Леон роман главы 17-18

Глава 17
Всё сломали 90-е – рухнул «совок», а с ним ушли и стабильность и уверенность. С одной стороны, вроде бы открывались новые возможности: открытие кооперативов, отмены статьи за спекуляцию (ха-ха), торгуй не хочу; с другой – захлопнулась дверь в прежнюю беззаботную жизнь, а с обратной стороны ни ручки, чтобы открыть, ни ключа. Нужно было уже больше шевелить мозгами, чтобы не то что хорошо жить, иногда просто чтобы выжить! Вся страна высыпала на рынок, который был теперь везде: на улицах, площадях, стадионах, спортплощадках, – а сами базары разрослись до такой степени, что поглотили все близлежащие районы.
Я уволился из ЖД и подался в рестораны, т. к. там были больше заработки. Меня взяли в подменный коллектив клавишником и певцом, мы подменяли основные составы, когда у них были выходные. Нам достались самые злачные точки в городе – мотель «Южный», «Казачок» – ресторан на отшибе, и два этажа в ресторане «Краснодар». Самым криминальным из них был мотель, каждый понедельник, когда мы там работали, становился для нас настоящим испытанием на прочность и выдержку. В зале каждый вечер сидели два, а то и три «вора в законе» со своими свитами, разумеется. Это были не ряженые в театральную одежду актёры из знаменитых тогдашних сериалов, а самые что ни на есть настоящие бандюги, вооружённые ножами, кастетами и огнестрелами. Один неверный шаг, поступок или слово мог стоить жизни любому и прямо сейчас... и ни одна прокуратура потом не стала бы разбираться с каким-то несчастным случаем (по неосторожности) в то время, когда криминальными становились целые города (про районы уже молчу), когда нужно было выбирать: либо платить милиции, либо бандитам, а иногда и те и другие были в одном лице!
Вот в такой обстановке мы и работали – при нас стреляли так, что пули летали по залу, естественно, были каждодневные драки, доставалось и нам самим, и нашей аппаратуре, но что нас вынуждало приходить туда снова и снова – это деньги! Их было много, ворохи, ведь тогда в стране была жуткая инфляция и деньгами никто не дорожил особо – получив сегодня, завтра ты уже на них не мог ничего купить. Тем более, если деньги доставались не тяжким трудом в забое или у станка по 10-12 часов, а грабежом и разбоями, – вот они и сорили, разбрасывали их иногда по залу как фантики и конфетти. Когда вечер заканчивался – тогда ещё ресторан работал до 23, по советскому регламенту, – мы сматывали аппаратуру и шли в музыкалку делить заработанное. Мы просто высыпали на пол всё содержимое из сумки для заказов и делили только пятитысячные, двух- и тысячные купюры, остальное мы даже не считали, делили просто по кучкам на глаз на четверых: кучка тебе, кучка мне и т. д. Зарабатывали мы, конечно, неплохо – я купил себе свежую «девяточку» и уже начал собирать на квартиру, естественно, в долларах и золоте. К тому времени мы забрали своих родителей тоже в Краснодар, как, впрочем, и было когда-то давно запланировано, и в Казахстан я с тех пор и по сей день, к моему великому сожалению, так ни разу и не летал. Всё собираюсь, откладываю, всё-таки надеюсь побывать там, обнять оставшихся там друзей, родственников, поклониться уже почившим и набрать горсть родной земли...
Незаметно пришёл 93-й год, про это время я уже вкратце писал, не хочу более вдаваться в дебри описания экономической ситуации того времени в стране по принципу: «Не хлебом единым жив человек!» – а сконцентрируюсь на том, что нас действительно касалось и волновало. Основным событием было наше с братом решение организовать джазовый коллектив. О нём мы мечтали давно, т. к. джаз целиком и полностью овладел нашим всем: и умом, и сердцем, и душой, и телом. Мы усердно занимались не покладая рук – брат на гитаре, а я в основном на фортепиано – и бесконечно слушали только джаз. То, что я играл в ресторанах, было только для зарабатывания денег и никоим образом не отражало наших истинных музыкальных потребностей. Годом раньше брат поступил в Ростовскую консу (консерваторию) на класс гитары (я ему аккомпанировал на вступительных экзаменах на фоно) и уже владел на достаточном профессиональном уровне этим инструментом, к тому же он уже писал свои композиции, и надо было их срочно с кем-то играть, чтобы донести до зрителей. Сначала мы планировали, что я буду пианистом, но вмешался случай, который изменил мой выбор по воле брата. Однажды к нам (я жил тогда у сестры) пришёл брат Андрей и сообщил, что один заезжий музыкант продаёт очень хороший инструмент недорого, – это была американская басгитара «Fender Jazz Bass». Он спросил меня:
– Не хочешь вложить выгодно бабки? Она будет только дорожать.
