Чулан желаний

     Когда я подходил к черному входу в свою квартиру, на пороге стояла худенькая пожилая женщина в светлом плаще. Из-под кружевного платка на меня смотрели кроткие бесцветные глаза.
     -- Вы ко мне? – обратился я к ней, доставая ключи.
     -- А вы дантист? – кротко парировала дама.
     Я терпеть не могу такого названия моей профессии. «Дантист» ассоциируется у меня со словом «садист», которым назвал меня как-то один из пациентов.
     -- Я стоматолог, -- ответил я, сдерживая раздражение, -- но дома я не принимаю.
     Услышав подобный тон, дама как будто бы исчезла, растворилась. Но, как только я приоткрыл дверь, она словно дуновение ветерка просочилась в квартиру.
     -- Мадам, мадам, -- поспешил я за нею, -- я ж вам объяснял. Я пришел домой только из-за того, что позвонили соседи и сказали, что в квартире слышен запах газа.
     -- Не волнуйтесь, -- сказала старушка уже вполне твердым голосом. – Это я звонила.
     Она совершенно преобразилась. В ее фигуре появилась уверенность. Скинув на плечи платок, она смотрела твердо и уверенно.
     -- Вы обманули нас, когда покупали эту квартиру, -- заявила она, осматриваясь в коридоре.
     -- Позвольте, позвольте, -- опешил я от такой наглости. – Я приобрел  эту квартиру в риэлтерской фирме и очень даже не за малые деньги.
     На самом деле я долго искал именно подобную квартиру. На первом этаже с черным входом, чтобы открыть здесь лечебную практику. Недавно эта возможность представилась. Квартира была действительно

прекрасная. В старом дому. Четырехкомнатная с высокими потолками. Я отдал за нее все сбережения, взял кредит.
      Но, похоже, старушку это мало волновало. Она открыла дверь в первую комнату, где я и собирался оборудовать свой кабинет.
     -- Вы знаете, что здесь на четырнадцати метрах в течение двадцати лет жила семья из четырех человек, -- начала она, немало не заботясь, интересно мне это или нет. – Прелестные дети, мальчик и девочка. Мать труженица, да и отец не лоботряс – золотые руки. Вот только пил. Бывало, как напьется, просится к себе в деревню. Душно ему было, истоптано в городе. В период меланхолии и повесился вот здесь, на трубе над входной дверью. Висит в дверном проеме. Худенький, в пиджаке не росту, словно ощипанный цыпленок с поломанной шеей.
     Я представил эту картину и замахал на незваную гостью:
     -- Вы что напугать меня вздумали? Страхи рассказываете. А в следующей комнате Отелло задушил Дездемону.
     -- Нет, здесь скорее обитала леди Макбет. – Уже принимая роль гида, продолжала старушка, открывая уже другую дверь. – Здесь жил снабженец, величавший себя экспедитором. Это была самая большая комната в квартире. Экспедитор с женой даже могли позволить купить пианино для своей единственной дочки. Звуки, которые она издавала на этом инструменте, подозреваю, стали одной из причин трагической меланхолии повесившегося соседа.
     Вскоре загрустил и глава семейства, влюбившись в молоденькую продавщицу. Экспедиторша ничего не придумала лучше, как отравить себя и изменника. Но сделала она это, как все в своей жизни, бесталанно. Они остались живы, но неделю дежурили у дверей туалета, сменяя друг друга.
     -- Все это очень интересно, -- я попытался на этом закончить затянувшийся визит. – Только я не пойму, зачем вы это мне рассказывайте?

     Старуху, по-моему, вообще не интересовало, слушаю я или нет. Она уже находилась в следующей комнате.
     -- Здесь всегда были задернуты шторы, и стоял полумрак. Бабке, которая здесь проживала, было, может, сто лет. И была она, чуть ли ни современница и соратница Ленина. Во всяком случае, дни она проводила или на собраниях, или за чтением сочинений своего кумира. Особенно она любила воспоминания о Ленине. Готовя себе на керогазе на общей кухне неизменную пшенную кашку по утрам, она говорила:
     -- Владимир Ильич в заграничных скитаниях вел очень скромный образ жизни. На завтрак у него было только сосиски и кружка пива.
     Сосед, с похмелья, смогча воду из чайника, завидовал:
     -- Вот бы мне такую скромность! Ленин, почитай, пол века, как помер, а мы все никак не достигнем, чтобы на завтрак пиво с сосками.
     Я не знал, что мне делать? Взять старушку в охапку и выставить за дверь? Но сдержал себя, тем более, что осталась только последняя комната – наша с женой спальня. Войдя туда, бабулька вскрикнула и завалилась на кровать, успев даже подобрать ноги.  И  тут же заохала, запричитала,  прося  воды.  Когда  со стаканом я вернулся из кухни, моей гостьи и след простыл. Заглянув в другие комнаты, приметив, на всякий случай, не пропало ли что, я решил, что она ускользнула из квартиры так же легко, как и в нее попала.
     Но не тут-то было. В коридоре я услышал толи стон, толи всхлип. Напротив нашей спальни была дверь в чулан, который я намеревался приспособить для хранения расходных материалов и необходимых мне для врачебной практики инструментов.
      Когда я включил в чулане свет, то увидел мою взбалмошную гостью, отрешенно уставившуюся куда-то в стену.
     -- Петя получил эту комнату от завода, когда мы только поженились. Он был рационализатор, -- начала она рассказывать, не обратив внимания ни на свет, ни на мое присутствие. – Мы спали на полу на

одних матрацах. Зато много путешествовали. Петя любил фотографировать. Не знаю, как, но он выторговал у соседей этот чулан и печатал здесь свои снимки. Однажды я вошла к нему. В чулане пахло водой, сладкой солью.  Горел красный фонарь. Он показал мне, как из темноты в ванночке с раствором рождалось вновь  только что пережитое нами: море, Кавказские горы. Потом он вдруг обнял меня, начал целовать так страстно, так нежно. Это были лучшие наши минуты. Я не надеялась, что вы сохраните наш чулан.
     Старушка замолчала, и не решался ее тревожить. Потом она вдруг неожиданно бодрым голосом воскликнула: -- А выпить у вас что-нибудь найдется?
     Мы прошли на кухню. Я предложил вина или коньяка. Она тоном загулявшей куртизанки бросила: -- Коньяку! И тут же исчезла.
     Больше моей таинственной гостьи я не видел, но иногда, открывая чулан, мне представлялась ее худенькая фигура. Она смотрела куда-то и ожидала, как из темноты, сначала расплывчато, а потом все отчетливее проявится что-то дорогое и дальнее.