лет по кошачьим меркам категорически мало, но это не придавало её бытию уныния. Она просто понимала, что именно девятая жизнь должна стать особенной и нужно выбрать правильного человека, которому необходима понять что-то важное про самого себя.

    Единственное, что Майя не могла предположить, что ОНА вцепится в её жизнь и будет держать с огромной силой... Но у Бога есть тысячи рук забрать у нас то, что нам уже не принадлежит, и мы не сможем удержать своими двумя. И тысячи рук, чтоб дать то, что нам необходимо…(3)

    Майя знала, пережив эту утрату, ОНА станет сильнее духом. Научится принимать потери не по-женски. С высоко поднятой головой, крепко встав на ноги и расправив плечи. Но это случится лишь много месяцев спустя. Длинных месяцев, утопающих в безутешных слезах беспросветной тоски и крайнего отчаяния.

   Финал истории был известен Майе. Все дела на Земле завершены. Невозвратный рубеж пройден. Ей пора. И Майка неслышно вспорхнула маленькой лёгкой птичкой в высокое безоблачное небо.   

   ОН всё понял по тому, как ОНА выползла из дверей клиники и вмиг окаменел. Сидел за рулём с угрюмым лицом, молчал и без всякой необходимости сосредоточенно смотрел через лобовое стекло на дорогу. Ноги и руки взрослого крепкого мужчины были предательски ватные и отказывались выполнять команды разумного мозга, который подсказывал верное решение – завести машину и срочно отъехать от ветеринарной клиники, где столько раз помогали их питомцам.
И надо было что-то сказать. Знать бы что...

     Шесть недель ОН видел, как ОНА бьётся за жизнь кошки. Понимал, что проигрывает. Помогал, но осознавал, что развязка близка. Со страхом ждал этого дня. С тревогой именно за неё, за то, что с ней произойдёт после…

     Желваки на его бледном лице ходили с почти слышным скрежетом. ОНА этого не видела. Она просто знала, что сейчас он именно такой, мужчина, нежно любивший Майку, которая всегда спала под «домиком» его согнутых колен. ОН мог не шелохнуться всю ночь, чтобы не потревожить её сон.  И поваляться на диване их кошка приходила тоже именно к нему. 

   ОНА не помнила, как они ехали, как вошли в квартиру. Сознание включилось только тогда, когда переноска стукнулась о пол с жутким, непривычно пустым звуком. И, оглушенная собственной яростью, полуслепая от слез, ОНА кинулась собирать в мусорное ведро всё, что напоминало ей о кошке: миски, игрушки, пугающий своим размером пакет лекарств... Пихала всё невпопад и резко остановилась посередине комнаты, словно ударилась о невидимую преграду, как задохнулась своим бессилием и скорым предательством.


    Как выбросить на помойку ощущение мягкой тёплой шёрстки под рукой? Когда знаешь каждый изгиб тела, складочки на животе и уши, по которым ОНА точно определяла даже в самой кромешной тьме утра – пришла Мася! Нет, не кот, именно Мася…

    Мучительнее всего было именно ранним утром, когда очнувшись от тревожного сна, ОНА вслушивалась в тишину и не сразу понимала – она не слышит Масино сопение, потому что некому сопеть на рассвете. За эти секунды приходило страшное осознание того, что кошки больше нет и лицо сводила судорожная гримаса задавленных слёз.

    Через несколько дней адреналиновый шок от потери прошёл, и стало действительно нестерпимо больно. ОНА вспомнила и безоговорочно поверила во всё, что раньше отвергала, над чем-то даже посмеивалась: в сулящий потери и беды високосный год, в плохую примету про мёртвых птиц, которые в большом количестве попадались ей на улице в последнее время. И как в хрупкую надежду на своё спасение, ей пришлось уверовать в существование небесного дома, куда нам всем предстоит вернуться, пройдя каждый свой путь, сносив свои ботинки3, встретить там самых дорогих людей и любимых питомцев. Ей пришлось в это поверить, чтоб не сойти с ума от горя, которое захлестнуло её жестокой лавиной, от злости на весь мир, жгучего стыда за то, что война забирает тысячи жизней, близкие люди теряют родителей, а она ревёт по кошке.

    Её мозг, истерзанный бесконечными вопросами без ответов, сжалился над ней и в каком-то утреннем забытьи после бессонной вымученной ночи, нарисовал в воображении уютный дом в мерцающих огнях на фоне багряного заката, утопающий в благоухании и многообразии цветов. Розы, клематисы, маки и люпины цвели одновременно, не по сезону. Бесконечное роскошное лето с вечно цветущим садом.

