Муштра

Это отрывок из перевода, над которым я сейчас работаю.
Речь идет о французском Иностранном легионе.


– Быстрее! – орал капрал-венгр, пока я взбирался на вершину холма, где он стоял, широко расставив ноги.
– Теперь назад, бегом марш! Еще быстрее!
Пробегая мимо него, я получил – в виде стимула, так сказать – увесистый подзатыльник. В голове загудело.
Говнюк ты, подумал я, развернувшись, и побежал вниз.
Сегодня утром наши инструкторы вновь разбудили нас в пять утра – точнее, прорычали «подъем!», – и начали гонять по довольно крутой тропе на склоне холма, длиной около 200 метров. Вверх и вниз. Холм находился рядом с лагерем. Казалось, это длится уже целую вечность. Не знаю, сколько раз я взбежал на этот проклятый холм. Сейчас я догнал на своем пути вниз Робиньо.
– Похоже, мы крепко влипли в дерьмо! – сыпал он проклятиями, едва переводя дух, со злобой в глазах, пока мы с ним, спотыкаясь, брели вниз по склону холма. Бежать уже не было сил.
– Добро пожаловать в ад, мой друг, – ответил я по-английски с иронией.  – Мы здесь уже неделю, и эта беготня по холмам мне порядком осточертела, парень.
– В том-то и дело. Они хотят всех нас здесь положить! Легионеров и так больше, чем нужно, – хрипел он, задыхаясь Отдышавшись, продолжал: – Если кто-то сдается, дезертирует или просто падает с ног, это означает меньше работы для инструкторов.
Было, о чем задуматься, хотя я все же надеялся, что он ошибается. Но при этом признавал его правоту в том, что мы до сих пор толком ничему путевому не научились, с военной точки зрения. Вместо этого бегали, маршировали и учили наизусть песни Иностранного легиона, распевая их до одурения. Венгр и чех относились к нам плохо и даже не скрывали, насколько низко нас ценят.
Это полностью меня деморализовывало. Я стал легионером, чтобы меня, как отлично обученного бойца, могли отправить выполнять любую боевую задачу. Я хотел научиться владеть различными видами оружия, а затем использовать их там – на передовой, в самой гуще боя.
И вот я тупо бегаю туда-сюда по этому чертову холму. Сжигая огромное количество калорий и испытывая с каждым часом все более острое чувство голода. Я мечтаю об обеде и маломальской передышке. Часами длится одно и то же: вверх на холм, вниз с холма, вверх на холм, вниз с холма… А между делом, «для отдыха и разнообразия», – упоры лежа и подтягивание на перекладине, а иногда еще и бравое пение в строю. Всё красиво. Мы в шортах и рубашках. Независимо от погоды. Просто чудо, что до сих пор никто из нас не свалился в обморок. А инструкторы следят за темпом и беспощадно гонят нас вперед. Сегодня я знаю, что таким образом нас должны были довести до почти полного физического и морального изнеможения. Сюда же относилось и недосыпание во время нашего пребывания на Ферме. Каждую ночь мы должны были по очереди стоять в карауле, и я за все четыре недели ни разу не спал более трех-четырех часов кряду. Некоторые даже научились спать сидя или стоя. На Ферме происходил жестокий отбор. На тебя смотрели и хотели увидеть, какие резервы в тебе есть и насколько твоя воля способна их мобилизовать.
Когда солнце уже высоко стояло в небе, чех приказал нам забрать из нашего жилья свои фляги и наполнить их водой. Пытка была позади – вроде бы…
– Наконец-то! – прохрипел Штромберг, стоя рядом со мной в умывальне. – Это сущий ад. Я думал, не выдержу.
Штромберг был откуда-то из Восточной Германии. Он всё там бросил и отправился в Иностранный легион.
«Здесь хотя бы обещают не скучать», сказал он мне как-то в Кастеле, когда мы еще жили там в казармах. Его руки сильно дрожали, пока он держал свою флягу под краном. Да, Штромберг, скучать не придется, подумал я про себя, и молча вышел наружу. Там мы выстроились в шеренгу.