Я, немного подумав, ответил:
– Поехали глянем, что за инструмент, – но я уже почти точно знал, что брат не может ошибиться, т. к. он разбирался в инструментах очень хорошо, даже сам делал гитары. Мы приехали в гостиницу, нас встретил парень, провёл в свой номер и указал на стоящий в углу чёрный кофр, на котором было выдавлено: Fender Jazz Bass. Мы открыли футляр и достали жёлто-лакированный, с чёрной накладкой, хромированной защитой струн и подставкой для пальцев, довольно увесистый и на вид очень добротно сделанный инструмент. На головке его грифа красовалась надпись: Fender Jazz Bass, Made in USA и номер, который начинался с буквы S, и далее номера 73... Это означало, что бас настоящий, американский, 73 года изготовления, ещё из старых складов дерева фирмы «Fender» (где-то в 75-м эти склады у них сгорели). Мы раскрутили инструмент, сняли гриф, под ним и везде на корпусе стояли тоже штампики «Fender» с номером. Мы собрали бас опять, без лишних эмоций упаковали в кофр – один он чего стоил, – и, взяв уже его за ручку, как будто бы он уже 100% мой, спросили насчёт цены. Продавец назвал действительно относительно невысокую цену, добавив – «просто очень деньги нужны». Не думаю, что он был ворованный, в городе действительно гастролировал как раз коллектив, и парень был явно оттуда. Я отсчитал нужную сумму, и лишь выйдя из гостиницы мы переглянулись с братом, что означало – урвали классный инструмент! Придя домой, брат сказал: «Ну вот, бас теперь есть, начинай заниматься! В городе нет басистов», – что означало: нет хороших басистов. Так с подачи брата я стал басистом. Статус инструмента обязывал быть на уровне, я занимался как проклятый и день и ночь, и по нотам, и без, осваивал тогда уже новые приёмы звукоизвлечения, элементы импровизации и пр. Конечно, в прошлом я уже играл на басе, как уже описывал выше, в «Орфее», но то была совершенно другая музыка, которая не требовала особой техники, знаний гармонии и импровизации, в джазе же всё это было просто необходимо! Но мне также очень помогали моё музыкальное образование и большой исполнительский опыт, правда, на разных инструментах. От усиленных занятий у меня сначала появились волдыри на пальцах, потом мозоли, потом мои пальцы в тех местах, где я или дёргал, или бил по струнам, появилась твёрдая как пластик кожа – она уже ничего не чувствовала, и я мог часами долбить слэпом!
Поскольку я теперь стал басистом, мы подыскали хорошего клавишника и барабанщика, состав был укомплектован, можно было начинать репетировать программу – и мы начали. Где мы только не репетировали, к счастью, брат умел ладить с людьми и договариваться. Вскоре программа была готова, и мы начали давать концерты в разных залах города. Поначалу было не густо, в смысле зрителей, но по мере расползания слухов о нашем джазовом коллективе народу в залах становилось всё больше и больше. Мы играли не обычный джаз (рёв труб и тромбонов вперемежку с голосом Армстронга), каков был в понимании большинства неискушённых потребителей музыки, а что-то среднее между джаз-роком и фьюжном, только инструментал, без вокала. И это была классная музыка: сложные сочинённые братом композиции, с разной ритмикой, частой сменой гармонии и тональностей, вместе с тем очень гармоничная и мелодичная. Постепенно, видя, что публика давно ждала чего-то нового, необычно звучащего и, кстати, созвучного в то время с постепенным потеплением российско-американских отношений, у брата появилась идея создания джазового клуба, и мы его создали. Какой фурор это произвело в городе, это я уже описывал: и про телевидение, и про радио, и про интервью, газеты, афиши… аншлаги на концертах и в джаз-клубе, присутствие и показ моделей известных в городе модельеров, выставки художников… Это была элитная тусовка в городе, но не для малиновых пиджаков, а для людей с повышенной социальной и культурной потребностью! Членами нашего клуба были профессора, доктора, музыканты, художники, писатели и поэты… и просто интеллигентные люди. Кстати, как оказалось, интеллигентным человеком может быть каждый, независимо от рода занятий и выполняемой работы. Быть интеллигентным совсем не обязательно означало иметь высшее образование, посещать регулярно музеи, театры и библиотеки; быть вежливым, со всеми здороваться, мило всем улыбаться и, в конце концов, не ругаться матом, – интеллигентным может быть простой сельский житель, который в силу своей внутренней воспитанности и понимания разницы между плохим и хорошим, негативным и позитивным, глубоко нравственным и пошлым, способен улавливать и отсортировывать для себя то, что не противоречит его внутреннему миру, но отметая при этом всё то, что порочит человеческий облик, – так что были и такие среди поклонников наших вечеров.
