Сон шестиклассника

Однажды, устав от своих попыток проникнуть в непостижимый смысл философии, шестиклассник уснул прямо на старых чердачных половицах. Ему приснился сон.
Вова сидел на берегу прозрачной реки, вода в которой текла не спеша, а как-то торжественно, будто сама вечность несла свои воды мимо него. Напротив, на плоском камне, расположился старец.

Чудная одежда, и пришла мысль – он не в простом хитоне, а в какой-то иной одежде, напоминающей тогу и почему-то мне знаком этот неуловимо современный блеск в его глазах. Седые волосы старца падали на плечи, взгляд был одновременно древним и пронзительно-нынешним.
— Здравствуй, юный искатель. Вижу, ты ищешь ответы в древних книгах, — глухой голос старца звучал, как шум моря в раковине.

— Да, это так интересно… Но слова такие сложные. Я не могу понять, например, что такое бытие? Старец улыбнулся, и в этой улыбке было что-то горькое, всезнающее.

— Ты хочешь знать, что такое бытие? Но прежде спроси себя: что такое время? Что такое пространство? Для тебя, мальчик, они ведь невидимы как воздух, которым дышишь. Ты не замечаешь их, потому что они — сама форма твоего каждодневного существования. Но для древнего грека всё было иначе.

Старец замолчал, глядя на текущую воду. — Античный человек не «переживал» время, как ты. У него не было часов. Не было линейки, чтобы мерить пространство. Его мир был миром событий, а не координат.

Вот ты сейчас смотришь на реку и думаешь: «Она течёт из прошлого в будущее». А грек видел только этот миг, это присутствие, эту вспышку бытия.
Для него мир не «был» и не «будет». Он сбывался. Каждое мгновение — заново. Вова нахмурился, пытаясь представить такое.

— А как же, Парменид? А Гераклит? Я читал, что они спорили...
— Они не спорили, как спорят ученые в твоём мире, — перебил старец. — Они свидетельствовали. Каждый — о своём способе видеть ту самую вспышку.
Парменид видел в ней вечный, неизменный свет. Гераклит слышал в ней шум пламени, которое никогда не повторяется.

Оба были правы. Ибо событие всегда и вечно, и ново. Старец поднялся и подошёл к воде, зачерпнул её ладонью. — Вот вода. Для тебя — вещество, ты начнешь учить химию, и узнаешь, что вода называется «Н;О».

Для грека — одна из стихий, живая, божественная. Они не измеряли мир — они встречали его. Каждая вещь была событием встречи. Каждый бог — не фантазия, а имя для того, как мир являет себя человеку.

Вова молчал, чувствуя, как слова старца меняют что-то глубоко внутри.
— Ты спрашиваешь о бытии, — продолжил старец. — Но послушай историю о том, как человек вообще начал задавать такие вопросы. Это мифическая как считают философы история о Прометее.

Вова встрепенулся. Мифы он любил. — Наверное, ты уже знаешь из древней истории, что Прометей украл огонь у богов и отдал людям. За это тиран-правитель Зевс приковал его к скале, и огромный орёл каждое утро клевал его печень.

Старец прищурился, глядя куда-то сквозь Вову, в ту самую древность. Философы запомнили и записали это, но лишь как внешнее событие, которого как они и историки считают не было в реальности.

Внутренняя история— вот в чём настоящее дело. — Огонь, что принес людям Прометей — не был только тем, что приносит только свет и тепло. Огонь — это знание, вырванное у богов, тайна всего нового.

И до Прометея люди жили в мире богов, но были как дети в колыбели. Боги давали — люди принимали. Прометей совершил непоправимое, он отдал людям самое главное – право выбора.

Он сказал себе: «Я сам возьму то, что нужно для жизни людей больше всего». И взял, и отдал. Это был его мятеж титана против богов. И за мятеж его постигла тяжелая расплата.

Пустынная, дика местность на самом краю земли, в стране скифов. Суровые скалы уходят за облака своими остроконечными вершинам. Море шумит и грохочет у подножия скал, высоко взлетают соленые брызги.

Сюда на край земли привели Сила и Власть - слуги громовержца Зевса Прометея и его лучший друг Гефест, не осмеливаясь не выполнить приказ приковал его к скале. Вова представил прикованного к скале титана, и ему стало жутко.

