Садык

                Памяти моего дяди Александра Тищенко

     В детстве летние каникулы мы с братом проводили у дяди Саши -- брата нашей матери. Работал он бухгалтером в совхозе "Победа". Было это  на юге Киргизии, в благодатной Ферганской долине. Дядя Саша был инвалидом. Ему, восемнадцатилетнему пареньку, в первом же бою на фронте снарядом оторвало ногу. Нам, пацанам, это казалось несправедливым: ведь он даже не успел выстрелить в сторону врага. Но слова дяди Саши о том, что, если этот снаряд не попал в кого-либо из его товарищей, значит, они смогли отомстить за его ногу и за его молодость, расставили все на места в наших мальчишеских головах.
     У дяди Саши было два сына-двойняшки -- одногодки моего старшего брата. С малолетства им приходилось помогать матери по хозяйству. Главной их обязанностью был уход за коровой. Накормить, вычистить хлев, а летом выпасти и заготовить корма.
     Утром нас будило потрескивание бабушкиного сепаратора и чириканье воробьев под стрехой дома. На завтрак обычно было кислое молоко, которое скатывалось в глубокие миски слоями, как ледник с горных вершин. Я наливал туда тонкой струйкой янтарный мед, напоенный душистыми цветами  высокогорных альпийских лугов, где стояла пасека дяди Саши. Бабушка отрезала большими ломтями белый пушистый хлеб с золотистой корочкой, который она пекла в русской печи. Такой вкуснятины я не ел больше никогда в жизни!
     Потом, пока не разогрелось нещадное южное солнце, мы шли в сад. Главным богатством совхоза "Победа" был именно сад. В то время он казался мне огромным, как лес. Здесь росли обычные яблони и вишня, но рядом плодоносили персики, урюк, алыча, айва. Особой же гордостью совхоза был виноградник. Крупный, с голубиное яйцо,

отражающий солнце яхонтовый "бычий глаз". Продолговатый "дамский пальчик", сквозь нежную кожуру которого на солнце просвечивались семена. Красный и белый кишмиш, от которого слипались уста.
     Выращивались здесь и винные сорта. В совхозе был свой небольшой винный заводик. И мы, пацаны, свободно могли подойти к прессам, когда здесь выжимали ягоду, подставить полулитровую банку и пить свежий сок, процеживая сквозь зубы твердые косточки.
       Сад был для нас и местом игр, и местом отдыха. Здесь между оросительными канавами росла сочная трава, которая после покосов отрастала  несколько раз за лето. Пока мои старшие братья заготавливали сено, я должен был пасти корову. Мне показывали место, я булыжником забивал металлический колышек, и привязанная к нему корова ходила по кругу. Затем я переводил ее на свежую поляну.
      Когда наступала звенящая жара и корова, продолжая жевать, заваливалась где-нибудь в тенечке, мы с братьями убегали  на протекающий рядом оросительный канал Савай, который брал начало где-то в горных ледниках и питал влагой окружающие его поля и сады. Когда на солнцепеке замирало все живое, только наши визги и всплески воды разрывали сонную тишину. Вечером мы играли в казаки-разбойники в саду и чуть живые заползали на сеновал, где под отблеск многозвездного южного неба мгновенно засыпали.
     Вечерами в гости к дяде Саши часто приходил киргиз Садык. Это был высокий жилистый человек с лицом цвета обожженной глины, испещренным крупными и глубокими морщинами. Дядю Сашу киргизы уважали за то, что он был "начальник" и хорошо знал их язык.  Они с Садыком медленно пили зеленый чай из мелких пиал и о чем-то разговаривали на киргизском языке. Уходя, Садык всегда прикладывал