Вскоре нами заинтересовались и даже в Германии, нас пригласили по культурному обмену выступить в разных местах в городе побратиме Карлсруэ. Эту поездку организовал наш друг, поклонник нашего таланта, можно сказать, культурный меценат Сергей Петрусенко. Он уже неоднократно организовывал подобные «турне» для художников, в этот раз это была совместная акция – нас было четверо и четверо художников плюс Серёга. Получилась классная поездка, мы действительно выступили в трёх местах, нам оплатил город Карлсруэ перелёт, гостиницу, питание и ещё по 1000 марок каждому! Про это событие я бы мог тоже написать отдельную книгу или рассказ, может, и напишу.
Короче, как мог, я старался передать атмосферу того времени в г. Краснодаре, которая окружала меня тогда, насколько это получилось, судить не мне, а вам. В общем, жизнь бурлила, событий было много, и часто одно накладывалось на другое.
Но в один из таких дней, в том же 93-м, нас, всех земляков из Казахстана, с кем мы учились или просто жили в нашем совхозе, буквально опрокинула шокирующая новость из Павлодара – кто-то позвонил оттуда и сообщил: «Леон погиб».
Сразу мы не могли в это поверить и были шокированы этой страшной новостью. Мы терялись в чувствах и догадках, как и при каких обстоятельствах это случилось. Из нас практически никто уже давно не летал в Казахстан, на родину, позвонить и уточнить происшедшее тоже не представлялось возможным, так как связь была только по междугородним телефонам в переговорных пунктах. Тот, кто нам это сообщил, знал тоже немного и толком не мог ничего рассказать... Мы знали только одно, что нашего друга больше нет, нет друга Сани, мысли о котором, в принципе, нас не покидали никогда, и всякий раз, когда мы собирались по какому-то поводу, всегда поднимали тост за наших друзей, тех, кто сейчас не с нами, имея в виду, конечно, и Саню! Он был действительно для нас как брат и старший товарищ, так или иначе, в некоторые моменты жизни мы все брали с него пример, с его лучших качеств, когда решался вопрос, быть или не быть (бить или не бить тоже), когда надо было выстоять, показать твёрдость, мужество и волю или дать отпор! В такие моменты мы уже не могли поступать иначе, потому что за нами стоял он и как бы зорко следил, чтобы мы не сдрейфили и не осрамились, не подвели! Мы просто тогда думали: «А как бы поступил Леон?» – и это помогало принять единственно правильное решение. Своим авторитетом он задрал и нашу планку достоинства и чести, за что мы ему очень благодарны и которую мы передадим нашим детям и внукам...
Так или иначе, потихоньку боль утихла, но мысли о происшедшем не исчезли. Мы все, Санины близкие друзья, хотели знать, что же всё-таки произошло. Лишь намного позже я осмелился спросить об этом его сестру, попросил подробнее рассказать, что и как, ведь Саня и нам был вроде как не чужой, он называл меня братом. Галина рассказала мне всё, что она знала про этот несчастный случай с её братом, и случилось это вот как.