    На веранде воображаемого дома, за столом, ОНА увидела родных людей. Своих. Их было так много! Никто из них не сидел во главе стола. Он был круглый. Все были равны, невзирая на возраст и звания. Этих людей объединяло главное – успокоены, упокоены и счастливы тем, что встретились и теперь все вместе, дома.

    Первой ОНА узнала бабушку Зою в крепдешиновом платье с рукавами-фонариками, в россыпи белых цветов на васильковом поле ткани. Бабуля всегда была модницей! Красивая, улыбчивая и такая молодая. А вот дедушку Володю, своего верного защитника, ОНА сначала и не признала! В светлых брюках, элегантной шляпе и белых тряпичных мокасинах, начищенных зубной пастой, он скорее был похож на артиста с чёрно-белой открытки из ларька Союзпечати. Но это был именно её дед, который так рано потерял любимую и больше не женился, остался предан своей красавице Зое. Всю нерастраченную любовь и заботу он подарил внукам.

    ОНА мгновенно почувствовала себя маленькой девочкой, идущей с ним за руку из детского сада. Ощутила тепло его ладони, крепко, но бережно сжимающей её тонкие пальчики(4).

     Напротив расположилась гладко причёсанная строгая женщина в белой блузке и коричневом пиджаке с медалями на лацкане. Софья Николаевна прошла всю Великую Отечественную войну, спасла немало солдатских жизней. Сидела, гордо подняв голову, а глаза весёлые. Баба Соня варила самую вкусную на свете помадку из молока и сахара, вязала тёплые носки и мягкие варежки для своих внуков.

    Иногда ОНА замечала в себе черты характера и нотки поведения именно костромской бабушки. Когда поняла, откуда в ней это, с благодарностью подумала: «Привет, привет бабушка Соня! Гены пальцем не раздавишь!».

    «Господи, как же их много, моих своих! Вот и моя Натаха(5), любительница пряников с повидлом». И вдруг её захлестнула волна безграничного счастья, да так, что задохнулась им. На пышных бёдрах подруги вольготно развалилась кошка Майя. Именно так, как умела только она, когда была жива и здорова. Лежала на боку, а заднюю лапу с «дырочкой» на белом гольфе в виде черного пятнышка вытянула назад, по-балетному. Ведь неспроста же она – Майя! «Майка, Майка!» – позвала ОНА довольно громко, не сдержав эмоций. Но никто на веранде даже не повернулся в её сторону. Они были все вместе, а она здесь пока чужая, но только пока.

    Ей так захотелось к ним! Туда, в небесный дом, к своим. Показаться бабушке Зое, какой она стала взрослой. Поболтать с дедушкой Володей и попросить у него прощение за подростковую резкость. Вспомнить и вместе посмеяться над историей, когда она, первоклассница, выменяла за его наградные карманные часы юбилейный рубль у соседа по парте. Отменные были часы, с цепочкой и именной гравировкой на внутренней стороне крышки, по которой её и вычислили на родительском собрании в школе. От этих воспоминаний ей стало так уютно на душе, что ОНА ещё пристальней стала вглядываться в лица и фигуры людей на веранде.

     Вполоборота стояла невысокая, элегантно одетая женщина с аккуратно накрашенными губами и короткой стрижкой. Лёгкий платок окутывал её шею и был закреплён брошью в виде жар-птицы. Левая рука лежала на плече у сидящего мужчины с густыми курчавыми волосами. ОНА не видела его лица, но догадалась, что это их Мария Антоновна через много лет разлуки встретила своего Валентина. Она так натосковалась по нему, первому парню на деревне, что теперь не отходила от него ни на шаг. Не зря же из всех невест он выбрал именно её, свою суженую – Марию, любительницу платочков. Они обе любили шейные платки, шарфики, только свекровушка уже там, а ОНА здесь, на этом свете.

    ОНА подумала о том, что с интересом бы расспросила чету свёкров о сыне. Поведала бы им, что жить рядом с ним – тихое, беззаботное счастье. Спокойно и волнительно одновременно, а главное – так надёжно. Рассказала бы, как ОН её балует и что от неё терпит… Выведала бы у Марии Антоновны секрет приготовления легендарных комов(6), которые все любили есть, но так и не научились готовить. Сплошные бездушные “бы”. И ничего не исправить, не вернуть. Если б знать...