– Avalez-le! Выпить! – приказал капрал-чех.
По команде мы все разом приложили фляжки к своим губам. Я запрокинул голову и стал пить. Вода отдавала на вкус пластиком фляги.
– Быстрее, быстрее, быстрее! – торопил он нас.
Я уже знал эту процедуру. Перед каждым приемом пищи мы должны были выпить три четверти литра воды на голодный желудок. Это притупляло чувство голода. Опустошив свою фляжку, я поднял ее над своей головой горлышком вниз. Остальные сделали то же самое. Таким образом инструктор мог убедиться, что каждый выпил свою воду до капли.
Однако, к сожалению, на меня вода не оказала своего голодоутоляющего действия. Я зверски хотел жрать и мог бы сейчас, наверное, умять целый вагон стейков. Увы, такого лакомства явно не было в меню. Да и ладно, главное – хоть что-то съесть!
Окончательно изголодавшись, я переступил порог столовой. Она находилась на первом этаже главного здания. За исключением деревянных столов и стульев в ней было пусто. Пол тоже был деревянным. В воздухе висел запах мастики и еды. Из окна была видна опушка леса – и тот самый проклятый холм. В углу – пункт раздачи пищи.
К сожалению, нельзя было сразу же начать есть. Как только последний из нас получал на раздаче свою пайку и усаживался за стол, все мы должны были дружно пропеть «Кровяную колбасу» (Le Boudin, официальный марш Иностранного легиона). Когда затихала последняя нота, нам оставалось ровно десять минут на еду. Иногда чуть больше, иногда чуть меньше – в зависимости от настроения нашего капрала. Поэтому лучше всего было поскорее проглотить свою порцию, потому что потом нас сразу же выгоняли наружу.
Я взял поднос из горки, что была рядом с дверью, и встал в очередь. Передо мной оказался Робиньо. Он коротко взглянул через плечо и подмигнул мне.
– Приятного аппетита, Малер, – сказал он по-французски с нарочито сильным французским прононсом, бесконечно растягивая звуки А и Е. Получилось что-то вроде М-а--а-л-е-е-е-е-р. Если бы я не был столь изнурен, я бы рассмеялся, но в моем нынешнем состоянии смог лишь выжать из себя жалкую улыбку.
Получив свою порцию, я направился прямиком к ближайшему столу, где было свободное место. Поставил на стол свой поднос с тарелкой серо-коричневого, непонятного на вид варева, булочкой и запеченной четвертинкой сыра. Уселся сам. Мы дружно спели «Кровяную колбасу», и я уже хотел приступить к еде.
– Эй, Адольф! А почему ты получил больше, чем я? – окрысился на меня мой сосед напротив, едва я поднес первую ложку ко рту. Всех немцев в Легионе очень быстро начинают именовать «адольфами». Ничего нового для меня в этом не было. Ложка замерла у меня в руках. Провокатор с желтыми глазами и сломанным передним зубом выглядел довольно нелепо. Румынский крестьянин, который явно хотел затеять ссору. Ясно, что голод, стресс и недосыпание позаботились о нашем общем плохом настроении, и каждый по-своему пытался с этим справляться. Агрессивные типы вроде этого румына в силу своей природы не слишком-то умеют себя контролировать. Я взглянул на него.
– Ну, Адольф, колись! – зашипел тот, агрессивно кивнув в сторону моей тарелки.
Вот черт, подумал я. Ну почему именно сейчас?
Я медленно опустил ложку и взглянул ему прямо в глаза.
– Займись-ка лучше своими баранами, а то Адольф даст тебе хорошего пинка под зад!
Говоря это, я весь напрягся и положил сжатые кулаки на стол. Авось увидит, что у меня все же на пару мускулов будет поболее. Видимо, этого было достаточно, поскольку румын отвел свой взгляд, сказав по-английски: «Шутка, мой друг». И с жадностью набросился на свою собственную тарелку.
– Так-то лучше, – расслабился я. Наконец-то, можно поесть.