Глава 18
Как я уже описывал выше, у Сани так и не получилось стать «нормальным», как все, т. е. ходить исправно на работу, возвращаться домой, быть примерным семьянином, по воскресеньям проводить время с семьёй, уделять внимание сестре, помогать маме (отец его, к сожалению, умер когда Саня ещё сидел) и т. д. Единственное, что у него хорошо получалось из всего этого списка, это работать. Он работал с отдачей и азартом, постепенно кафе, которое он оформлял, на глазах превращалось буквально из «Льдинки» в «Сказку», директриса уже подумывала – не переименовать ли? Так как Саня ушёл от Оксаны, он и на ночь оставался в этом кафе, т. е. постепенно стал там жить в одной из подсобок. Там было тепло, еды навалом, даже было кое-что из мебели. Диван уж точно был, на котором Саня и спал. Нет-нет, к нему заходили и прежние друзья, и новые, с которыми он знакомился чисто случайно, на улице, порой даже не зная, как их зовут, и тем более не зная ничего об их прошлом и настоящем. Саня стал всё чаще выпивать, и ему было уже почти безразлично, кто составит ему сегодня компанию. Он всё реже навещал свою дочь и жену, которая, впрочем, уже жила у его матери, потому что съёмную квартиру надо было оплачивать, а жить у своей сестры она не хотела. Там он тем более не хотел появляться, потому что мама не могла ему простить все его «выкрутасы», – всякий раз, когда Саня всё-таки отваживался туда появиться, она устраивала ему скандалы, говорила: «Ты не только свою жизнь сломал и угробил, ты убил отца, ты испортил жизнь своей жене и дочурке. Убирайся, я не хочу видеть такого сына». К сожалению, это была правда, и Саня сам прекрасно это осознавал. Но если уж раньше ему это не представлялось возможным – изменить свой характер и образ жизни, – то сейчас тем более! Хотя, казалось, всего-то и надо – бросить пить и вернуться в семью, ну и сменить гордыню на покорность. Но тогда это был бы не он, а кто-то другой! Он не то что хотел оставаться самим собой, чтобы проявить свою индивидуальность, честолюбие, достоинство, нет, он тупо не мог стать другим! И единственным утешением для него и способом уйти от этих проблем всё чаще и во всё большем количестве становилась водка.
Я в жизни встречал таких людей, были и в моём близком и даже очень близком окружении такие люди. Сначала, по молодости, они вызывали у меня раздражение и агрессию, мне казалось, что они просто безвольные эгоисты и по собственному желанию не хотят сопротивляться своей пагубной привычке, прекратить «бухать» и вести нормальный образ жизни, что они наплевали на всё общество – мол, терпите нас какие мы есть. А иногда даже считающие, что это мы, «непьющие» и «нормальные», –ничтожества, а уж они-то как раз самые что ни на есть «продвинутые» и разбираются в жизненных тонкостях гораздо лучше, оттого и бухают, что жизнь в окружении такого «быдла», как мы, трезвенники, для них просто невыносима. Но, к сожалению, позже и я осознал, что это банальная болезнь, страшная болезнь, и человек, однажды ею заболевший, уже не в силах вырваться из её клещей. И, к сожалению, нет определённого типа людей, наиболее предрасположенных к этой страшной болезни, ей под силу сломить каждого.
Постепенно сломила она и Саню. Конечно, он не опустился, не превратился в бомжа с вокзала, который одет в лохмотья и от которого за версту несёт мусорными отходами. Нет, конечно, он сохранил вполне приличный внешний облик, был всегда побрит, аккуратно, даже по моде одет, мог ясно и адекватно выражаться и поддержать любую беседу, т. к. был очень эрудирован. Саня был другой тип спивающегося человека, что вдвойне обидно и больно было видеть.