 
    Уютная картина дома была написана такими тёплыми красками, что хотелось смотреть на неё бесконечно. Рассматривать каждый уголок, наслаждаться каждым лицом, движением, деталью. Надышаться, напитаться радостью видеть родных людей и питомцев.

    На широких ступенях крыльца лежали статные лайки. Айда трёхцветной масти и черно-белая Чара. Красивые, умные, верные. Они терпеливо ждали своего человека. Знали, что встреча ещё не скоро, но когда-нибудь состоится.

    Их хозяин однажды заглядывал сюда сквозь забытьё болезни, через заснеженное окно реанимационной палаты. Даже стоял на пороге небесного дома далёким зимним вечером, когда был молод. Но женская мольба о спасении своего любимого так крепко держала его на Земле, что он из последних сил ухватился за эту грань и по наитию произнёс: «Господи, найди меня, спаси и помоги!». И, открыв глаза, увидел серебристую новогоднюю ёлку, которую супруга уговорила врачей поставить у изголовья его кровати, нарушая строгие больничные правила. Недозволительный, чужеродный предмет для палаты реанимации. Для неё – как надежда, что всё будет по-прежнему. Праздник и они все вместе. Для него, как знак – мы с детьми ждём тебя. Ты нам очень нужен. И он воспользовался своим шансом на жизнь сполна! Выжил и воплотил самые смелые планы и мечты, живёт с размахом добрых дел. А его жена, соратник– везде и во всём надёжный ему товарищ.
 
    Увидела ОНА и Марину, свою рыбинскую одноклассницу. Подруга хлопотала у стола и всё время, как бы невзначай, касалась рукой своего супруга. Теперь и они вместе, как неразлучники(7), какими были всю жизнь на Земле. Марина пристраивала на стол сдобные румяные пироги на расписном блюде. Кто бы мог подумать в их далёком беззаботном детстве, что Мариша будет так искусно готовить. Они дружили с первого класса, потом разъехались по разным городам, потерялись. Вновь объединила, вернула их друг к другу Маринина болезнь… страшная, беспощадная. Две рыбинки(8) были удивительно похожи, даже смеялись одинаково по-рыбински – открыто и заливисто.  Сейчас, когда ОНА начинала внутренний диалог о жизненных трудностях, быстро одёргивала себя: «Ты здесь, ты жива, а Марина, твоя одногодка, уже дома...».

    Иногда ей казалось, что она и не жива вовсе. Что перешагнула грань миров. Здесь и там. Словно зависла в липком тумане, из которого однажды вынырнула на пешеходном переходе посреди потока несущихся машин. Взгляд тупо уперся в красные цифры светофора: 13, 12, 11... ОНА с безразличием поняла, что вышла на проезжую часть дороги. На красный. Ни одна машина не засигналила. Они мчались мимо, не замечая, не задевая её. Дойдя до тротуара, ОНА долго стояла, осознавая, что вот она, божья забота. Или это знак, подсказка, выход?

    ОНА точно знала, что Боженька любит её, оберегает. То, что родители живы и ОНА имеет огромное счастье быть рядом с ними и ОН – это тоже божья любовь. Бесценные удивительные подарки, но зачем так жестоко и больно сейчас?
 

    Двинулась дальше медленно и бесцельно. Словно сквозь вату слышала шум дороги. Со злой усмешкой ОНА вспомнила героиню известного романа – Анну. Ту, которая так была непонятна в школе и так близка, оправдана сейчас, после пятидесяти. Зачем нас заставляют читать это в 15 лет? Причём здесь Каренина? О чём она думает? Бред.
 
    Её неудержимо тянуло туда, к своим, где мирно и спокойно, светло и не больно... ОНА вернулась. Стояла на перекрёстке, пережидала зелёный сигнал светофора. Цифры вели обратный отсчёт: 9, 8, 7… Сейчас надо просто шагнуть. Намеренно раскачивалась на самом краю тротуара, опасно балансируя на ребре бордюрного камня. Нескончаемо, на бешеной скорости неслись огромные, безжалостные своей мощью машины. Всего один шаг, и не будет так раздирающе больно в душе, где не осталось ничего, всё выболело, выгорело, оставив бездонную бездушную дыру. Исчезнет ежесекундное чувство вины, вцепившееся в горло. Не смогла, не успела, не спасла... Эта вина разъедала ей грудь вонючим растворителем так что порой она переставала дышать и только давилась слезами, которые душили удавкой отчаянья. И ничего не исправить.
 