– Стоп! – заорал чех, едва первый кусок оказался у меня во рту. – Прекратить прием пищи. Кто продолжит есть, будет наказан. Всё оставить на столах. Всем выйти!.
Проклятье, подумал я. Я был шокирован. Густой суп тем временем стекал с моей ложки на стол. Он что, всерьез? Прошло уже более пятнадцати часов, с тех пор как я ел последний раз.
Румын злорадно посмотрел на меня, демонстративно вытер рот и встал из-за стола. С каким бы удовольствием я ему сейчас врезал как следует за то, что безо всякой нужды отвлекал меня от еды. Оглянувшись по сторонам, я увидел, что многим, как и мне, было тяжело оставлять на столах свои недоеденные порции. Штромберг всхлипывал. Думаю, у него даже текли слезы по щекам. Робиньо крепко сжимал губы. Бывший десантник-парашютист дрожал от ярости. То же – Форрестер. Но ничего не помогло. Мы оставили свою еду на столах и собрались во дворе.
– Вы, недостойный, жалкий сброд! – поносил нас чех на чем свет стоит, когда мы все стояли в строю. – Вы даже друг у друга воруете, свиньи!
Я понятия не имел, о чем он толкует. В растерянности, но и с некоторым любопытством я ожидал, что будет дальше. Втайне я все же надеялся, что мы сможем вернуться в столовую.
– Последний в очереди на раздаче не получил своего сыра, – пояснил инструктор. – Накануне мы всё точно пересчитали. Не может быть, чтобы одной порции сыра не хватило!
Он умолк на какое-то время, затем, приняв грозную позу и уперев руки в бока, бросил нам:
– Один из вас украл этот сыр!
И какой только идиот мог на такое пойти, подумал я про себя. Здесь все нормировано, за всем ведется наблюдение. Это бы сразу заметили. Абсолютно глупая затея.
Тем временем, к нам подошел венгр и приказал опустошить свои сумки.
У меня, как и других, при себе ничего не было, и я поднял в воздух пустые руки. Он внимательно следил за нами.
– Если мы ничего не найдем, каждого из вас обыщут, – пригрозил он. – Это вам не понравится.
А что было бы, подумал я, если бы вдруг выяснилось, что кто-то ошибся при распределении продуктов? В конце концов, инструкторы ведь тоже ошибаются, хоть и считают себя непогрешимыми во всем. Я продолжал размышлять на эту тему, когда вдруг один из рекрутов на другом конце строя вышел вперед. Он держал что-то в руке. Одним прыжком венгр оказался рядом с ним.
– Ага! – ликуя, закричал он. И тут же вырвал из рук рекрута – это был один из азиатов – кусок сыра, упакованный в полиэтиленовую пленку.
Не хотел бы я оказаться в его шкуре. Наказания, которые здесь назначали даже за незначительные проступки, были драконовскими. Пару дней назад я зашел в грязной обуви в умывальню, и это подарило мне добрых полторы сотни штрафных отжиманий – в моем нынешнем состоянии далеко не пустяк.
Однако, от физической закалки вор на этот раз явно был избавлен. Вместо этого он стоял сейчас перед строем всего взвода. Лицом к нам. Я едва его знал. Малозаметный китаец, особо не искавший ни с кем контактов. Стоя перед строем с виновато потупленным взглядом, он казался неуклюжим. Чех за-шел в главное здание и вышел оттуда со стулом.
– Садись! – приказал он китайцу.
Вслед за этим из кухни появились двое. Они притащили большой котел с остатками супа и поставили его перед китайцем на землю. Когда аромат достиг моего носа, чувство голода вернулось ко мне со страшной силой.
Венгр всунул в руку китайца ложку со словами: – Ты голодный. Ешь!
Китаец не сразу понял, чего от него хотят, и замешкался.
– Ешь! – заревел чех.
Китаец недоверчиво зачерпнул суп своей ложкой один раз, потом другой. Выбора у него не было. Но это было не всё. Венгр принес из кухни соль, перец, жгучий соус Табаско, сахар, карри и как следует сдобрил ими блюдо.
– Приятного аппетита! – произнес он с дьявольской ухмылкой на лице.