Итак, к матери он заходил всё реже и реже, а значит, и дочь с женой практически не видел, и единственной ниточкой, соединяющей его с прошлой жизнью, была его сестра Галина, которая очень любила брата, несмотря на все его жизненные неурядицы. Саня тоже очень любил сестру и только с ней чувствовал себя «хоть кому-то» нужным. Ещё с детства Саня опекал сестру, заступался за неё и просто любил, по-братски, не за что! Он был откровенен с ней в каких-то вопросах, мог обсуждать какие-то события, часто давал ей советы, например, один раз предложил ей вместо туфель надевать кеды, чтобы было легче убегать от назойливых парней, ха-ха (наверное, в шутку). Но то, что касалось каких-то Саниных «косяков», эти темы были табу, с сестрой он ничем этим не делился, как она иногда ни пыталась вытянуть из него хоть какую-то информацию, опять же, чтобы ему помочь. Вот и теперь, каждый раз приходя к Сане, Галка пробовала начать с ним разговор, ещё и ещё раз пытаясь объяснить ему со своей женской логикой, как можно всё исправить и начать новую жизнь. Однажды, в очередной свой приход, войдя в зал кафе, Галина Саню не увидела, хотя обычно он работал в это время. Она спросила у персонала:
– А где мой брат?
– Не знаем, наверное, в своей каморке, мы его ещё сегодня не видели, – ответил кто-то из официанток.
Галина постучала в дверь каморки, никто не открыл, она толкнула дверь, та отворилась, и она увидела брата: Саня лежал скрючившись на диване, страшно бледный и тихо постанывал. Галина подбежала и со страхом спросила:
– Что с тобой, тебе плохо?
– Да, – ответил Саня, – очень хреново.
Галина вернулась в зал и вызвала по телефону неотложку, та приехала быстро, и Саню погрузили на носилках в скорую. По дороге врач, предварительно осмотрев его, сказал:
– Скорей всего, это почки. – Ещё он пристально посмотрел на Галину и спросил: – Вы не замечали, что ваш брат употребляет ещё что-то, кроме алкоголя и сигарет?
Галина взглянула на врача недоумённым взглядом и ответила:
– Нет, а что?
Доктор, не отводя глаз от сестры, продолжил:
– Очень похоже на то, но результаты анализов это покажут.
В больнице диагноз подтвердился – у Сани почти отказала одна почка. Скорее всего, это был результат его образа жизни: прежде всего, чрезмерное употребление алкоголя, курение, какое попало питание, и, конечно, сказались и все его драки, ведь ему доставалось тоже и ещё как. И ещё его анализы подтвердили наличие какого-то наркотического вещества... Врач в больнице сказал, что попробует восстановить функцию почки, но настоятельно рекомендовал, после того как лечение закончится, отказаться вообще от спиртного, по возможности бросить курить и употреблять всякую гадость (он имел в виду наркотики), перейти на более щадящий режим питания, да и вообще жизни. Для Сани это было равнозначно приговору на «пожизненное».
Сестра, конечно, была шокирована новым открытием, в смысле употребления братом ещё и наркотиков, но он, в отличие от отношения матери к сыну, ей был дорог любой, и она его как только могла успокаивала, говорила, мол, не переживай, мы найдём хорошего врача, заплатим ему сколько надо, и он тебя вылечит, будешь опять жить полноценной жизнью. Но что означало для Сани понятие «полноценная жизнь»... это то, что он уже пробовал, и не раз. Да, естественно, здоровым снова быть он хотел, но не для того, чтобы сломать своё внутреннее «я» и прожить остаток жизни строго по часам: завтрак, обед, ужин, кефир на ночь, и спать, плюс прогулки на свежем воздухе, и никаких стрессов. О возврате в семью тоже не могло быть и речи, не потому что Саня очень дорожил свободой, – он просто не мог, для этого ему тоже нужно было стать кем-то другим, но не самим собой.
Сестра настаивала, в душе она надеялась, что, может, хоть эта болезнь наконец заставит брата измениться, если уж не совсем, то хотя бы как минимум бросить пить, а это уже что-то. Она уже почти договорилась через знакомых и родственников о том, что один очень хороший врач, специалист по почкам, готов был посмотреть Саню, но для этого надо ехать в Питер. Саня видел, как сестра за него переживает, и, чтобы её не расстраивать, он ответил: «Хорошо, я подумаю», – сам-то он уже сразу знал, что никуда не поедет.