     «Хочу к своим! Там моя Майка! Хочу к ней.» – билась в голове по-детски капризная мысль, требующая прямо сейчас исполнения этого «хочу». Но свои были и здесь. Именно эта невидимая кровная связь удержала её на бордюре. Не страх, что всё закончится за секунду, а тонкая ниточка любви позволила дождаться бодро бегущего зелёного человечка в кружке светофора. В лёгкие попал воздух, и сердце как будто вновь запустилось, но не с острой болью, а с глубокой щемящей тоской в душе. Она впервые за последние месяцы почувствовала, что душа есть. Пусть изодранная в окровавленные клочья. Есть надежда, что эта рана когда-нибудь затянется, заживёт.
 
    ОНА всегда корила себя за то, что любит Майку меньше, чем кота. Нет, не так. Она относилась к ней нежно, как к самой младшей, самой маленькой. Но огромная, захлестывающая до глухоты любовь родилась после, когда всё закончилось. Теперь предстояло любить пустоту.

    Проводя долгие тревожные часы на балконе с больной Майей, ОНА гладила её между ушками и уговаривала остаться. Рассказывала ей, как они заживут после выздоровления, в какие игры будут играть и что проживут вместе много, много лет… ОНА успела сказать, что любит её, за всё попросить прощения… ОНА смотрела в летнее ночное небо и просила у верховных сил оставить ей кошку. Смиренно просила. Не помогло…
 
   ОНА приспособилась к своей потере. Не смирилась, не приняла, а именно приспособилась. ОНА тосковала по ней. Очень.

    ОНА глупо совершала бесполезные поступки для отсутствующей кошки. Как будто ничего не изменилось и Майка спит в глубине квартиры на батарее за диваном. 
   
    Купила кормушку для птиц на кухонное окно. Современную, прозрачную, на присосках. Потому что прошлой зимой она обещала Майе именно такую, чтобы было видно, как птахи внутри клюют семечки.
 

    Они с Масей любили сидеть на кухне по утрам, когда домочадцы еще спали. Смотрели, как синички таскают по одной семечке, а наглые воробьи сидят и угощаются прямо в кормушке. И все они радуются новому дню, зимнему солнышку за тяжёлыми снежными тучами. ОНА пила кофе, а Майка страстно охотилась на птах за стеклом. Всем телом припадала к подоконнику, плотно прижимала ушки к голове и смешно курлыкала. Дрожала всем телом, виляла распушённым хвостом. Иногда ОНА вставала за занавеской, чтоб поближе рассмотреть пернатых, и неосторожным движением пугала стайку гостей. Майка оглядывалась на хозяйку и с удивлением смотрела своими умными жёлтыми глазами, мол: «Что ж ты? Не умеешь маскироваться, что ли? Испортила всю охоту!». Тогда ОНА, как бы извиняясь за свою неуклюжесть, брала кошку на руки, тормошила по гладкой спинке. Так они и стояли у окна, любуясь зимним утром. Поздним, прозрачно-звенящим, добрым... Это было их время. Утро на двоих.
 
    ОНА отказывалась жить без кошки. Упрямо прилепила кормушку на окно и сидела, как раньше. Птицы не прилетали. День, два... Будто знали, что Майка больше не прибежит на них полюбоваться.
 
     ОН старался ей помочь. ОН не знал и знал, как это сделать. Аккуратно, но настойчиво планировал отпуск, разговаривая с ней обычным тоном. Разрабатывал маршруты так любимых ими автомобильных путешествий, бронировал гостиницы, показывал ей новые пути на карте дорог. ОНА бессильно злилась на него, беспомощно огрызалась. Неужели он не понимает, что она никуда не поедет. Она не может… ОНА пыталась как-то жить. Получалось совсем плохо.
 
    ОНА была благодарна ему за всё, но и срывалась именно на нём. Несправедливо, зло. ОН знал, что этому обязательно наступит конец. Это надо прожить. Вместе.
 
    Они уже проходили такой сложный прощальный путь с кошкой Феней. Но той красотке с коротким хвостом было 20 лет, и ОНА не винила себя в её смерти. Да, было больно, тяжело, но не так жёстко, как нынче. В тот раз ОН быстро собрал их вещи и увез её из дома в незнакомое место. Тогда она тоже много плакала, но не так страшно… Он и не знал, что она может так страшно плакать.
 