Зрелище было мучительным, но дальше стало еще хуже. Чех приказал всем нам принять упор лежа и отжиматься до тех пор, пока китаец не опустошит кастрюлю. Я весь кипел внутри от негодования и разочарования из-за такой несправедливости. Не вора наказывали, а меня. Всех нас! Гравий больно впивался в мои сжатые кулаки. Отжимаясь, я не отрывал взгляда от чавкающего китайца. Он оголодал не меньше, чем мы, и несмотря на обильную порцию соли и перца, жадно поглощал густой суп. Во всяком случае, поначалу.
Инструкторы молча стояли рядом и смотрели на него. Затем один из них пошел по нашим рядам, награждая нас тычками ноги в спину. Мои плечи адски болели, и я всякий раз прилагал отчаянные усилия, чтобы отжаться от земли. Уже через пару минут еда явно стала тяготить китайца. Он больше не мог есть, но в кастрюле еще что-то оставалось. В какой-то момент он застонал и с лицом, искаженным от боли, схватился за свой живот. Тогда чех ударил его сапогом в спину. Ложка выпала у него из рук.
Венгр с пунцовым лицом заорал на него: – Вперед, на холм!
Затем повернулся к нам: – Всех касается!
Кривясь от боли, я встал на ноги и побежал. Увидел Форрестера. Тот тоже бежал через наш плац. Штромберг последним достиг тропы и пристроился в хвост нашей группы. По пути наверх я обогнал того китайца. Тот бежал, тупо глядя прямо перед собой, но не слишком спешил. Он держался за свой живот, из его носа текла кровь. Я с ненавистью посмотрел на него, пробегая мимо.
На пути вниз я вновь его встретил. У него появился синяк под глазом, и его рвало.
Меня вдруг зашатало. Я не мог понять, в чем дело, и едва передвигал ноги. Мышцы свело судорогой, и я почувствовал, что вот-вот упаду в обморок.
«Черт возьми, соберись!» – тихо выругался я про себя.
И никто иной, как венгр, спас меня:
– Marchons – шагом марш!
В состоянии полного изнеможения идти строем было легче, чем бегать по холмам. Мы оказались на дороге, которая вела через густой лес. Штурмовать высоты было уже не нужно, и я смог немного прийти в себя. Теперь от меня требовалось лишь одно: вовремя ставить одну ногу впереди другой. Это происходило почти автоматически. Мы маршировали строем, рядом со мной тащился Робиньо. За все время нам не встретился ни один человек, не проехала мимо ни одна машина. В самом деле, богом забытое место.
Пока мы таким способом преодолевали километр за километром, постепенно стемнело. Мне при-шло в голову, что в это время обычно раздавали ужин. И снова облом с едой. Во мне нарастало отчаяние. Сегодня вечером я чуть было не опрокинулся в обморок на том самом холме. А как выдержать следующий день без кормежки?
В таком состоянии мне бы добавила мужества улыбка Робиньо. Парень в любой ситуации находил что-то позитивное, и ему всегда как-то удавалось смеяться. Но в темноте я не мог увидеть лица своего товарища, шедшего где-то рядом. Никто не произносил ни слова. Слышен был только звук наших шагов по асфальту, да изредка чей-тор кашель.
Когда несколько часов спустя мы, измотанные до предела, добрались наконец до лагеря, я без сил повалился на свою раскладушку. Другим было не слаще. Марш-бросок с многочасовым пением в строю остался позади, но никто не разговаривал. Мы не имели сил говорить. Для меня невероятным усилием оказалось стянуть с ног сапоги и развесить на спинке кровати для просушки свои носки.
Ночью, после того, как выключили свет, я вдруг услышал чье-то всхлипывание, а затем и настоящий плач. Этот плач взрослого мужчины сильно меня покоробил. В нем слышались отчаяние и абсолютная беспомощность.
В последний раз в моих глазах стояли слезы много-много лет назад. Сейчас уже не помню причину, но одно помню точно: тогда рядом не оказалось никого, кто бы мог меня утешить.
Мне было жаль этого парня, но преодолеть себя он должен был сам.