В принципе, его организм выдерживал и не такое, выдержал и на этот раз, всё-таки сказались крепкие гены и занятия спортом в детском и юношеском возрасте. Саню подлечили и через недельку изнурительного бездействия выписали из больницы. И опять в душе Сани аукнулось то, уже далёкое, эхо свободы! Он был опять полон сил и энергии и с неимоверным рвением взялся заканчивать оформление кафе «Льдинка». Какое-то время даже вообще не пил, следуя советам докторов и мольбам сестры. Он даже начинал чувствовать разницу между постоянным пьяным и наркотическим угаром, когда кайфовал он пару-тройку часов, а потом наступала депрессия, и надо было снова и снова подпитывать кайф, – и теперешним, когда он мог работать по 12 часов не переставая, потом спал часов 5-6 и мог опять уйти в работу на такое же количество времени. При этом он стал замечать, что мозг его работает более продуктивно, выдавая какие-то новые, оригинальные решения и идеи; постепенно в его мыслях стали проявляться воспоминания из детства и юности, спортивные состязания и его личные достижения в спорте. Думая о тех временах, Сане вдруг резко захотелось вновь заняться спортом, во-первых, отказавшись от алкоголя и наркотиков, он чувствовал, как силы постепенно возвращаются к нему; во-вторых, Сане всего было тогда 37 лет, в этом возрасте нормальный мужчина чувствует себя как космонавт! Он даже притащил откуда-то велосипед и решил, что будет на нём ездить.
Возможно, это был действительно шанс, которым надо воспользоваться, буквально ухватиться за него и не отпускать! А там, глядишь, и что-то внутри поменяется, ведь правда, что с возрастом люди в состоянии хоть и незначительно, но меняться. На это надеялась и Галина – она, видя перемены брата, искренне радовалась этому и старалась как могла бывать у него чаще, чтобы помогать ему поддерживать это состояние и не пропустить тот момент, когда он мог бы сорваться и покатиться опять по наклонной. Однажды, придя в очередной раз к нему в художку, она обнаружила там двух мужчин, Саня работал, а они сидели, курили и о чём-то болтали. В момент у сестры мелькнула мысль, что это старые друзья брата, и они определённо пришли не с пустыми руками, а значит, была явная угроза, что брат опять не выдержит и выпьет с ними, а это означало крах всем надеждам на вытаскивание брата из этого дерьма. Галина тоже села неподалёку и решила, что не уйдёт, пока эти двое не уберутся. Но они, судя по всему, расположились надолго, было видно, что обстановка в художке у Сани была вполне им знакома и они чувствовали себя вольготно, отпуская время от времени даже матерки, невзирая на присутствие Галины. Впрочем, у Галины был тоже характер, плюс страх, что эти два ублюдка хотят снова сбить с панталыку её брата, вогнать его в могилу, – это было выше её сил! Галина встала, приблизилась к мужчинам и, глядя в упор на них, сказала: «Какого хрена вы припёрлись? Убирайтесь вон отсюда!» Мужчины опешили от такой прыти девушки, на какой-то момент они забыли, что это Санина сестра, вскочили и с оскорблениями двинулись на Галку. Та, ничуть не испугавшись, заорала что есть мочи: «Пошли вон!» – и указала им пальцем на дверь. Когда они уже были готовы скрутить девушку, в одно мгновение подлетел Саня и серией ударов напомнил гостям, что перед ними его сестра и что оскорблять её никому не позволено! К тому же у Сани в кулаке был ещё и столярный нож, которым он как раз работал и который не успел отложить. Гости ретировались.
Но прогнав одних, Галина не могла сутками сидеть и караулить, чтобы к брату никто не приходил и не дай бог не соблазнил его опять к выпивке. А подобных друзей было много, и им было совершенно невдомёк, как это так вдруг Саня, такой компанейский, даже чаще всего сам инициатор того, чтобы сгонять за бутылкой (послать), и не пьёт. Да и Сане самому было странно это ощущение, вроде он себя чувствовал ущербным. Он размышлял: ведь пьют же другие, вся страна пьёт, в конце концов, есть праздники, и даже государственные, не говоря уже про личные, типа свадеб и юбилеев, и на них все пьют… А как иначе, ведь это же традиция, а традиции надо соблюдать. В конце концов он решил, что негоже быть изгоем, и ничего страшного, «если я буду употреблять как все, в меру, по праздникам и в какие-то особые случаи».
Его здоровье тем временем полностью восстановилось, причём на уровень того времени, когда он начал злоупотреблять.

Продолжение следует)) всего 20 глав