   После той потери ОН своим единоличным решением заставил взять в их опустевший дом котёнка. Ему было всего четыре недели отроду. Это была любовь с первого взгляда, когда ОНА с трудом выловила пушистого сорванца на деревенской веранде, перевернула его лапами вверх и увидела кирпичного цвета нос и живот, весь в темных щучьих пятнах. Они ехали домой и выбирали ему имя. Так смеялись на варианты, предложенные в интернете, что пришлось съехать на обочину и переждать приступ истерического смеха. Они представляли котов по кличке Анчоус, Чубайс, Вжик и Ждун. Ягуар, Шкет, Шнурок и Адольф. Хулио, Ашот, Бонапарт и Сяшка. Шпрот и Сырок. Они «примеряли» имена к ушастику, сидевшему в корзинке, и хохотали. Как же они тогда хохотали! Хорошее было время…, а потом они быстро и легко назвали его Кузьмой. И не просто так, а со смыслом. Ку – первые две буквы их общей фамилии, З – родился в Заволжском районе. Так и появился у них Кузя – шустрый, поначалу немного диковатый, но очень смышлёный кот.
 
    Пол в комнате был застелен пледами, чтобы этот шустряк не ушибся, прыгая с дивана. ОНА возилась с ним всё свободное время. Часами сидела на полу, кормила с указательного пальца паштетом, играла, оберегала, была для него мамкой. ОНА отвлеклась от утраты на заботу о маленьком, оттаяла. И тогда ОН выдохнул – справились.
 
    Как справляться сейчас ОН не знал.  И эту женщину, которая швыряла в его сторону хлёсткие злые фразы, не узнавал.
 
     ОНА была невыносима своим поведением. Кричала в истерике, когда боль была невыносима, что это ОН виноват в том, что ей не хватило времени и сил спасти кошку. Выкрикивая ему в лицо, выплёвывая несправедливые слова обвинений ОНА знала, что это неправда, но так удобная для неё неправда. Правда была в том, что никто кроме неё не был виноват. ОНА не смогла. ОНА не успела. ОНА...
 
    С ним ОНА могла быть разной. Жёсткой, категоричной, упрямой, капризной, но жестокой – никогда. Сейчас она разговаривала с ним жестоко. Когда истерика угасала, ОНА просила прощения, уверяла, что так не думает про него. Но отвратительные реплики врезались в его память глубокими зарубками.
 
    Такой он её не знал. Это была не она, а боль. Дни, недели в этом вязкой беспробудной тоске тянулись, обволакивали своим холодом. ОНА варила скверные завтраки и обеды. Вкус её блюд всегда зависел от настроения. Счастливая – готовила кулинарные шедевры. Злая, уставшая, а сейчас опухшая от слёз, стряпала категорически несъедобно. Он проглатывал это безвкусное месиво только для того, чтобы показать ей – жизнь продолжается. Мы выплывем, выплывем вместе.
 
    ОНА часто уходила в дальний угол квартиры и затихала. ОН знал, что эта звенящая тишина – предвестник страшного. Пройдёт несколько минут, и ОН услышит нечленораздельный вымученный вой. Сначала он пытался спросить: «Что?».  Думал, что у неё что-то болит. Получал один и тот же задавленный в глотке ответ: «Кошка… Мася… Виновата… я, это я виновата…».
 
    Иногда ОН просыпался посреди ночи и слышал, как ОНА тихо скулила в ванной комнате, стараясь никого не разбудить, а когда приползала обратно не знал, как поступить: обнять и пожалеть или не трогать. Не всколыхнуть новую волну слёз, не нарушать короткое затишье.
 
   ОН не отмалчивался от бесконечно задаваемого вопроса: «Почему? Почему это произошло?», а по-взрослому, иногда и с юмором, разговаривал с ней о смерти и как ребенку покупал мороженое, так любимое ею. Иногда просто вытаскивал на улицу ходить пешком, потому что знал – именно движение приведёт её в чувство и даст им передышку от этой боли. Ему тоже нужна была передышка.
 
    ОН заставлял её что-то делать, знал, что любое действие спасёт их от безжизненного взгляда и бесконечных слёз. За эти месяцы она плакала столько, сколько не плакала за всю свою жизнь. ОН придумывал дела, которыми надо было заниматься вместе, показывая этим: «Мы вместе. Мы справимся».

     У неё был сложный характер. И только с ним ОНА становилась мягче и могла просто опереться на него, а не выстаивать, выдерживать натиск современного мира. Знала, что эта опора никогда не пошатнётся, не подведёт. ОНА согревалась теплом его молчаливого понимания. Знала, что он умеет делать, а не сотрясать воздух пустыми словами.