правую руку к груди и, раскланиваясь в сторону всех присутствующих, произносил: "Рахмат. Хоп майли". Спасибо. Все хорошо.
     Садык тоже воевал, и война отняла у него левую руку. Но я видел, как он здоровой рукой и этим обрубком чуть выше локтя, стоя по колени в воде, работал кетменем на рисовых чеках, как ловко орудовал косой.  Работал Садык объездчиком. На коне охранял сад.  На поясе у него всегда висел узкий киргизский нож с инкрустированной ручкой, а из-за голенища сапога торчала камча. Рассказывали, что именно этой камчой, сидя на коне, одной рукой он разогнал целую банду воров, пытавшихся залезть в сад.
      Вскоре это лицо и эта камча будут мне сниться. Однажды, привязав корову, я, утомленный ночными играми и ранним подъемом, уснул в саду под сенью деревьев в утренней прохладе. Разбудил меня щелчок камчи по земле рядом со мной и непонятные суровые слова, произнесенные сквозь желваки. Лицо Садыка, наклонившегося надо мной, на фоне поднявшегося солнца казалось совершенно мистическим.
     Оказывается моя корова, воспользовавшись тем, что я слабо забил колышек, соблазнилась сочной травой в винограднике и, естественно, ее тучные бока и глупые копыта изрядно попортили лозу. Это для Садыка было святотатством!
     Со скоростью, которой позавидовала б горная серна, бежал я от этой страшной камчи. Я прятался в сарае до самого вечера, пока ни увидел Садыка, приведшего корову в наш двор и о чем-то говорившего с дядей Сашей. Кончилась моя проделка тем, что меня не пускали в сад, который я обидел своей ленью и невниманием.
     Целый день мешал я бабушке, возившейся по хозяйству, или болтался по поселку, обходя стороной только контору совхоза и конюшню, где мог встретиться с Садыком. Томясь от безделья, я улегся в тени сарая, у его глухой стены. Сарай был построен из самана и покрыт соломой и здесь, под стрехой, нашли себе пристанище несколько семей воробьев.

     Меня занимало, как родители без устали таскали в гнездо каких-то букашек, а прожорливые желторотики отчаянно дрались за лакомство.
Вдруг я увидел, как целая свора воробьев сбилась в каком-то неимоверном танце и гомоне у края крыши. Вскоре я рассмотрел причину такой птичьей вакханалии. Это была большая южная гадюка.
     Нисколько не обращая внимания на взрослых птиц, она подползла к гнезду и, не спеша, проглотила всех птенцов, при этом длинное тело ее стало выглядеть так, будто его поочередно набивали шариками от пинг-понга. Мои братья часто убивали гадюк и даже делали из их кожи ремешки. Я решил, что тоже должен спасти несчастных воробышков.
      Я принес лестницу, взял палку и полез на встречу змее. Гадюка отчаянно сопротивлялась моему стремлению помешать ее трапезе. Она сделала резкий выпад и я, рефлективно отклонившись, чтобы удержаться на лестнице, ухватился рукой за стреху. Змея тут же нанесла еще один удар. Скатившись вниз, я увидел чуть выше запястья две маленькие точки -- след гадюжьих зубов.
     Когда с вытянутой рукой я прибежал к бабушке, она, причитая и охая, туго перевязав тряпицей руку выше укуса, потащила меня в контору. Узнав о случившимся, дядя Саша, теряя костыли и хватаясь за дверной косяк, прыгая на одной ноге, выскочил на крыльцо и начал звать Садыка.
    Киргиз молча посмотрел на протянутую бабушкой мою руку. Затем, нагнувшись, намертво зажал ее своей культей, а правой рукой выхватил нож и его кончиком сделал тонкий надрез вдоль укуса. Я не успел, ни почувствовать боли, ни испугаться, как он схватил губами мою рану и начал отсасывать кровь, мелко сплевывая на землю.
     Затем Садык вывел из конюшни уже оседланного коня, ловко вскочил в седло и, перегнувшись, легко поднял меня одной рукой и посадил впереди себя. Обрубком левой руки Садык крепко прижал меня к своей


груди, а правой стеганул коня. От горячей груди Садыка пахло конюшней и изнывающим от жары садом. Всю дорогу до райцентра он
что-то говорил на своем языке. Я понимал только: "Хоп майли. Хоп майли".
     Через два дня из больницы   забирать   меня   приехали   на   бричке   дядя  Саша  и Садык. Бричка была заполнена какими-то покупками, которые они успели сделать в райцентре. Дядя Саша правил лошадью, а Садык повернулся ко мне. Впервые я увидел его улыбку. От этого его лицо заблестело, как начищенный самовар. Он протянул мне сахарного петушка на палочке. В другом случае я бы брезгливо отвернулся от такого подарка: "Что я маленький?". Но Садык цвел и приговаривал: "Хоп майли. Хоп майли", и я протянул руку.