По лезвию огня - Поэма -

Любила не тех – звенят кандалы…
Ты пригласишь ее на танго: шаг, два...
крутого па – Патриархального кольца – огня,
Пустыни берегов – обман, и крик ущерба – плач,
Следов песок – судьбы смешок;

А там, за взмахом танца, за спинами лжецов,
Стоят во пламени их девы,
Да девами их и назвать нельзя, – не повернётся разум:
Погрязшие в борщах да стирках-глажках мужеских манжет,
супружницы, растрёпаны, помяты, все жиром заплыли,
Ведь этим жёнкам… Да некоторым жёнкам просто лень, – их Вася рядом!

Но только бровью Вася поведи за стройною девицей!
Ух, разойдётся Тася: во гневную сварливость упадет,
поднимется скорей и в позу встанет, выпятит живот,
закрыв собой обзор на ту: на ноги длинны, стройность, красоту.

Но Вася не сдаётся: всё ловит, ловит взгляд возлюбленной своей,
(Ах, мне вас жаль – супружницы ленивы, глупые вы дамы,
Ваш Вася – ровно там, не с вами!)

Но Васю вы возьмёте в оборот!
(Ах, нет-нет-нет!):
Ни кулебяки не пойдут с Мальдивами в прикуску,
Ни слойно-звёздный статус тестя!
 
А вечерком, накушамшись вдоволь котлет,
Вы дамы – хрясь в подушку, и до утра, а там звонок отцу:
«Ах, Папа, что же делать? Вася, Вася, Вася…
 А я же Тася – Вася мой!».
«Кому он нужен – Вася твой?! – воскликнет папа, –
Давай беседу проведу,
Но толку, знай, – надолго толку не прибудет.
Знай: плакать будешь жизнь свою!».

«Ах, как же, папенька, мне быть?» – заплачет Тася.
«Да, дай подумать!
Роди какого-нибудь чумазёнка! И так вот привяжи Василия к ноге!
Ведь Васька твой – Дурак Набитый! Наш сговор не поймёт, – куда ему!
И так всю жизнь Глупцом на привязи с тобой проходит, мУчяся с тобою – Таська!
А ты его под юбку загони, и прикажи: сидеть!
Да топни ножкой, раз-другой!
Чтоб не повадно было: налево из-под юбки посмотреть,
А я ещё… пожалуй, погонами своими надавлю,
но знай, – гарантий нет!
Твой Вася –– там, давно с тобой – его уж рядом нет!» –
«Ах, папа, папа! Я стрелы запущу, но я его не отпущу!
(Хоть с чумазёнком и одна останусь после!)
Василий мой, мой, мой! И будет мой навеки!»


За берегом их брачного бархана:
Дурман – обман – эротики – капкан.
И так: стоит супружница во гневе
И стрелы направляет в даль:

Во мрак слепой, в преступный поцелуй –
Шумит в объятьях рьяно.
И к рыцарским Васильевым ногам
Стремглав стрела в морану упадет,
Но: перешагнет пират стрелу и не заметит тьму –
Туманную воскорицы, исподницы волну.

Там в штиль глухой пираты промышляют:
всё алчут сладости в боках, блаженствия в членах, –
В песках багряных, с ревностью в глазах,
раскинувши, спруты к чарующей цевнице,
Подстерегают ярких дев, они – рыцари темницы.

Томятся жертвы их, что жаждут лишь свободы,
Но им – пиратам – дела нет: возденув кандалы, сковали узниц
Клятвою любви, чей полог на троих, сорвать никто не смеет.
И кружатся они по лезвию огня:
Вблизи ¬– вдали – трясутся кандалы…

Он пригласит ее на танго: шаг, два…
И поворот,
Самум ослепит, с ног собьет
И наважденье обовьёт: её, – пронзая ядом.
Но тьма песка – как пелена в искре – не вечна, – и истлела.
Пирата дрожь взяла – развода кнут,
им гнут имущество на право и налево, – завизжал!

А жадность, лень – своё-то взяли!
И рыцарь: к жениной ноге – под юбку – ать!
(Как тут и был!)

И вот она прекрасна дива: ах, леденеть же ей в аду,
где прИзрела она капкан, там в лютый час её душил самообман:
В алмазной позе обрамлялись: призывный взгляд и лесть его речей,
Обещанная сладость жизни, сад и дети: (хм-м… на двоих или троих?), –
Златая карусель полетов наяву со жезлами скорбящих купидонов.

И вот слова сие, что зиждутся на прахе бренном – гора из облаков подземных –
Струились каплями в песок.
И возопит она:
«О! Боже! Боже!
В клокочущей войне страстей – я не победитель, я мертва!
В душе моей ¬– всё ложь, ¬– роман ладьёю ветхою плывет по дюнам душ,
прельстясь мечтою гиблой в водоворот тоски;
в мерцающих зеницах, где ты, ах… нет, не ты! Не ты! Совсем не ты!
Но может он? А может тот, другой – такой – как ты?
Как ты… как склон заснеженной дали
В тени у южных врат, опутав тиной,
Накренит лодочку на дно, и – искру божию затушит… навсегда?

О! Боже! Боже! Житница моя пуста!
И мгла вокруг немой сердечностью окутав, так тихим эхом запоет,
Что мочи нет!
И нет мне места здесь – средь оловянных скал,
В холодном куполе грехов бескрайних,
О! Боже! Боже!
Где же правда? Где?
Ты – истина моя!
Господь! Молю! Услыши деву грешну!
Мне не к кому идти! Не отступи, прошу Тебя!
Ты Чашею Священной освяти, и дух мой во утробе обнови».