    ОН никогда не говорил ей о любви, но ОНА знала – любит. Потому что любить – это глагол, а значит действие. ОН так много делал для неё. ОН видел, как она заботится о кошке: даёт лекарство по часам, встаёт к ней ночью, ездит по врачам. И как-то сказал: «Знаешь, я бы хотел, чтобы за мной так ходили, ухаживали, так боролись за мою жизнь, если случится беда».

    ОН позволил в этот период всё, что ей было необходимо, чтобы пережить эту утрату. ОН позволил ей вести себя как угодно, дойти до самого дна. ОН просто был рядом. Этого достаточно.

    Абсолютно все окружающие люди, с её обожжённой горем точки зрения, вели себя неправильно. Кто-то пытался сказать слова сочувствия и поддержки. Большинство же пытались рассказать ей свои не менее грустные истории потерь своих питомцев, а некоторые просто молчали, как будто ничего не произошло. Именно от них, знающих, как дорога ей была кошка, хотелось немного сочувствия, но они молчали… Иногда спасительно важно, пусть одним словом, ободряющим взглядом дать понять человеку – я тебя понимаю, я рядом.   

   “Подумаешь, кошка! Это всего лишь кошка», – говорили другие, не понимая её долгой скорби. Даже от этого слова, как и от встречающихся кошек на улице, её «било током» ужаса. Голова, словно от пощёчины, дёргалась в другую сторону. Начинался приступ неудержимых слёз, порой тошноты.

    Ей говорили много правильных слов. О том, что кошки забирают наши болезни, про какие-то там уроки для нас… Но любые, даже самые искренние и правильные слова причиняли жуткую боль. Болела вся кожа, каждый волосок на теле, а в груди зияла дыра.  Болело от добрых слов. Болело от молчания. ОНА задыхалась от любых попыток людей выразить свои чувства.

    Весь окружающий мир, словно пытаясь помочь, показывал ей реальные поучительные истории из жизни, демонстрировал – вот настоящая беда, горе.

    На эскалаторе железнодорожного вокзала ОНА попала в строй молодых румяных солдат. Стояла и слушала их бравые, но совершенно детские рассуждения о войне... Потом видела, как эти воины покупают в автомате шоколадки. Радовались, как дети! Какие же они ещё дети в свои 18… Они чьи-то дети.
 
    К одному солдату, видимо местному, пришла мама, а он стеснялся этого и всё пытался спровадить её домой. Женщина с растерянным взглядом просто стояла рядом, сутулилась, цеплялась за рукав пятнистого бушлата. Тихонько перебирала пальцами грубую, пахнущую новым ткань. Не хотела уходить, боялась отпустить рукав, выпустить своего мальчика из рук.

    Можно сколько угодно рассуждать о долге, о защите границ, о Родине. Кто защитит мать от потери своего дитя? Вот где будет много горя и слёз. ОНА чувствовала это кожей. А она по кошке рыдает.

    С её рабочего места из окна была видна железнодорожная насыпь. Когда ОНА впервые увидела поезд, на открытых платформах которого стояли танки, просто оцепенела от нереальности происходящего, застыла. Состав давно ушёл, а она так и сидела, тупо глядела на этот недружелюбный мир и не дышала. Дышать было страшно...

     Однажды ОНА бессмысленно бродила по улицам города, оттягивая момент возвращения домой, где всё напоминало ей о кошке: опустевший балкон, где Майя любила греться на солнце, старенькое полотенце, в которое ОНА укутывала её, чтобы дать лекарство, магнит на дне миски, чтобы Мася её не переворачивала. У кошки была такая игра, забава – двигать лапкой миску и смотреть на круги на воде. Вот ОН и придумал эту уловку, с которой смышлёная Майка быстро расправилась по-свойски – двигала миску вместе с подставкой. Именно от этих, больно ранящих воспоминаний ОНА и сбегала из дома, бесцельно слонялась по тем тротуарам, которые случайно попадались под ноги.

     Из тягучей тоски её позвал сигнал мобильного телефона. Звонила приятельница: «Привет, Ярославна! Куда совсем пропала?». И ОНА вылила на неё всё. Всё, что произошло с ней в последние месяцы. Всю боль, свои метания, вопросы к небесам и в пустоту, и получасовую речь о вселенской несправедливости. Вежливая собеседница просто слушала, не перебивая, не произнеся ни единого звука. Когда словесный поток иссяк и ОНА, обессиленная своим скорбным монологом, скорее по инерции, спросила: «Ну, а у тебя как дела?» В трубку тихо и просто ответили: «У меня мама умерла. Весной».