— Он страдал за людей? — Он пострадал за то, что сделал людей отдельными. Отдельными от богов. Отдельными от простого, животного слияния с природой.
После Прометея человек начал видеть мир не как мать, а как ту среду, которую можно изменять по своим желаниям и нуждам. Человек узнал знание - как то, что возможно найти, понять, объяснить. Можно сказать, что подвиг Прометея стал рождением философии.

Старец снова сел на камень, лицо его стало печальным.
— Греки, дети Прометея, первыми в мире сказали: «Мы хотим знать не по воле богов, а по велению разума». Они начали задавать вопросы не жрецам, а самим себе. Что есть космос? Что есть истина? Что есть добро?

Они создали логос — слово, которое стало мыслью, за которой пришел порядок. Прометей отдал людям величайший дар и вместе с ним невыразимое проклятие.
— Проклятие? — удивился Вова. — А ты думал, знание даётся даром? Знание — это всегда утрата. Утрата той самой колыбели, где тебя убаюкивали мифы.
Греки вышли из детства человечества. Они стали взрослыми. А взрослые платят за каждый свой шаг. Спроси у своей мамы, легко ли быть взрослой.

Вова вспомнил, как часто мама выглядит усталой, и кивнул.

— Но они создали философию, — мягко сказал старец. — Это их бессмертие. То, о чем ты сейчас мучаешься, не понимая на своем чердаке — это тоже эхо того самого прометеева огня.

Ты тоже хочешь знать. Ты тоже не можешь просто верить в то, что говорят взрослые. Ты спрашиваешь «почему?». Это и есть греческое в тебе. Вова вдруг понял, о чём старец. — Получается, я такой же, как они?

— Ты — человек. А человек начинается там, где кончается слепое послушание миру и начинается вопрос. Прометей — отец всех, кто не удовлетворяется готовыми ответами. Всех философов. Всех учёных. Всех, кто смотрит на звёзды и спрашивает: «А что там?».

Старец помолчал, глядя на реку. — Помни, мальчик: знание, которое ты ищешь, — не сокровище, которое можно положить в карман. Это долг. Прометей заплатил за него страданием. Каждый, кто хочет по-настоящему знать, платит своим, но тем же нередко страданием и мукой.

Ты будешь поступаться всегда чем-то. Иногда - уютом. Простотой. Но чаще всего — покоем. А награда... — старец улыбнулся, — награда в том, что ты перестаёшь быть просто животным, тем биологическим существом, за которыми ты любишь наблюдать. Ты будешь становится свидетелем бытия. А это стоит любой платы.

— А Сократ? — вдруг спросил Вова. — Декарт? Они тоже...
— Они тоже из рода Прометеева, — кивнул старец. — Каждый по-своему. Сократ заплатил жизнью за то, что учил людей мыслить самостоятельно.
Декарт заплатил скитаниями и одиночеством за своё «cogito ergo sum». Но они знали то, что не знают другие: мыслящий человек не одинок, потому что он в диалоге с самим бытием.

Вова открыл глаза… Солнечные лучи пробивались сквозь длинные щели чердака. Воздух на чердаке был наполнен мельчайшей пылью, и в солнечных лучах она танцевала, создавая причудливые фигуры. Перед ним лежала его книга, но что-то во всем разом и неуловимо изменилось.

Вова вдруг увидел в этом танце не просто пыль, а множество миров, крошечных, живых, существующих перед ним здесь и сейчас. Каждый мир был событием. Здесь и сейчас, казалось, проявилось нечто, но не ничто… Он видел окружающее совсем не так как обычно временем обыденности своей.

Видеть пыль как вселенную. Видеть себя как звено в цепи, тянущейся от титана, прикованного к скале, до мальчика на пыльном чердаке. Он смотрел на свои руки. Руки были его, и в то же время он чувствовал в них что-то прометеево — способность брать, создавать, менять.

Философия для него перестала быть набором сложных слов. Она научила его новым способам видеть. Он еще не знал многих нужных слов, только начинал задавать вопросы, еще не ожидая ответов. Вопрос стал важной и мало утоляемой частью его мира с тех пор.

Вова закрыл книгу и улыбнулся.