    ОНА задохнулась мучительным стыдом. ОНА как очнулась! В голове, впервые за последние месяцы, выпавших из сознания, возникло понимание того, что ей надо сделать. ОНА дошла до церкви, вошла, купила пять свечей(9). Немного постояла в задумчивой оторопи и зажгла первую.

– Любимая моя девочка, моя Майя, прости меня! Прости, что не смогла тебе помочь, что моих усилий, стараний оказалось недостаточно, чтобы спасти тебя. Прости!

    Слёзы лились не переставая, стекали до подбородка и капали на каменный пол. Но она их не чувствовала.  Только большая истинная любовь разливалась теплом в груди, согревая израненную душу.
 

    Вторая свеча загорелась не сразу. Долго тлел фитиль. Коптел, трещал, как бы ворча на то, что пришла в церковь с грешным делом, что свечи кошкам не ставят. И только ОНА подумала, что всё зря, как огонь, сжалившись, занялся. И тут же пришла другая мысль: «Майечка, я прощаю тебя, что ты так рано ушла от нас, что не смогла остаться. За то, что мне невыносимо больно сейчас, и так тебя не хватает».

   В непослушных от волнения пальцах появилась третья свеча. «Я так люблю тебя, мой милый, верный дружок, моя самая умная, мудрая и красивая девочка. Моя любовь к тебе безгранична. Жаль, что поняла это только сейчас. Спасибо, что поняла».

      Четвертая свеча была про благодарность. «Дорогая Майя, всем сердцем я благодарна тебе за нашу встречу. Спасибо, что была в моей жизни, принесла столько радости, счастья и любви в наш дом. Сделала нас добрее. За то, что я испытала огромное количество разных чувств благодаря общению с тобой. Ты научила меня женской мягкости. Обходить, огибать опасности и проблемы. Не биться лбом, а решать их мирным путём или заходить с тыла, если мир невозможен. Усвоила, что надо прощать обидчиков и не иметь дела с дураками. Я подглядела у тебя моменты женской гордости, красоты и девичьей грации в простых линиях и формах. Ты так многому меня научила, моя пятилетняя кошка – взрослую женщину. Безгранично благодарна тебе за это!

     Осталась одна свеча. Пятая. ОНА знала, что это означает, и именно это удерживало её протянуть руку к огню. Пальцы дрогнули, а слёзы полились с новой силой, душили так, что заложило уши. Загорелась последняя свеча, стекала восковыми слезами, обжигая пальцы. Вдохнув до боли в лопатках, собрав все силы, ОНА заговорила: «Майечка, девочка моя любимая… Я отпускаю тебя. Мы обязательно с тобой встретимся! Скоро ли? Этого я не знаю. Я возьму тебя на руки, ладонью под твой мягкий живот, прижму к себе и уже никогда не отпущу. Ты будешь мурлыкать мне довольную сытую песенку, а во сне непременно сопеть. Будешь умываться своими белыми лапами и смотреть на меня умными желтыми глазами. Я отпускаю тебя. До встречи, моя хорошая, моя Майя».

    ОНА вышла из церкви и увидела голубое небо сквозь резные листья клёнов. ОНА и не заметила, что уже осень. С огненными гроздьями рябин на голых ветках, с мокрыми листьями берёз, которые рыжими веснушками приклеились к лобовым стеклам машин.

    В конце аллеи ОНА встретила своих мальчишек – супруга и весёлого щенка в ярком свитере. Теперь ОНА одна в доме барышня и три её кавалера – муж, кот и пёс. С ними
ОНА проживёт здесь, в гостях, на этой планете, интересную, неповторимую жизнь и непременно попадёт домой, к своим, когда наступит её время, её срок.

    Р.S. У каждой тоски есть дно, опустившись на которое, можно там и остаться. Или, побыв там какое-то время, найти в нём точку опоры, оттолкнуться и всплыть наверх, сделав спасительный вдох(3).

    ОНА сидела на кухне, смотрела на кормушку для птиц, полную семян, и изо всех сил старалась не грустить. Вдруг за стеклом вспорхнула незнакомая птица. Маленькое длинное тельце, длинная чёрная полоска от головы до хвоста(10). Уселась и стала бодро клевать угощение.
 
    Эта птаха – как привет от Майки, так любившей увлекательную охоту через стекло. И впервые воспоминание о кошке не принесло ей боли, а только нежную грусть. «Привет моя птичка, моя Майя». Слёзы навернулись на глаза, но не потекли. Губы застыли в полуулыбке, как бы стесняясь, осторожно пробуя дальнейшую жизнь на вкус. ОНА осторожно улыбнулась, впервые за несколько месяцев и подумала: «Надо спросить у хозяина двух лаек, что это за птица. Он точно знает!».

    Р.Р.S. Ей не полегчало в одночасье, но стало дышать чуть свободнее. Эта совсем печальная история напомнила ей о важном – вовремя, при жизни говорить близким, родным людям о самом главном. О любви.

   ОНА стала относиться к своему умению складывать слова в тексты с уважением. Черновики Майкиной истории ОНА не носила в сумке, а бережно прятала во внутренний карман пальто, поближе к сердцу, и нежно прикасалась к этому месту рукой, идя по улице. Дома не бросала где попало, а хранила под подушкой. Для неё эти листки были живыми.  ОНА много плакала при написании этой истории, но это были уже тихие слёзы печальной любви к тому, кого нет.
 
                Инна Куницина
 
                19 апреля 2025 года
 
 
 
1 Английская поговорка гласит: «У кошки девять жизней. Три жизни она играет, три бродяжничает и последние три остается на месте».
 
Турецкая легенда ближе всего к современной интерпретации этого мифа. Она гласит, что кошки могут умирать 9 раз — и каждый раз, возрождаясь, они отдают одну жизнь. После того как жизни закончатся, животное умирает навсегда.

 2 Строчка из песни Дианы Арбениной «Гопник»

 3 Слова не принадлежат автору данного рассказа, но близки ей по содержанию.

 4 В рассказе И. Куницина «Кот» пишет о своих детских воспоминаниях о дедушке.

5 Натаха – героиня рассказа «Натаха» И. Кунициной. О чудесной девушке, которая   
   любила людей и пряники с начинкой.

6 Комы – блюдо белорусской кухни. Встречается так же под названием “картофельные   
  комы с мясом” или “картофельные клёцки с душАми” Представляют собой   
  картофельные шарики с мясом внутри сваренные в бульоне.

7 Неразлучники – так называют определенный род птиц. При гибели одной птицы, другая вскоре погибает от тоски.

8 Рыбинки – жительницы г. Рыбинска.
 
9 О психологической технике “Пять свечей” я узнала из интервью психолога Ларисы Пыжьяновой. Благодарна ей за откровенность, за её размышления о жизни и смерти. Лариса Григорьевна – кандидат психологических наук, долгое время работала психологом МЧС, более 10 лет работала руководителем Центра экстренной психологической помощи МЧС России. Участвовала в ликвидации последствий 45 чрезвычайных ситуаций и работе более 40 телефонных «горячих линий» во время ЧС.
Автор нескольких десятков научных, научно-популярных работ, книги «Разделяя боль».
Удостоена государственной награды РФ медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени и восьми ведомственных наград.
Работала психологом в детском хосписе «Дом с маяком».
 
Техника «Пять свечей»
(ритуал, который укладывает в сознание то, что уложить порой невозможно)
1. Прости меня. Всегда, когда теряешь близких, есть чувство вины.
2. Я прощаю тебя. Парадоксально, но надо простить за то, что он (она) ушёл от вас, не смог с вами остаться и вам так больно сейчас.
3. Я люблю тебя. Просто сказать все те слова любви, которые не успели сказать, но очень хотели. Скажите их сейчас. Вслух или про себя, не сдерживая и не тая слёз, как можете, как получится.
4. Спасибо (благодарю) за то, что ты был в моей жизни. Все слова благодарности, которые приходят – скажите их сейчас.
5. Я отпускаю тебя.
 
    Не обязательно идти в церковь и жечь свечи. Можно запускать кораблики из цветной бумаги по весенним ручьям. Совершенно неважно как вы будете это делать. Возможно – это ваш питомец или близкий человек, да даже друг, который выбрал другого друга, и вам от этого очень больно. Конечно вы не перестанете горевать, плакать в одночасье, но точно станет чуточку легче. Просто позаботьтесь о себе. Ведь с вами ваши близкие, которым вы дороги, нужны. Им тоже больно от ваших слёз. И время, прошедшее с момента потери тоже не важно. Иногда люди горюют годами. Помогите себе.
 
10 Поползень.